guilty pleasure

Чан — очень внимательный и заботливый лидер. Он знает обо всём, что происходит с его подопечными, в той или иной степени суёт нос во все их дела, чтобы помочь, поддержать и уберечь от ошибок и переработок. Чан действительно очень внимателен к своим деткам. Джисон иногда подкалывает его предложениями обзавестись мамой, потому что быть отцом-одиночкой так непросто. Чан на это советует не говорить глупости, а просто вести себя нормально, чтобы не доставлять лишних хлопот, но Джисон был бы не Джисон, если бы смиренно послушался. Впрочем, от него проблем действительно не так много, всё, что его занимает, это музыка и Ли Минхо, которого, в свою очередь, интересуют только Хан Джисон и кошки. На самом деле, они все очень стараются не усложнять жизнь затраханному в край Чану, старательно учат хорягу, приходят домой вовремя, не напиваются в общественных местах и никак себя и друг друга не дискредитируют. По возможности. Чан благодарен им иногда до слёз. Один, сам по себе, он бы всё это не вывез. Все эти бесконечные репетиции, меняющееся расписание, записи, концерты, папарацци, чёртов диспач, сасены, прямые эфиры, диеты, Феликс, который до сих пор ежедневно находит причину пореветь, недосып, качалка, доставучее вдохновение, настигающее в самый неподходящий момент, Япония, тоска по дому… список внушительный и растёт, кажется, с каждым днём. Благо, кое-какие дела действительно можно доверить Джисону или тому же Минхо, если его отпускают кошки, поэтому иногда Чан позволяет себе хоть немного расслабиться. И не так, чтобы его насыщенная, яркая, вымечтанная и честно заслуженная жизнь преподносила действительно неожиданные сюрпризы, и это тоже очень радует. Твёрдая почва под ногами для лидера хоть и номинально послушной, но всё же оравы совсем юных детей, важна как ни для кого. Ага. Да-да. Никаких сюрпризов. Чан действительно очень внимательный и заботливый человек, и не только лидер, но и друг, и старший хён. Он знает о своих детях, кажется, всё, что только можно, поэтому любую выходку может предсказать с той или иной долей вероятности, заранее зная, как разгребать последствия. Ага. Да-да. Никаких сюрпризов. Бан Чан знает Феликса добрых пару сотен лет, между ними, наверное, немного особенная связь, ведь они земляки и оба вверх тормашками, к тому же, у Чана есть младшие брат и сестра, и он с детства привык быть старшим, утешать, утирать слёзки и убедительно обещать, что всё будет хорошо. Феликс — то ещё дитё, даром, что басит, как гризли и кокетничает так, что выноси святых. Феликс Ли — дитё, наивное и нежное, Чан знает его, как облупленного, и, в большинстве случаев заранее знает, из-за чего тот опять грустит, злится или обижается. Феликс для Чана — как открытая книга, заученная наизусть, до последнего знака препинания. Никаких сюрпризов. Никаких. После очередного танцевального класса Феликс задерживается дольше, чем остальные, и Чану приходится идти за ним, чтобы забрать, даже если придётся применять силу. Феликс немножечко максималист, и даже если умрёт от усталости — не заметит этого, только расплачется опять. По пути Чан покупает самый сладкий из возможных лимонад со льдом в высоком пластиковом стакане, как приманку. С небольшим угощением шанс выманить Феликса на не самый свежий июньский ночной воздух немного выше среднего. — Смотри-смотри, — басит Феликс, сияя счастливой улыбкой, когда Чан входит в зал. — Я придумал сам! Мне кажется, очень здорово получилось! Посмотришь? Хах, словно Чан мог бы отказать. Он садится на пол в углу зала, мягко улыбается с кивком и таким привычным между ними «конечно, Ликси». Первых секунд тридцать всё идёт своим чередом — Феликс танцует, смешно взъерошенный и чуть помятый на долгой тренировке, но потом, к концу сочиненного им фрагмента танца Чану вдруг хочется вскочить на ноги, замахать руками и крикнуть во весь голос «Эй! Мы договаривались без сюрпризов!». Конечно, он не вскакивает и не кричит — только несколько раз хлопает в ладоши, потом встаёт на ноги и протягивает запотевший стакан. — Тебе правда понравилось? — Конечно, — отвечает Чан, почему-то, на английском, тянет руку, чтобы потрепать по чуть спутанным высветленным волосам, но, в последний момент останавливает себя, и опускает руку. — Я всегда говорил, что ты потрясающе талантливый. Да, про талант и упорство Чан знал всегда, но вот про то, что у этого котёныша, о к а з ы в а е т с я, просто невероятно красивая задница, Чан понятия не имел. Вот честно-честно. Ни разу не обращал внимания. Ни единого разочка. Настолько хорошенькая, аккуратная и… чёрт возьми, соблазнительная, что Чану, ошалевшему от этого внезапного открытия, приходится сжать пальцами переносицу и сделать пару глубоких вдохов. — Ты чего? — Устал просто. Жарко. Не переживай, но пошли домой, лады? Феликс трещит, не умолкая, мешает в одном предложении корейские и английские слова, смеётся, чуть наморщив веснушчатый нос, то и дело обгоняет Чана и идёт спиной вперёд, чтобы смотреть ему в лицо. И откуда в нём столько энергии? Чан всю дорогу до дома молчит, только хмыкает согласно то и дело там, где это требуется, и просто рассматривает Феликса с какой-то новой, только что открывшейся ему стороны. То, что Феликс неприлично, убийственно, бесчеловечно, просто немилосердно красив — никогда не было тайной, даже когда он только появился в агентстве, и больше напоминал котёнка, минут пять назад открывшего глаза. Но сейчас Чан, шалея на ночной душной жаре, видит его, казалось бы, привычную красоту как-то иначе. Словно… Словно всегда красота Феликса была для него просто картинкой, а сейчас вдруг обрела плоть, объём, сок, жизнь. И это открытие не приносит и капли радости. — Ты вообще меня слушаешь? — Нет, — честно говорит Чан, и улыбается беспомощно и виновато. Феликс тут же сочувственно куксится и лезет обниматься, прямо здесь, посреди безлюдной улицы. — Бедный Крис, ты совсем себя измотал. Ты должен себя поберечь и хорошенько отдыхать. Если ты вдруг помрёшь, что я буду делать? Феликс пахнет дурацким дезодорантом «морской бриз», карамельно-ягодным лимонадом, воском для волос и немножечко, едва уловимой ноткой, пряным потом, и Чан сглатывает, не сразу соображая обнять в ответ. Впрочем, объятие длится совсем недолго: Феликс тут же рассыпается густым бархатистым смехом, отлипает и показывает язык. Розовый-розовый влажный язык. Я з ы ч о к. — Жарко обниматься, я к тебе чуть не прилип. Дома работают кондиционеры, и Чан выдыхает с ощутимым облегчением. Все остальные детки дома, а значит, можно позволить себе немного расслабиться. Уточнив, что еда на ужин заказана, Чан юркает в душ и долго стоит под прохладной водой, надеясь, что недавние открытия про чужую задницу смоются вместе с потом и пылью, не оставив после себя и тени. Господи Боже, если он есть — только вот этого не хватало. И не так, чтобы Бан Чан был идейно против какого бы то ни было сочетания людей, просто это же не просто «парень», это Феликс. Крошка Ликси, родной малыш, буквально выкормленный с рук. О родных крошках принято думать так, словно у них вовсе нет никаких задниц, как и прочих сексуально привлекательных частей тела. Потому что иначе — это уже как-то совсем не хорошо получается. Неправильно. Вот Джисон никогда Минхо не воспринимал, как «братика», как и Минхо Джисона. Они сразу… да, наверное, они с самого начала влюбились друг в друга, хоть до сих пор и делают вид, что всё это — не более, чем весёлая игра. Но сейчас всё абсолютно иначе, как раз так, как быть не должно, ни в коем случае. Бедный Чан, дела его тяжкие. Но холодная вода и полчаса полного одиночества приводят мысли в порядок, и Чан выходит из душа куда более расслабленным и спокойным. И даже принимает непосредственное участие в скромном балагане, который всегда сопровождает совместные ужины. Раздаёт указания, кому что делать, напоминает о завтрашнем расписании, и отправляется к себе в комнату. Может, получится часок почитать, чтобы окончательно расслабиться и отогнать от себя ненужные мысли. Впрочем, сегодня судьба к Чану не милосердна, и буквально через десять минут тишины, как всегда, без стука, в его комнату просачивается Феликс. — Спишь? — Нет, котик. Чан всегда говорит с ним ласково, но сейчас это привычное обращение кажется каким-то пугающе откровенным и лишним. Феликс улыбается широко-широко, прижмурив хитрые тёмные глаза, чуть наморщив смешной веснушчатый нос. Порядком отросшие светлые волосы убраны в неопрятный хвост на макушке, безразмерная футболка с изображением Пэрри-утконоса делает его визуально хрупким и малюсеньким. Чан скользит взглядом по длинным голым ногам, и мысленно стонет. Потому что это вообще что такое?! Он эти ноги видел сто тысяч раз, и трогал, наверное, не меньше, приклеивая бесконечные пластыри к разбитым коленкам и намазывая синяки заживляющей мазью. И ни разу ничего внутри не ёкало! Но сейчас отвести взгляд получается только усилием воли, и это действительно пугает. — Выглядишь напряжённым. Я отвлекаю? — Да нет, — врёт Чан, откладывая книжку на пол, забыв заложить страницу, и осторожно улыбается. — Ты чего хотел? Феликс — существо необъяснимое, вряд ли человеческое и не вполне мальчишеское. Он тут же строит самое милое выражение на лице, прикусывает пухлую нижнюю губу (мама миа!!!) и садится в изножье кровати старшего, сложив ноги по-турецки. — Я сегодня столько танцевал, что у меня каждая мышца гудит, — мурчит котёночность. — Сделай мне массаж? Вообще-то, это почти традиция между ними, но сейчас Чан буквально не готов прикасаться к золотистой коже, не готов быть н а с т о л ь к о близко. — Котик, я тоже сегодня измотался. Попроси Хёнджина, он никогда тебе не откажет. Феликс тут же куксится, молитвенно складывает ладони у груди и трагично заламывает брови: — Ну он слишком нежно делает, Крис! А я хочу сильно, как только ты умеешь. У тебя руки вон какие, ну Крис, ну хороший, ну пожалуйста. Выговаривая всё это, Феликс подаётся вперёд, встаёт на четвереньки, а через пару секунд бесцеремонно растягивается на кровати животом вниз. И смотрит умоляюще и нагло одновременно, повернув голову на бок. — Ну пожалуйста-пожалуйста. Если бы в Чане было чуть меньше долготерпения и любви, он бы послал это наглое кошкино отродье ко всем чертям, выставил бы за дверь и велел подумать над своей скромностью… но, как говорится, «если бы, да кабы». Когда Чан, смиренно вздохнув, выбирается из-под одеяла, чтобы Феликс смог лечь нормально, тот выгибается, каким-то неуловимым движением стягивает с себя футболку, и предстаёт перед несчастным лидером в одном белье. Аккуратная, мультяшно округлая, бессовестно очаровательная попа, обтянутая лавандовой тканью брендового белья, оказавшаяся в его постели, кажется Чану чем-то невероятным, но и самым прекрасным. Феликс скидывает подушку на пол, устраивается удобнее и, за каким-то драным горячим чёртом, приподнимает бёдра, качнув ими из стороны в сторону. И опять свои губы ужасные кусает, это же просто запрещённый приём. — Хватит кокетничать, — строго требует Чан, и кое-как перебарывает приступ паники, когда устраивается на золотистых и тоже невозможно округлых бёдрах чуть ниже лавандового мракобесия. — Не доводи до греха. Феликс никак этот указ не комментирует, но тихонько сладко стонет, когда Чан вжимает умелые пальцы в напружиненные мышцы шеи и плеч. Святая дева Мария и Архангелы Господни, дайте сил. Чан делает массаж, не задумываясь: руки действуют на автомате. Плечи, рёбра, прогнутая поясница — Чан просто смотрит на всё это и мысленно скулит. Ну откуда что берётся?! Ещё сегодня утром Феликс казался ему прирученным котёнком, любимым братиком, членом его команды, и не более того. Пару дней назад он точно так же разминал эту стройную гибкую спину, и ничего в нём не шевелилось, особенно — в глубине живота. А сейчас?! Что это за проклятие? — Ай, — нежно выстанывает Феликс, опять приподнимая свои чёртовы бедра, и Чан сглатывает совсем не тихо, глядя на изящную впадину копчика над плотной резинкой белья. — Тут больно. — Потерпи, — говорит кто-то чужой чужим голосом через рот Чана, заставляя его руки снова и снова вжимать пальцы в мышцы поясницы. Если честно, так хочется потрогать. Просто прикоснуться, хоть разочек, чтобы удостовериться — попка на самом деле вот настолько хорошенькая и ладная, по форме просто идеальная для ладоней. Голова идёт кругом. Феликс послушно терпит, постепенно расслабляясь в каждой мышце, только сопеть сладко и постанывать от удовольствия никак не перестаёт, от чего бедняге Чану хочется скулить и плакать. И дать по этой заднице так, чтобы малыш обиделся и больше никогда, н и к о г д а не думал просить ни о чём подобном. Он даже поднимает правую руку, замахиваясь, но ладонь опускает на упругую ягодицу мягко и очень нежно, осторожно. И, чёрт возьми, это лучшее ощущение из всех, что Чан когда-либо испытывал. Феликс тихо хихикает, Чан промаргивается и убирает руку, возвращаясь к уже совершенно расслабленным плечам. — Ты меня потрогал. — Естественно. Знаешь, весьма проблематично делать массаж, не прикасаясь. — Нет, Крис, — гудит исчадие ада, довольно прижмуриваясь, — ты п о т р о г а л меня за попу. Я почувствовал. Чану кажется, что он умирает на месте, сгорает со стыда, от невыносимого ужаса перед собственной слабостью. Но он заставляет себя воскреснуть и усмехнуться: — Я уже просил, Ликси, хватит со мной кокетничать. — Ладно-ладно, папочка, только не сердись. Феликс всегда легко поддаётся и совершенно спокойно слушается Чана, вот что удивительно. И сейчас же перестаёт кусать губы и глядеть чертовкой, лежит спокойненько. — Сразу бы так. — А ты уже целовался? Вообще-то, непосредственности Феликса Чан уже давно не удивляется. Тот всегда задаёт вопросы в лоб, не задумываясь о такой глупости, как мнимые приличия. Если ему что-то хочется узнать, он выудит эту информацию любыми способами. Даже Джисон, который вообще не знает, что такое «совесть» и «личные границы» иногда жалуется, что Ликс задаёт слишком откровенные вопросы. Поэтому отмахиваться бесполезно, Чан это прекрасно знает. Феликсу проще дать, чем объяснить, почему нет. — Целовался. — И как? Понравилось? Чан улыбается. Наваждения — наваждениями, но Феликс Ли до того трогательный и наивный ребёнок. — Понравилось, конечно. Это весьма приятное занятие. Феликс надолго замолкает, даже не капризничает, что Чан давно закончил сеанс массажа и слез с его бёдер, усевшись спиной к стене. А потом вздыхает как-то возмущённо: — А мне — не очень понравилось, — выговаривает он, перекатывается на бок и смотрит на Чана так, словно это его вина. — Мокро, глупо и скучно. Совершенно не понимаю, что все в этом находят. Феликс похож на абиссинскую кошку, золотистую и гибкую, породистую и знающую себе цену, но ещё не выросшую до конца, а от того чуть нелепую. Чан смотрит на него с нежностью, но только в лицо. Потому что смотреть на его грудь с розовыми сосками, подтянутый живот и соблазнительные бедренные косточки просто невыносимо. — Может, ты не достаточно влюблён в того, с кем ты целовался? В груди резкой вспышкой начинает печь и кусаться неуместная глупая ревность. Чан сам себе её объясняет заботой и их близкой дружбой: обычно Феликс рассказывает ему всё на свете, в мельчайших подробностях, а тут о таком промолчал. — Вот ещё! — Феликс фыркает и хмурит светлые брови. — Вообще не влюблён, конечно. Я с Хёнджином целовался, нам обоим было интересно, как это происходит. Поцелуй по дружбе. Мы даже посмотрели видео на ютуб, как правильно это делать. Чан медленно поднимает руки и мягко трёт виски. Но улыбку сдержать не может, как ни старается: — Это… очень ответственный подход к делу, Ликси. — Чего ты смеёшься?! — Потому что ты очень милый. — Это не смешно! Я хотел научиться! Чан и понимает, что не смешно, но смеётся, тепло и совсем не обидно смеётся, прикрыв рот рукой, пока не получает изящной ступнёй в плечо. — Эй, Кристофер! — Прости-прости, — Чан делает вид, что ему больно и потирает плечо. — Конечно, не смешно. Что у Феликса в голове — не известно никому, даже ему самому, мысли в ней крутятся и складываются самым неожиданным образом. Оскорблённый в лучших чувствах обладатель самой очаровательной задницы в мире вдруг вскакивает, подхватывает свою футболку, показывает Чану язык, и выходит из его комнаты, забыв закрыть за собой дверь. Дело обычное, ничего такого: Феликс часто обижается, но всегда очень быстро отходит. Он вообще целиком и полностью состоит из эмоций, и никогда не даёт себе труд сдерживать свои порывы. Психологи говорят, что это очень полезно. Чан снова остаётся один, и долго-долго смотрит на свою правую ладонь, растворяясь в тишине. Феликс же был прав, Чан его п о т р о г а л. Впервые в жизни вот так взял и потрогал человека, не спросив на то разрешения. Да ещё и кого?! Боже, это же буквально ужасно. Может, ему действительно не хватает секса в жизни, раз в голову лезет подобное непотребство про самых близких? Может, стоит завести привычку сбрасывать напряжение в собственный кулак, хотя бы, чтобы в голове пояснее было? А то что, как святоша, ей-богу. Точнее, как дурак последний. Чан долго-долго сидит так, сосредоточившись на собственном дыхании, чтобы успокоиться. Чтобы прогнать из головы воспоминания о гибкой золотистой кошке, лежащей в его постели и, кажется, совершенно не возмущённой неуставными прикосновениями. Если смотреть правде в глаза — Кристофер Бан готов душу прозакладывать всем дьяволам, чтобы получить возможность потрогать самую прекрасную во вселенной попу, хотя бы через бельё. Только нормально потрогать, всласть, с чувством, неторопливо, запоминая каждый момент. Ох, Господь и все Ангелы его, что ж это такое. Промучившись ещё с полчаса тяжкими своими мыслями, Чан решает, что и правда стоит себя немного расслабить. Но этой светлой мысли не суждено сбыться, потому что ровно в тот момент, когда он укладывается удобнее и собирается приспустить бельё, дверь в его комнату снова бесцеремонно распахивается. Но тут же со смачным хлопком закрывается, а через мгновение горячий и, кажется, очень расстроенный Феликс усаживается Чану прямо на бёдра, благо — поверх одеяла. Благо, одетый в свою огромную футболку. — Ты меня обидел, — выдыхает Феликс Ли, напрочь забыв о корейском, и смотрит, нахмурив брови. Он не обижен. Он очень сердит. — Ну я же извинился, котик. — Не котькай мне. — Прости, пожалуйста, Феликс. Злится Феликс очень неумело, он в целом совершенно добродушный, и сейчас Чан, не привыкший к таким обстоятельствам, немного не знает, как себя вести. — Ты бесишь. — Ну как мне загладить свою вину, крошка? — Не крошкай мне. — Хорошо, Феликс. — Ты меня потрогал! Не отпирайся, я же знаю, что ты специально меня п о т р о г а л. Чан краснеет удушливой волной, и даже жмурится коротко, потому что совершенно не знает, как оправдаться. А Феликс смотрит, глазами сверлит, и явно очень сильно ждёт. — Признавайся. — Да, — Чан смиренно опускает взгляд, достает руки из-под одеяла и кладёт их перед Феликсом так, чтобы тот не опасался за рецидив. — Да, Ликс, потрогал. Прости, пожалуйста. Не успел себя остановить. Феликс, кажется, чуть успокаивается, но всё равно остаётся очень напряжённым. — Зачем ты это сделал? — Я… не «зачем», а «почему». Потому что ты очень красивый. — Ты всегда хотел меня трогать? — Нет, только сегодня. Ликс, я… Договорить Чан не успевает, потому что абиссинская кошка снова вспыхивает и выпускает когти. В прямом смысле слова: вжимает ладони в разгорячённую грудь своего обидчика и сгибает пальцы. — Ты свинья, Кристофер Бан! Феликс действительно злится, и он очень расстроен, и, кажется, разочарован. Чан смотрит на его лицо в жёлтом свете ночника, на сведённые светлые брови, тёмные веснушки, выбившиеся из хвоста пряди чёлки… И вдруг понимает всё, абсолютно всё: и почему Ликси злится, и что стоит сделать прямо сейчас. Он вытягивает руки, скользит горячими ладонями по округлым коленкам, вверх по напряжённым бёдрам, и, наконец, сжимает пальцами округлую, упругую, неприлично очаровательную задницу, прижимая её к себе. Феликс тихо выдыхает, но не спорит и больше не сердится, только глазами хлопает удивлённо. И да, Феликс — малыш и выкормленный с рук котёнок, которого Чан знает, как облупленного и которому доверяет, как никому, но сейчас становится очевидно, что именно его, в непосредственной близости, в собственной постели, в своих руках и не хватало для полного счастья. И может Чан и мог ошибиться, но Феликс прогибает поясницу, поддаваясь сильным рукам, и смотрит уже совсем не так, как раньше. Совершенно по-особенному. — Наклонись, пожалуйста, Феликс. — Не феликсай мне. — Ликси, — Чан улыбается как пьяный, — крошка. Зайка. Котик. Наклонись, пожалуйста. За свой единственный раз целоваться Феликс так и не научился, и Чана эта мысль очень греет из самой глубины груди. Он научит. И целоваться, и ласкаться, и быть самым любимым. Всему на свете научит. — С тобой совсем по-другому целоваться, — мурчит котёночность, устраиваясь под боком и явно не собираясь ночевать в своей комнате. — Всё дело в чувствах, котик. — Хорошо, что я пришёл с тобой ругаться. А то кто знает, сколько бы ещё ты тупил. Феликс спит сладко-сладко, прижимается всем телом и улыбается во сне. Такой горячий, ласковый и удивительно уместный в узковатой для двоих постели. OWARI