Попал

      Скара клубок дыма сигаретного выдыхает, наблюдая как он развеивается в воздухе не оставляя после себя ни следа. Руки до жути мёрзнут, но дискомфорт причиняет далеко не зимний мороз, в последние сутки разыгравшийся не на шутку. Виновник торжества — чувство, когда и вдох нормальный не сделать, всё внутри сдавливает в неприятный ком, жжёт и колется, не давая жить нормально. Подавленные эмоции — они душат, рвут и мечут изнутри, а он и слова сказать не может. просто терпит этого всё. А ради чего?       Копается у себя в голове, обдумывает всё тщательно, а после ради своего же блага решает не думать.       Потому что чувства новые, совсем ранее неизведанные сердцем мальчишеским, что внезапно желание будит сказать запрятанную истину самому себе, но никак не приходит осознание, что конкретно, оседая горечью на кончике языка. Голова разными мыслями, забивается, понимание не приходит, а инструкция по собственной подноготной ещё не было изобретена — в конце концов, если он сам себя понять не может, то в силах ли кто-нибудь ещё?       Истины ради, умом он всё прекрасно понял, ещё с тех пор, когда Каэдехара впервые улыбнулся — ощущение настигло, наравне с тем, если бы Скара марафон пробежал, обходя китайскую стену по периметру, — подставив плечо дружеское и обещал всегда рядом быть, пока его собственноручно не выставят прочь. Только вот странник не верил.       Боялся. Ведь в жизни предавали его достаточно, чтобы он в полной мере осознал — каждый уходит, предает, ничего вечного в этом мире не имеется. Никто не будет тебя за просто так любить, никто не останется с тобой до последнего вздоха. Все люди, которым он когда-то доверял и дорожил, оставляли его с разбитым вдребезги сердцем и изломленными надеждами. Чего о других говорить, если родная мать отказалась от него, решив, что такое убожество не достойно внимания и звания её сына.       Скара боялся, но невзирая на страх и риск, впускал в свою жизнь светловолосого, который по частичкам и крупицам вписывался в обыденную рутину, не обжигаясь о холодность хозяина, видя в нём что-то большее и светлое, даже, возможно, лучше, чем на самом деле представлял из себя Странник. Сам же он позволял — неосознанно, постепенно, — хоть и ядовито разбитое сердце напоминало о себе.       Иногда хотелось сказать ему, чтобы Казуха остановился, ушел прочь и никогда больше не вспоминал о его существовании. Перестал так мягко улыбаться, улавливать все перемены в его настроении, относиться так по-доброму и смотреть с блеском в глазах — в такие моменты тот имел ассоциации с солнцем, и это было ещё тяжелее для восприятия, потому что если и сравнивать с чем-то Скару, то только с чёрным богом забытом пятном на изношенной старой футболке.       — Так и знал, что ты тут, — до ушей доносится до боли знакомый голос, и Скарамучча давится дымом от эффекта неожиданности. Смотрит с прищуром на друга, выглядя при этом комично, по крайней мере Казуха смехом заливается, и на пару с его порозовевшими щеками от мороза — картина получается на вес золота. Скарамучча думает, что это преступление, смеяться так искренне и красиво, что у него даже дыхание захватывает. Это противозаконно и нечестно, что это безобидное действие будит в нём целый спектр тёплых эмоций. — Давно тут стоишь?       Странник молчит, лишь кивает едва заметно, пока едкий дым вновь вдыхает в лёгкие, выдыхая постепенно и позорно отводя взгляд, потому что, о Архонты, сердце грозится выпрыгнуть из грудной клетки, настолько сильно начинает биться, что на периферии сознания происходит щелчок — Скарамучча попал. Причём по самое не могу, и сколько бы не отрицал наличие чувств, они пропадать не спешили. Кто там говорил, что если игнорировать проблему, то она исчезнет? Он готов лично плюнуть в лицо этому умнику, который распространяет до смешного ложную информацию.       — Язык проглотил? — Каэдехара хмурится для вида, и руки на плечо друга закидывает без лишних мыслей, а Страннику кажется, что температура на пару десятков градусов по Цельсию возросла. На самом деле она осталась такой же, какой была, и это просто обороты с сопливых романов, но это не отменяет факт того, что всё тело начинает пылать.       — Я ответил, — монотонно шепчет чуть охрипшим голосом, голову поворачивая в сторону источника всех бед и бессонниц, который даже не подозревает, как его присутствие влияет на бедного юношу. Зрительный контакт держит, немигающе смотря на Казуху равнодушным взглядом, пока внутри фейерверки взрываются от наплыва чувств.       Хочется сказать, что у него безумно красивые глаза, и он в один день боится в них утонуть и не спастись. Сказать, что его веснушки выглядят как созвездия, и каждую из них хочется пересчитать и рассмотреть детально. Сказать, что он одним своим присутствием будит в нём неописуемые чувства, с которыми он совершенно не в силах бороться, оттого и вновь взгляд отводит, лишь бы не испытывать всего этого.       Хочется выплеснуть все, что комом скопилось в области солнечного сплетения, потому что чувства неправильные и лишены рациональности — им не место в его мыслях, сердце, а тем более в жизни.       Но Странник так и не открывает свой рот.       — Знаешь, хочу тебе в чем-то признаться, — чужое волнение ощущается почти на физическом уровне, что у Скара неосознанно дыхание захватывает. — Только, — Казуха выдерживает недолгую паузу, но по ощущениям проходит целая вечность, прежде чем он начинает говорить снова. — Мне кое-кто нравится, — неприятно колется, будто кто-то дал удар поддых, но стоит отдать должное — на лице Странника не мелькает ни тени тех эмоций, которые он испытывает в эту минуту.       — Кажется, это взаимно, — несмотря на отсутствие реакции, Каэдехара продолжает свой монолог, потому что для них это дело привычное, потому что он даже и не подозревает, через что сейчас проходит его друг. — Это не девушка, — тяжёлый вздох из чужих уст вырывается, и светловолосый губы облизывает, нервно прикусывая — видно, боится как он отреагирует. Скарамучче хочется рассмеяться. А ещё больше заплакать. — Это из параллельного класса, ты его знаешь... — дальше Странник ничего не слышит, и по его меркам внутри что-то обрывается, наверное, из него вышел бы хороший актёр, потому что он вновь удерживает беспристрастное выражение лица, кажется, к этому уже можно привыкнуть.       Предмет воздыхания рассказывает с таким воодушевлением о своих новых отношениях — особый вид пыток. Будто усмехается над жалкими чувствами Странника, и будь это кто-то другой, он бы так и подумал, но Казуха не такой. И когда брюнет перестал смотреть на всех через одну призму?       — Эй, я тут с тобой делюсь сокровенным, а ты меня даже не слушаешь, — Каэдехара обиженный вид строит демонстративно, дав слабый подзатыльник, и руки скрещивает у груди, смотря с немым укором. — Я могу и обидеться.       Знаешь, мне тоже обидно, что я тебе не нравлюсь. Знаешь, а ты мне нравишься.       — Я слушаю, — кидает коротко, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. Получается хреново.       — Если ты думаешь, что теперь я оставлю тебя, то ты ошибаешься, никуда ты от меня не денешься, понял? — вновь улыбка, от которой руки дрожат, как от жуткого тремора.       — Было бы славно.       Скарамучча попал.       Нет, кажется, он упал в бездонную яму, а проблема всё ещё остаётся в листке игнорирования первой в очереди.