Фриссон

<<Фриссон – всплеск эмоций, волнение, нервная дрожь, трепет, содрогание. Хотя общепринятое и основное значение подразумевает под собой мурашки от музыки, эти ощущения могут вызвать многие другие факторы, действующие на органы чувств.>> Звёздная ночь тёмным непроницаемым полотном легла на город Сумеру. На разгорячённых дневным солнцем улицах царила непривычная тишина, которую нарушали лишь звонкие размеренные трели сверчков. Душный тяжёлый воздух уже успел остыть настолько, что при вдохе приятно наполнял лёгкие свежестью, а не опалял их сухим жаром. Окна в доме секретаря были открыты настежь, запуская внутрь слабый аромат прохлады, перемешивающийся с почти выветрившимся запахом чайных листьев, и наполняя каждую комнату еле слышным убаюкивающим шуршанием штор. Тусклого света настольного подсвечника, рыжеватым пятном освещавшего разложенные на рабочем столе книги, вперемешку с холодной голубизной лунных полос, мягко ложившихся на сосредоточенное лицо, было вполне достаточно для затянувшейся (что было абсолютно понятно по очередной недопитой кружке остывшего чая, на дне которой кружили чёрные сушёные листья) работы с бумагами. Ровные строчки усердно выведенных букв понемногу начали дрожать, сбиваться в кучку или, напротив, расползаться по листу. Помутневшие в глазах слова и вовсе стали тревожным звоночком для секретаря, и он, облокотившись на стол, сильнее склонил голову и взъерошил волосы на затылке. Усталость приятно разливалась по всему телу, давя на спину и виски с особой силой, словно пытаясь пригвоздить мужчину к письменному столу окончательно, не позволив хотя бы отправиться для отдыха в место более подходящее – в спальню. Отяжелевшие веки непослушно смыкались с каждым разом всё сильнее, будто неведомые силы смазали ресницы липким мёдом. При мысли о мёде полусонный секретарь ощутил иллюзию приторно-сладкого вкуса, оседавшего на кончике языка, перебивая приятную горечь крепкого чая, и позволил уголкам своих губ чуть приподняться, растянув бледные слегка потрескавшиеся от сухости губы, образовавшие усталую полуулыбку. Осторожные крадущиеся шаги позади тоже, казалось, почудились ему сквозь пелену дрёмы. Но тепло приближающегося тела и размеренное дыхание, которое мужчина мог слышать даже через шумоподавляющие наушники, уже больше походило на реальность происходящего. Через силу разомкнув глаза, секретарь уставился в узоры деревянной поверхности стола и настороженно вслушался в движения человека, хотя и тени сомнений о личности таинственного посетителя уже не осталось. Нежданный гость тем временем приблизился к мужчине вплотную. Оперевшись прямыми руками на спинку стула, он слегка склонил голову и взглянул на свисающие пряди серебристых волос, переливающиеся в лунном свете ярче любых драгоценностей, о которых так восторженно расказывают шахтёры Разлома. На лице "незнакомца" дрогнула слабая улыбка, тут же сменившаяся заботливо приподнявшимися домиком бровями. Мужчина аккуратно, боясь спугнуть сонливую дымку соседа и заставить его проснуться от неосторожного движения, склонился над выгнувшейся дугой напряжённой спиной секретаря и упёрся ладонями уже о рабочий стол, расставляя руки поодаль от спокойно вздымающейся фигуры дремавшего. Его движения были так плавны и нарочито медлительны, что, похоже, он не столько оберегал чуткий сон секретаря, сколько наслаждался каждым моментом нахождения вблизи него, пробуя на вкус тягучее удовольствие, медовыми нотками оседавшее на языке. Для хозяина дома, ни в одном глазу уже не ощущавшего даже напоминания о недавней дремоте, эта нерасторопность действий была сравнима с самой настоящей пыткой. Хоть он и был из терпеливых, находиться в предвкушении приятных ощущений так долго казалось сейчас невозможным. Секретарь готов был схватить сзади стоящего за запястье и опустить наконец его ладонь на свою спину, шею, макушку, Архонты, да хоть на что-нибудь! Лишь бы скорее ощутить тепло и лёгкое давление его желанных ладоней на своём теле… Но мужчина усердно ждал, пряча бегающий нетерпеливый взгляд за копной щекочущих кончик носа волос. Мольбы высшим силам не прошли даром, и вскоре секретарь почувствовал долгожданное облегчение – на его широкие плечи с особой нежностью опустились чужие слегка прохладные ладони, приятно контрастирующие с разгорячённой кожей секретаря. Хотя, какие же они, к Бездне, чужие? Самые что ни на есть родные, как и сам горе-соседушка. То ли от разницы температур, то ли от мучительного ожидания, как только кончики пальцев приятеля коснулись плечей, секретарь вздрогнул в попытке прогнать рой мурашек, которые волной скоробеев или жуков поменьше прокатились по спине, щекоча своими цепкими лапками позвоночник, будто забираясь под кожу до самых костей тонкими щетинками, и с видимым удовольствием шумно выдохнул. – Хайтам! Не ожидав внезапного пробуждения мужчины, спаситель было рванул руки к себе, к груди, переводя дух после лёгкого испуга, но владелец выкрикнутого имени успел двумя пальцами окольцевать тонкое, слишком изящное для мужчины запястье и оставить его руку повиснуть в воздухе. Главным опасением Хайтама оставалась одна деталь – если архитектор услышал его голос, он снова начнёт просить говорить вслух то, чего желает секретарь. Это, разумеется, очень мило с его стороны, но это же было последним, чего сейчас хотел Аль-Хайтам. Ему достаточно наслаждаться прикосновениями мужчины в полной тишине, давящей на уши, заставляющей что-то звенеть в голове и позволяющей слышать шум бущующей крови. Должно быть архитектор чудесным образом услышал мысли соседа. Он, не промолвив ни слова (хотя раньше его язык даже не думал прерывать нескончаемый поток слов), вернул ладони на их бывшее место – на уставшие плечи секретаря, и, слегка надавив пальцами, ощутил напряжённые мышцы, мягчеющие под умелыми движениями рук. Тянущая боль тысячью стрел пронзила шею, а массирующие кожу ловкие пальцы выдёргивали их одну за другой, вынуждая мужчину протяжно промычать, став причиной озарения лица соседа сдержанной улыбкой. Полностью отдавшись приятным ощущениям, разливавшимся тёплым наслаждением от макушки до кончиков пальцев, Хайтам почти не заметил, как архитектор стянул с него наушники, разогревшие уши докрасна и в полуночной тишине лишь мешавшие удобству мужчины. Треск сверчков за окном и шелестящие шторы с особенной звонкостью оглушили Аль-Хайтама, снова не дав секретарю окончательно провалиться в сон. – Хайтам, ты ведь не против? – склонившись ближе к хозяину дома, опасливо, как говорят со спящими, болеющими или занятыми людьми, прошептал архитектор, щекоча шею прядями своих волос и опаляя кожу жарким дыханием. Привычка сначала делать, а потом спрашивать выводила мужчину всегда, кроме сегодняшней ночи. Сейчас у него просто-напрасто не хватало сил на лекции и возмущения, а чтобы не портить такой сладостно приятный момент, Хайтам и вовсе готов закрыть глаза на все недостатки соседа, которые меркли перед его умением доставлять удовольствие именно тогда, когда его так жаждит секретарь. – Не против, – впервые за вечер мужчина подал голос, который наполнил кабинет тихим раскатом грома. Уловив знакомые бархатные нотки баса хозяина дома, архитектор незаметно усмехнулся, а в его алеющих глазах промелькнула искра молнии, предвестником который только что был тот самый приятный слуху гром. Мужчина повёл плечом и сбросил с себя шёлковую накидку цвета рубиновых зёрен граната, бесшумно приземлившуюся у его босых ног. Желание, закипающее в груди и обжигающее кожу языками пламени, подтолкнуло руки архитектора забраться выше, ощущая под большими пальцами жестковатые волосы на загривке Хайтама, а ладонями обхватить пылающую шею секретаря, сцепляя кончики пальцев и согревая и без того тёплые руки. Достигнув пика удовольствия от наблюдения за подрагивающими мышцами спины, он снова провёл кончиками пальцев линию от шеи до плечей, и вернулся обратно, осторожно, еле касаясь кожи, смыкая руки в слабый замок вокруг шеи Хайтама. Шумно сглотнув, секретарь нечаянно сорвал прерывистый вздох с губ соседа, пальцы которого расположились ровно на адамовом яблоке и, от его внезапного движения, непроизвольно вздрогнули. Но триумф Аль-Хайтама длился не долго. Следом он сам сотрясся в приятной короткой дрожи, когда сосед задел подушечками пальцев мочки его размягших от наушников ушей. – Кавех..! – неожиданно для себя услышал собственный возглас мужчина. Наслаждение волной мурашек зародилось на макушке и, щекоча кожу головы и шеи, хлынуло по спине ниже. Уши нестерпимо горели, словно секретаря принялся обсуждать весь Сумеру разом, а повисшая в комнате тишина необъяснимо громко шумела в голове. От неожиданного блаженства, Хайтам вдруг прижался щекой к своему плечу, заточая ладонь с невероятно мягкой кожей, чему секретарь не мог не удивиться в очередной раз, в плен между пылающим ухом и обнажённым из-за сползшего до пояса атласного халата плечом. С особым усердием подбирая слова, которые клубком спутанных нитей теснились в мыслях, мужчина безуспешно боролся с нарастающей жаждой (нет, даже с одержимостью), требующей ощутить прикосновения соседа в очередной раз, пусть даже они доведут его ослабщее тело и разум до беспамятства. – Кавех, ты можешь сделать что-то с моими ушами? – пересилив себя, неуверенно озвучил просьбу Хайтам. – Что именно? – с проскальзывающими нотками недоумения в голосе ответил он. – Что угодно. Мне приятно, когда ты касаешься их. Выражать собственные желания, порой казавшиеся чересчур непристойными, было для на первый взгляд красноречивого секретаря задачей слишком тяжёлой, граничащей с невыполнимой. Но ласковый взгляд Кавеха, склонившегося к лицу Хайтама, будто боясь, что слова хозяина дома проскальзнут мимо его ушей, обезоруживал и без того беззащитного в таких неловких ситуациях секретаря. Его тёмные зрачки с отблеском рыжего света дрожащих от дыхания огней свечей пристально смотрели прямиком в душу секретаря, переворачивая все потаённые мысли, как стопки ровно сложенных бумаг, которые теперь разлетелись по всему столу. Такой внимательный взор не был пугающим, как у Хайтама, не заставлял съёживаться под его давлением и уж точно не сковывал собеседника. С точностью наоборот. В его компании истинные чувства сами просились наружу, трепетно щекоча разодранную в клочья грудь и наперебой проталкиваясь через глотку, застревая комом в горле. Лёгкий щипок за край уха – и Хайтам снова вскрикивает от неожиданно прерванного монолога в голове. – Тебе неприятно или ты просто пугаешься? – невольно вздрогнув от подавшего голос секретаря, подколол Кавех. – Приятно, – буркнул Аль-Хайтам, расслабив шею и вызволяя ладонь-пленницу соседа, – только предупреждай в следующий раз. – Хайтам, – сосед приблизился к уху мужчины ещё ближе, игриво прошептав его имя, щекоча неровным дыханием кожу, – я собираюсь пощипать твои уши. Ты предупреждён. Я могу начать? Ни сколько не удивлённый наигранностью в голосе Кавеха, секретарь лишь прикрыл глаза и утвердительно промычал, кладя голову на сложенные на столе руки. Мгновение – и мочка уха Хайтама оказалась между большим и указательным пальцами архитектора. Перекатывая кожу мягкими подушечками пальцев, Кавех несильно пощипывал край уха ногтями, заставляя мужчину щуриться то ли неземного удовольствия, то ли от слепящего глаза лунного света. Еле касаясь кожи, архитектор проводил кончиком пальца замысловатые завитки по ушной раковине, словно безуспешно пытаясь заправить слишком короткие серебристые волосы за ухо. Лёгкая усмешка – и до разгорячённого уха Хайтама доносится рваное дыхание, обжигающее и щекочущее сверх меры чувствительную кожу. На этот раз секретарь всеми усилиями пытается сдержать дрожь, которая ураганом проносится в груди, сметая всё на своём пути и перемешивая внутренности в бесформенную массу, трепещущую при каждом новом соприкосновении полупрохладных на кончиках нежных пальцев и пылающих жаром раскрасневшихся ушей. Хозяин дома не переставал поражаться исключительно женственной бархатности рук Кавеха, чьи тонкие пальцы так умело и непринужденно перебирали струны его тела, делая акцент ровно на тех аккордах, на которых Аль-Хайтам был готов взвыть от приятных ощущений. Он всем сердцем желал ответить архитектору тем же, доставив ему то же блаженственное чувство, которое, разливаясь жаром по всему телу, опьяняло Хайтама. Но секретарь мог лишь лениво провести горячей ладонью вверх по руке Кавеха в знак благодарности за доставленное наслаждение. Опалённая жаром прохладная кожа архитектора словно таяла под слабым, но уверенным движением руки мужчины, покрываясь крошечными колючими росинками изнутри. Немного деревянные от мозолей после долгого письма подушечки пальцев вели линию от запястья до локтя, забираясь под воздушную полупрозрачную шёлковую ткань рукава. Своей лёгкой шершавостью они пробуждали по пути за собой тысячи мурашек, которые набухшими бутонами раскрывались вслед за движениями пальцев. Если Кавех прекрасно знал о пристрастиях секретаря и намеренно бил в одну и ту же слабую точку, то Аль-Хайтам особо и не пытался искать зоны блаженства соседа, но, выстрелив наобум, одной-единственной стрелой попал точно в цель. Эта проницательность мужчины или удачная случайность сбивала с толку архитектора, в то время как удовольствие расползалось цепкими лианами от кончиков ногтей и ниже по линии позвоночника. Плящушие на полу разноцветные блики, отбрасываемые витражными окнами, перемешивались в калейдоскоп радужных зайчиков, мельтешивших перед глазами, которые медленно сводили Кавеха с ума вперемешку с рвущимися наружу из груди дрожащими мотыльками. Словно забираясь по лестнице, пальцы мужчины пробежались по ступенькам струящейся молочной ткани рукава и, остановившись у предплечья, окольцевали его. Не успев опомниться, архитектор подался вперёд и склонился над плечом Хайтама, удерживая равновесие, вцепившись свободной ладонью в спинку стула. Серебряная макушка, почему-то сейчас напомнившая Кавеху головку пушистого одуванчика с страниц книги лекаря, поднялась со стола и, встряхнув волосами, попыталась прогнать усталость. Блестящие пряди наконец открыли заспанное, но неизменно серьёзное лицо секретаря, слегка нахмуренные брови которого выражали не столько недовольство из-за ударившего по глазам тусклого света свечи, сколько из-за уверенности в своих намерениях. Выпрямившись, Аль-Хайтам облокотился на спинку стула, встретившись лопаткой с побелевшими костяшками пальцев соседа, и оставил невесомый поцелуй на так удобно расположившейся около него открытой шее, поалевщую кожу которой обрамляли золотистые пахнущие крепким чаем волосы. – Спасибо, – прошептал Кавех, поглаживая тонкими ладонями плечи мужчины. – За что? – щекоча кожу дрожащими ресницами, тем же бархатным шёпотом ответил хозяин дома – За то, что нашёл моё слабое место, – он огласил комнату тихой, но от того не менее звонкой трелью смеха. – Тогда и тебе спасибо, – сказал секретарь, прижимаясь кончиком носа к шее и целуя крошечную родинку под подбородком, теряющуюся в зареве румянца, – что не дал мне заснуть за столом. Иначе на утро я бы не разогнулся. – Тогда ты бы мог получить продолжение сегодняшнего массажа. – Ох, только не ценой затёкшей спины. Зарывшись лицом в копну серебристых волос, Кавех провёл кончиками ногтей по краю ушей, пробуждая очередной табун морозных мурашек, и звонко поцеловал мужчину в макушку. Жмуря глаза от тягучего сладостного удовольствия, архитектор потянулся и нехотя зашаркал к выходу, всё-таки остановившись в дверном проходе, цепляясь тёплым взглядом за фигуру соседа, бережно расправляющего складки алой накидки, оставленной Кавехом. – У тебя сладко пахнут волосы, – словно случайно обронил секретарь, не оборачиваясь, но каждой жилкой ощущая пристальный взгляд на своей спине. – Да? И чем же? – наигранно удивлённо спросил сосед, оперевшись о дверной косяк. – Чаем. Чёрным, крепким. – Ах, это… Только что пил его с пахлавой. Обернувшись, Аль-Хайтам встретился взглядом с сверкающими ярче драгоценных камней глазами мужчины, заботливо изучающими его спокойные черты лица, и, попытавшись подобрать слова, чтобы насладиться оставшейся ночью в компании лучезарно улыбающегося златовласого красавца, произнёс: – Заваришь мне тоже чашечку?