неотданные объятия.

сизый туман накрывал сужающиеся кверху верхушки травинок, поднимался густым маревом сквозь зеленеющую листву, касаясь каждого листочка, пропитывая сырую древесину даже сквозь плотную кору. с этого холма всегда открывался великолепный вид: бескрайний небосвод, влекущий своей неизвестностью, но не настолько, чтобы отказаться от родного тепла, величественное здание с красной, кое где подбитой черепицей, красивый сад, полный ровных — и не очень — рядов кустов виноградника. лёгкий, летний ветерок, такой характерный для этих мест смешивался со свежим запахом дождевых капель, покрывающих, словно одеяло, всю округу. на губах заиграла лёгкая улыбка. и вот, здесь снова светит солнце. его тёплые лучи заставляют купаться в детской беззаботности и счастье. где-то далеко слышен звучный, ещё не такой постаревший и скрипучий голос старика таннера. облака на небе разошлись ещё час назад, и сверху, словно купол, нависает обнимающий теплом полдень. так хорошо, что сердце вот-вот взлетит, наполненное радостью. но, где-то снизу слышится лёгкое шипение, а следом за штанину кто-то тянет. да так, что детские ножки совсем не держат равновесие, и кейа с шелестом листьев почти падает на землю, но ловит баланс и самодовольно глядит на брата. — сядь пониже. нас заметят. аделинда просила не ловить бабочек… — прошептал юный рагнвиндр, всматриваясь глазами-рубинами в лицо брата. — будь потише. — да знаю я, ты мне бабочку спугнул. сам теперь и лови! — альберих с озорным выражением лица показывает младшему язык, но все-таки садится на корточки, упираясь костлявыми коленками в сырую после утреннего дождя траву. кожа слегка чешется от листвы, щекочущей до мурашек, но им это совсем не мешает. из главного входа винокурни, приоткрыв дверь, выходит крепус, оглядываясь по сторонам и устало потирая переносицу. этот заработавшийся вид отца был знаком обоим братьям. но, как бы отец ни был вымотан, слишком строгим он никогда не был, так что мальчишки больше пугались грозного топота аделинды, нежели рагнвиндра старшего. однако же, оба притихли, дожидаясь, пока крепус отойдёт для разговора с коннором. — смотри, летит… — заворожëнно прошептал маленький люк, следя взглядом за медленно взмахивающей крыльями кристальной бабочкой. её свет озарял пространство даже в дневное время, но какое было удовольствие наблюдать за ними вечером или ночью, когда голубые отблески отражаются в восторженных детских глазах, вызывая тихие восхищённые выдохи. — лови скорей. это будет твоя, а моя — следующая! — тихо шепнул кейа, лишь слегка подталкивая дилюка в сторону бабочки с лёгкой улыбкой на губах. — давай, пока не улетела… но движение оказывается не таким аккуратным, да и привыкшие за эти минуты к засаде ноги затекли, не слушаясь хозяина, и маленький наследник, размахивая руками, упал на траву, выронив баночку, в которую планировал поместить объект своей охоты. в глазах люка мелькает характерная для него, но в этот раз детская ярость. он оборачивается и кейа знает — ничего хорошего в этом взгляде нет. — ой… прости. — альберих перебирает конечностями, лишь бы выбраться из пут виноградных лоз, но только больше застревает там, в итоге сваливая своим весом один кустик. сбежать ему, все-таки, удаётся, однако откуда-то начинают слышаться знакомые, лёгкие, но для братьев такие угрожающие шаги главной горничной. — кейа! — уперев руки в боки, блондинка стоит перед развернувшейся картиной и устало выдыхает, одним взглядом прожигая обоих мальчишек. — кейа, кейа… ему неизвестно, почему из уст горничной звучит только его имя, но сейчас… сейчас ему только и хочется — слушать. рука, облаченная в тьму перчатки, проходится по свежей лозе и получает лёгкий укол шипов. в небе тоже лишь необъятная тьма, а кое где сверчок рассказывает свои сказки собравшейся под вечер мошкаре. ближе к дому мощеные дорожки освещают фонари, но возле виноградников света не так много. на губах все ещё играет улыбка. сколько лет прошло, сколько дней… и всё это время он, как ни пытался скрыть, неизмеримо скучал. — дилюк… — одними губами шепчет альберих, касаясь пальцами повязки на глазу. отдаёт странной болью, отдаёт тоской. отдаёт невысказанными словами, неотддаными объятиями. теплом и запахом винограда. в синем глазу мелькает отблеск голубого свечения, и мужчина замечает рядом пролетающую кристальную бабочку. она взмахивает своими маленькими крыльями, куда-то летит. садится на листву виноградных лоз, словно нарочно забирает все внимание кейи. ловить еë не хочется, только наблюдать за маленьким, прекрасным чудом. приобняв себя за локти, касаясь грубой тканью перчаток окровавленных рукавов некогда белой рубашки, кейа улыбается. наверное, стоило бы уже уходить… это больше не его дом. но в голове все ещё звучит этот голос. «кейа, кейа…». почему же она все ещё его зовёт? — кейа. голос аделинды исчезает. вместо него у самого уха альберих слышит грубоватый, бархатный тембр. обычно звучащий с некой издёвкой, неприязнью, сейчас он слышится неожиданно нежным. капитан кавалерии лишь поворачивает голову вбок, краем глаза замечая красные пряди. — дождь собирается. бабочки… очень красивые, но аделинда просила не ловить бабочек. — с лёгкими паузами, давая буквально ощутить, как тяжело ему даются слова, рагнвиндр почти шепчет это, стоя за спиной брата. внутри все падает, разбивается на осколки. но отчего-то этот треск приятен обоим. он несёт в себе перемены. — идём домой? кейа разворачивается, вспоминая события прошедшего дня. тяжёлое задание, раны, орден бездны, ордо фавониус… все это настолько теряется сейчас, когда своим взором он наконец читает в глазах дилюка ту же тоску, что сидела и в нём самом. он читает нежность. читает невысказанные слова, неотданные объятия, тепло и запах винограда. вся боль отступает, когда альберих перестаёт сдерживать свои порывы и делает, наконец, шаг вперёд, утыкаясь носом в тепло льняной рубашки на плече брата. руки сжимают ту же рубашку на его талии. даже страх, что его оттолкнут, затерялся в глубине виноградного сада, и совсем забылся, когда тёплые руки владельца винокурни опустились на спину кейи, так же крепко, но в то же время несмело обнимая. — идём.