lovefool.

      двадцать первое апреля. тысяча девятьсот девяносто восьмой.       весенний ветер приятно щекочет отросшие волосы на затылке. в воздухе пахнет сиренью и свежескошенной травой — скоро лето, еще совсем чуть-чуть осталось подождать. осталось сдать экзамены и все, встречай, взрослая жизнь! тревожно, на самом деле.       сколько еще раз рома сможет видеть бяшу, который так по-дурацки, вприпрыжку топает рядом, иногда, как бы невзначай, касаясь узловатыми пальцами роминых?       бяша, вообще, с годами не сильно изменился — в росте прибавил, и волосы отрастил немного. и руки стали такими тоненькими — как прутики, так, что рома заглядывается каждый раз, когда бурят закатывает рукава своего несоизмеримо-большого свитера, пахнущего стиральным порошком и чем-то родным.       голос остался тем же — немного писклявым и надрывистым, он все так же блеял и шепелявил, но было в этом что-то такое прекрасное.

***

      рома пропускает бяшу вперед и спешно закрывает дверь на все два замка, а то вдруг что. вдруг кто-то нечаянно зайдет и застанет то, о чем обычно вслух не говорят. за нечаянно бьют отчаянно.       в комнате так светло, что видно пылинки, кружащие в воздухе. куда они потом пропадают? это неважно, ведь вся эта пыль точно от бяшиного ебучего свитера, времен роминой пра-прабабки.       пятифан не знает, с чего начать. никогда. бяша уже привык, и в какой-то степени даже умиляется этой нерешительности. плюхается на диван рядом с ромой и целует первый, мягко растекаясь губами на чужих. и руки его холодные обвивают шею так же мягко. и это все сводит с ума.       бяша, кажется, забыл тот момент когда они впервые поцеловались. у ромы же это выжжено на подкорках сознания огромными буквами, рядом с первой школьной любовью и теплыми объятиями матери. п и д о р.       они оба тогда мелкие были, незрелые еще. у бяши стрижка дебильная — выбритая голова и дремучая челка, — звездочки в угольных глазах, а у ромки детское любопытство и желание поскорее «стать взрослым».       первый раз был до ужаса неловким, — бяша хихикал и постоянно пытался укусить рому за язык —, ощущался как что-то запретное, незаконное и приторно-сладкое. как плод в садах эдема. но все же помнят, что с адамом и евой было дальше?       с того раза они целовались еще много и слишком часто, дальше никогда не заходило. несмотря на все нежности, присущие только влюбленным парочкам, они все равно оставались в сухом статусе "друзей". может быть, они и стали чем-то большим, если бы хоть раз поговорили откровенно. но роме страшно, а бяшу, кажется, все вполне устраивает.       его устраивает, когда его губы сминают в требовательном поцелуе, таком непривычно-нежном и трепетном. рома будто хочет вложить в него нечто большее — что-то любовное и долгожданное, о чем он обычно так много молчит. пятифан вдруг, впервые за все время, спускается ниже, ведя скользкую дорожку от подбородка до выпирающих ключиц. бяша от удивления неожиданно громко вздыхает, чувствуя горячие прикосновения к своей, все еще пиздецки холодной, коже.       рома прерывается, чтобы взглянуть в чернющие, как зола, глаза напротив. смотрит странно так, словно в чем-то очень провинился. бяша не знает, что его друг сейчас сделает, но он уверен — это что-то до ужаса стыдное, на что парень долго не мог решиться. и оказывается прав.       пятифан в последний раз целует бяшу в уголок губ, прежде чем слезть с дивана и опуститься на колени — в комнате достаточно тепло, но от деревянных полов все равно веет холодом —, рома тянется к ширинке темных вельветовых брюк, но бяша его опережает, самостоятельно спуская штаны до щиколоток. остается в серых боксерах, под которыми четко очерчивается контур полувозбужденного органа.       бяшин член оказывается безумно горячим — на контрасте с его ледяной кожей, — даже обжигает немного, когда рома берет в рот. пятифан, на самом деле, не знал точно что нужно делать. вернее, в теории он конечно понимал — не тупой, но на практике это оказалось куда сложнее; рома сначала попытался взять всю длину — как в порнухе видел, но, хоть размеры у бурята достаточно скромные, к горлу все равно моментально подступила тошнота и он решил ограничиться головкой.       сосал рома неумело — то и дело царапая чувствительную кожу зубами, чем вызывал недовольное шиканье, сливающееся с хриплыми стонами. бяшу до одури возбуждало ромино лицо сейчас; бархатно-розовое и потное, с красными глазами, помутневшими от слез, щеки втянуты, подчеркивая острые ромины скулы, а опухшие губы так и пылают ярко-красным. и смотрит он так по-блядски развратно, из-под пушистых ресниц, что хочется кончить. но пятифан не дает — издевательски медленно водит языком по головке и длине, гладит ствол грубоватыми кончиками пальцев. бурят кусает губы до металличского привкуса во рту, ерзает и хныкает — рома ускоряет темп, самозабвенно отсасывает и вот, когда бяша уже почти дошел до пика, резко останавливается, получая в ответ расстроенный полустон-полувсхлип. — рома, пожалуйста.. — коротко, почти шепотом умоляет бяша.       член неприятно ноет и немного болит у кончика. рома ухмыляется — даже с членом во рту он остается таким же выебистым и это немного раздражает. бяша бы колко сейчас пошутил, но единственное, о чем сейчас думает, это как поскорее кончить. и рома дает ему эту возможность.       он сжимает член крепко, и с каждой секундой двигается все быстрее, рванее, плотно обхватывает ртом головку и втягивает. бяша дрожит, закатывает глаза так, что кажется они вот-вот сделают полный оборот вокруг орбиты. — да!! да, рома, блять. рома, я так тебя люблю, сука, я люблю тебя, на, — чуть ли не кричит, голос слышится таким изможденным, но пиздец счастливым.       громкие, хлюпающие стоны отскакивают от стен эхом — бяша буквально захлебывается воздухом и слюной. наконец доходит до оргазма, который казалось, никогда не наступит. рома принимает все до капли и бяша чувствует, как наполняет чужой рот солоноватой спермой. как же ахуенно.       закончив, рома молча уходит на кухню сплюнуть и попить воды. ноги отвратительно затекли, а колени болели — кажется, будут синяки. стоя на кухне со стаканом он думает, правда ли бяша его любит, или рома просто так сильно его извел. надеется на первое.       возвращается, а бяша уже как ни в чем не бывало сидит одетый и жует песочное печенье с клубничным джемом в середине. довольный такой, а румянец все еще полыхает на смуглых щеках. — распиздишь кому-то — зубы выбью последние, — рома предупреждает на всяких случай, хотя точно уверен, что бяша и так и сяк будет молчать — оно и ему не особо выгодно.       бяша угукает и пытается что-то еще сказать, но печенье так и сыпется из набитого рта. парниша уже успел изгваздать свитер и все вокруг крошками. не даром же печенье песочное, вот и сыпется, как песок. рома невольно улыбается тому, насколько все таки очарователен бяша, со всеми своими недостатками он — пожалуй лучшее, что было и будет в роминой жизни. звучит громко конечно, но рома так думает, по крайней мере сейчас. — а ты меня правда любишь? —       бяша жует быстрее, откладывает откушенное печенье на стол. — конечно, больше всех на свете, на —       улыбается добродушно так и двигается ближе. от бурята пахнет пекарней и немного пылью. он прижимается, обнимает своими худыми, изящными руками, даря такое необходимое спокойствие и комфорт. — я тебя тоже.. —