Dangerous game

Ирина расправила плечи, откуда-то обретая уверенность: пора было расстаться с прошлым. Пара бокалов хорошего коньяка наконец-то ударила в голову; после выверта в очередной раз бросившего её Кривицкого градус алкоголя, как градус клокочущей в груди злости, неостановимо рос. Видит бог, это был последний шанс, данный этому человеку и им же растоптанный. Она вырвала для него сердце. А что стало с её собственным сердцем? Он вырвал его в ответ. О нет, не могло быть никаких полутонов, полумер; они не могли остаться друзьями, они не могли хоть на миллисекунду — остаться, такое не забывалось, как она сама сказала Павлову, и что же, Гена заслуживал чего-то большего? Он её предал. Он дважды её предал. Ирина задумчиво провела по экрану, гипнотизируя поплывшим взглядом свой первый в списке контакт. Алеников. Потому ли, что Гена, на букву Г (её пьяный юмор оставлял желать лучшего, но она теперь расхохоталась), был ниже, терялся в обилии других людей и букв… А может быть, потому что Алеников, нет, Анатолий, был первым, кто слушал её так внимательно, но что важнее — единственным, кому нужна была только она, вот такая: начальница, вздорная, вредная, да просто женщина? Вовсе не сердце, не призрак из прошлого. Прошлое не отболело, а только проникло, пролезло и через десятки лет той же ошибкой и сломанной Ирой Егоровой. Звал ли Кривицкий её, каждый раз окликая по старой фамилии? Только её, Иру Павлову, он не знал вовсе. Ну что же — Алеников? Нет, она не ошибалась, случайно ловя его долгие, словно бы непроизвольные взгляды ей вслед. Она знала, что снова бросается с головой в омут, но омут был слишком манящим, и стоило ли — устоять, не поддаться? Алеников пробуждал в ней какую-то иную сущность, далёкую от беспредельной заботы, одной на двоих боли, но, может быть, ей теперь оставалось сгореть? Как всему, что её разрушало: Кривицкому, сердцу, истории их несчастливой любви — сгореть к чёрту? Она позвонила, и в трубке звенели гудки; но уже спустя долю секунды он что-то сказал ей — она едва разобрала. Она сама что-то ему говорила, речь не была чёткой, и, может, они были разделены стеной непонимания, потому как в её голове точно так же звенело, в квартире и за окном расползались вечерние тени, а он сейчас… ждал ли её — этого она не знала… в глазах становилось размыто, в груди больно спутался узел, она вновь глотнула янтарной жидкости на самом дне, а затем наконец — осмелев — позвала его. — Приезжай, — одним словом снося их истаявшие до предела формальности. Они с ним разделили одну ночь, минувшую ночь — когда оба, напившись до чёртиков, рухнули к ней на диван; и тогда не могло быть иного исхода, тогда он о ней позаботился (она узнала об этом сегодня с его же слов, а сама так и не вспомнила). Только сейчас наступала другая ночь. Она хотела остаться в сознании. Она хотела его видеть. Она хотела… Он правда приехал; она ничего не сказала, она совершенно не слушала всё, что он ей говорил: что её звонок застал его вот буквально на выходе, что в министерстве какой-то очередной безумный день, что он рад её видеть и обеспокоен её состоянием после вчерашнего… Он умолк на полуслове. В попытке найти его губы она нашла лишь подбородок, и выросшую, словно тень, тишину на секунду прервал её смех; он поймал её, изогнув бровь, сейчас глядя не то изумлённо, не то с восхищением: — А, так вот для чего я так срочно понадобился… — Помолчи. — Так сегодня начальница здесь ты, Ирина Алексеевна? — даже дышать вот так, на нулевом расстоянии, было сродни обжигающей близости — её преддверием и неизбежностью. — Что ж, я не прочь… поиграть, — он окончил чуть хрипло. Ей нравилось думать, что лишь она была тому причиной. Как было обещано, он предоставил ей право вести — совершенно не сдвинулся с места; они не сводили друг с друга глаз, словно бы силясь прочесть мысли, а спустя миг она сделала разделявший их последний шаг, сама с лёгкостью пересекла эту грань: притянула его к себе за красный галстук, привлёкший внимание, будто горящий среди темноты. В поцелуе хотелось пропасть, утонуть, потеряться, исчезнуть — и только бы он ещё длился. Всё чувствовалось несравнимо иным, чем с её предыдущим мужчиной; она, опьянев ещё больше, смеялась ему в губы и распалялась, пока он сжимал её грудь, пробираясь сквозь несколько слоёв одежды. Она только путалась пальцами где-то в его волосах, чуть царапая; затем хихикнула, потому что без всяких усилий оторвалась от земли — её вдруг приподняли и понесли в направлении уже знакомого для них дивана. Они продолжили начатое на пороге, едва нашли новую точку опоры. Ирина вновь поцеловала его, ощутив слабый вкус алкоголя — а может быть, это был след её собственных губ, и она принялась оставлять их повсюду. — Какие же будут дальнейшие… — он наконец-то добрался до цели, стянул бельё вниз, не пытаясь быть бережным, — распоряжения? Она не сразу расслышала предназначавшийся ей вопрос, потерявшись в его руках. — Продолжай… — запрокинула голову и слегка выгнулась, и он склонился, приник к её коже губами. Разлившаяся тишина не таила ни тени той давящей, уничтожающей пустоты. Провалиться бы в это беззвучие прикосновений, да там и остаться — вот всё, в чём она нестерпимо нуждалась. Забыться, смеяться, не думать уже ни о чём… — Я могу это снять, — он с намёком коснулся её растянувшихся, старых домашних штанов, в которых не было, не могло быть ничего соблазнительного, и она лишь теперь поняла, как и в чём его встретила. Правда, похоже, ни этот её облик, ни её крайне далёкий от трезвости вид совершенно не стали помехой желанию, что неподдельно его охватило… — Какой… идиотский вопрос, — она глотнула немного воздуха, бросила на него взгляд. — И разденься уже. — Как прикажете, — ещё успела услышать. Затем Анатолий Борисович в один момент оказался везде: в её мутном сознании, в её объятиях и в каждой клеточке тела. С трудом оторвался от так приглянувшейся родинки возле ключицы; провёл рукой ниже, сквозь ткань посылая по венам огонь; тотчас выполнил её немой приказ, когда она сама его направила. Она больше не помнила никакой горечи, но вместе с тем едва помнила даже себя. Их игра продолжалась, но в ней не было никакого обмана. Они ни секунды не переставали касаться друг друга, как в танце на самом краю, но она не боялась упасть. И что теперь её сердце? Оно, прежде вырванное, всё же билось, так часто, что трудно было вдохнуть. Их игра была сродни огню, потому в какой-то мере опасной, но и неизведанной, чтобы бежать от неё, возвращаясь к руинам в попытке собрать их во что-то хоть сколько-то цельное. Их игра лишь началась, но уже не несла ни иллюзий, ни тайн и скелетов в шкафах, ни обид и осадка несказанного и несбывшегося.

***

Уснув, она не видела, как наступил рассвет, измождённая, освобождённая и победившая. Её неощутимо укрыли, как прежде, оставили стакан воды, прибрались; отступили к двери, задержав на ней взгляд. Анатолий подумал, что, когда их ночи станут чуть меньше напоминать вихрь и бурю, проснётся с ней вместе. А может быть, эта женщина просто не могла не быть вихрем, сносящим с ног. Ему стало немного жаль, что она не стоит на одной с ним ступени, при свете дня они уже не равны, хотя… да преграда ли для неё это? Преграда ли ей что угодно? Он бесшумно покинул её до её пробуждения, и не пытаясь избавиться от блуждающей на губах лёгкой улыбки. Отчего-то он наперёд знал, что любой безрассудно вставший на её пути однажды будет повержен, — и всё-таки только с такой, как она, можно было по-настоящему чувствовать. — Ну что, поиграем, Ирина Алексеевна? — хмыкнул он, оставляя свой галстук на спинке дивана как будто случайно забытым. Ведь нужен им будет предлог для ещё одной личной встречи?