Неправильный Поттер. Пуффендуй

             

***

      Но несмотря на принятое волевое решение не забивать себе голову помимо прочих проблем ещё и чужой интимной жизнью, я всё-таки ещё поразмышлял на эту тему позже, когда мы уже перебрались на кровать, и Северус уютно сопел на соседней подушке. Не потому я перебирал мысленно некоторые факты, что чужая интимная жизнь меня сильно волновала в принципе, а потому, что я волновался за одного отдельно взятого участника упомянутой — пусть пока и отсутствовавшей у того — интимной жизни. За Младшего, как нетрудно было бы догадаться.       Этой самой жизни у моего сынули не было и быть не могло, потому что не было приспособлений.       Хотя…       Рот-то я ему сделал какой положено. Ну то есть не «ему», не именно Младшему, а тогда простой ещё марионетке.       Но это ведь только рот. Он сможет что-то изобразить для партнёра, а вот чисто для себя…       Тут стоило бы, конечно пояснить. Физиологически у Младшего — Внешне! — всё было как у всех. Как у всех мальчиков. У мужчин…       Нет, всё-таки именно у «мальчиков». Да, пожалуй, так будет правильнее.       Но в том и скрывался камень преткновения, что именно «внешне» и именно у «мальчиков». То есть раздеться в общей душевой тот мог совершенно спокойно, никто не уставился бы на его абсолютно гладкий лобок в стиле куклы Кена и не закричал бы: «Ааа! Братцы, среди нас бесполые инопланетяне!»       Ну или кто там у магов вместо инопланетян? Допельгангеры?       Но иллюзорные гениталии были… Ну просто иллюзорными и были. Так. Выпуклость на теле, оформленная в виде того, чему полагалось в этом месте «произрастать». Пощупать можно, пописать нельзя. Функций иллюзорные гениталии никаких не выполняли. И что там внутри — равно как и с другой стороны, на реверсе марионетки, — я знать не знал и исследованиями заниматься не горел желанием. Но положенных физиологией внутренних органов и отверстий, ведших бы внутрь тела, там быть не могло по определению. Во-первых, это просто внешняя иллюзия, а не гомункул. А тело деревянной марионетки своих собственных отверстий, которые могли бы совместиться с внешней иллюзией, не имело и иметь не могло. Ведь кукла не нуждается в том, чтобы писать и какать.       А касательно интима… Алгоритм для возникновения эрекции я просто не прописал.       На фига бы мне это было нужно?       Когда очки носил Гарольд Тодд, иллюзия просто дублировала реакции настоящего тела, а когда я просчитывал алгоритм роста и прочего взросления, я же совершенно не предполагал, что у меня в очках этакое чудо заведётся. Ну а когда оно завелось, чудо это, то в очки лезть с дополнениями к алгоритму уже поздно было.       Совершенно неоправданный риск! Тем более ради чего?       Нè для чего. Удовольствия-то марионетка всё равно не ощутила бы, даже если бы эрекцию я в алгоритм вписал. Не такой я гений был и есть, чтобы суметь расписать реакции нервов. Младший вообще ничего не ощущал: тепло, холод, боль, удовольствие, усталость — всё мимо, за этим всем не к нему.       Вот чувствовать — это пожалуйста. Это ж у него… Кстати где? В очках? В душе? Боюсь, этого мы не узнаем, как до сих пор никто подобного про людей не узнал.       Так что чувствовать он мог, а ощущать нет. Хотя, если судить по тому, как он сладкое лопал, да и вообще жрал с аппетитом, то, вполне возможно, что голод он ощущал.       Или это тоже духовная потребность? Может быть, как раз таки та самая потребность в получении удовольствия? Ну или ощущений в целом? Ай на фиг! Беспредметные это всё рассуждения. Одно слово… Нет, не «хуйня какая-то», а — МАГИЯ!       В заключение меня посетила извращенческая мысль позволить Гиппократу вскрыть марионетку под иллюзией.       Всё равно надо будет доставать оттуда созревшую эльфийку, вот заодно и совместим: и Милин на волю выпустим из инкубатора, и посмотрим, насколько материальная иллюзия внутрь… ммм… Ну скажем, насколько та вглубь распространяется.       Не, ну а чё? Кому б не интересно было? Всем интересно. Мне интересно. Гиппократу — точно. Северусу — однозначно. Младшему, опять же… Н-да. Был бы здесь Кричер, точно сказал бы мне: «Работать тебе надо больше, Гарри». И Ормок с ним согласился бы. Пойти поработать, что ли? А то совсем в голове чёрт-те что.       В общем, чтобы не забивать себе голову помимо чужой интимной жизни ещё и философскими вопросами, я осторожненько выполз из-под одеяла, прокрался к выходу из спальни и пошёл посидеть в мастерской.

***

      Так как никаких срочных заказов я сейчас не брал, здраво предполагая, что в любой момент могу выпасть из рабочего графика, то пару часов я посвятил просто наведению привычного порядка и перекладыванию с места на место материалов. Зачаровал себе стазисный шкаф. Подумал и сделал такой же для Северуса. Решил, что любому зельевару такое в хозяйстве пригодится.       Просмотрел ещё раз чертежи ретрансляторов и внёс кое-какие исправления в схемы маломощных гоблинских. С мощными человеческими всё и так было просто отлично. Как отчитался во вчерашнем письме Ормок, первая партия ретрансляторов для французов и болгар — людей — уже была собрана и опробована. Неленивые черноглазые карлики перетащили через Ла-Манш комплект камер и ретранслятор, запустили камеры в Париже и… Посетителям Косой аллеи представился вчера шанс полюбоваться французскими красотами на установленном посреди аллеи экране. Не всем, конечно, а только тем, кто приобрёл специальные очки имени Гарри Поттера. Естественно, продажи очков после наглядной демонстрации магам того, чего они рисковали лишиться по причине совершенно неуместной скупости, скакнули вверх.       Порадовавшись нашим совместным коммерческим и рабочим успехам, я окончательно взбодрился и перенёсся через исчезательный шкаф — который «жил» теперь в гардеробной, маскировался в ряду простых бельевых шкафов — домой, в коттедж. Сходил проведать рептилий и пленников. Поскольку змей и дракон то ли уже, то ли ещё не спали, мы поболтали. Потом я набрал у Василия крови для зачарований. Потом подправил немного магические потоки их совместным деткам в бежевых веснушчатых пятнистых скорлупках. Потом вернулся в дом и принял хозяйственный отчёт у Симы и Тимми. Потом перегладил поочерёдно Потти; Сэра Севера, в этом году оставленного дома, с Шу; эту самую Шу. Часик побегал на четырёх лапах по лесу. Ну и…       Ну и ночь не бесконечная.       Пришлось возвращаться.

***

      До подъёма оставался ещё час, так что я позволил себе отмокнуть в ванне. В дальнейших планах на день у меня был визит на производство, для зачарования внутренностей ретрансляторов на невидимость, ради сохранения тайны изготовления. И передача крови Василия шаманам, для зачарования корпусов ретрансляторов на крови. Пока валялся в ванне, я всё думал:       Не чересчур ли? Может, хватит чего-нибудь одного?       Но потом пришёл к выводу, что много не мало.       Сам же всё время говорю, что лучше перебздеть, чем недобдеть. Мало ли какие умельцы заграницей имеются?       А ещё я думал про исчезательный шкаф. Про оба шкафа.       Ну а там уже и Северуса пора пришла будить.

***

      А за завтраком в Большом зале поджидал меня сюрприз. Я получил заказ. Случилось это достаточно эпично.       Ну не для всех, а вот для нас с Северусом — точно.       По двум причинам. Первой причиной было то, что — как я уже упоминал — вся моя почта приходила не в руки лично, а в артефактный ящик-перевалочный пункт на границе территорий Рода Тодд. Но этот заказ почтовая птица принесла лично мне. И какая это была птица! Вот это-то и явилось второй причиной моего и Северуса глубокого — эпичного, можно сказать — охуевания.       А дело было так. Я сидел себе, завтракал, никого не трогал…       Ну привираю немножко. Но правда «немножко»! Я только под столом ногой к ноге Северуса прижимался, и всё! Больше — ни-ни!       В общем, сидел я себе, доедал третью порцию омлета с грибами, который домовикам сегодня крайне удался, пырился то Северусу, то Флитвику в газетки то одним глазом, то другим. Те сидели справа и слева от меня и очень для меня удачно читали совершенно разное, так что выбрать мне было из чего. Я уже прочитал вместе с Флитвиком на первой полосе про то, что Министерство издало закон, который разрешал кровную привязку артефактов связи и артефактов индивидуальной защиты: ментальной и магической. А также признавал законной защиту на крови имущества движимого и недвижимого. Новость была удивительна, хоть и давно, в общем-то, с нетерпением ожидаема. Но ведь выдвинуть проект закона — это одно, а провести тот через дебаты и принять готовый закон — это совсем другое. Вот и удивлялся я оперативности Визенгамота, который принял законопроект в первом чтении — то есть практически без исправлений — и большинством голосов. В политике подобное всегда являлось редкостью сродни…       Не знаю, сродни мамонтам Хагрида. Все знали, что такое может быть и даже наверняка когда-то имело место, но свидетелей и следов… Увы, только если окаменелое дерьмо.       А тут… Этакое чудо. Я даже не надеялся на такую оперативность, не посещая заседания — Да и когда бы мне? — и отдав свой голос Люциусу в управление. Хотя, если чуть поразмыслить, ничего удивительного не было в такой скорости принятия этого закона. В Визенгамоте заседали те люди, которым было что защищать.       Ну и прятать, как же без этого.       Так что я прочитал про очередную неудачу Дамблдора на поприще борьбы со страшной чёрной-пречёрной магией и не мог не позлорадствовать. Вдвойне. Заседание имело место в субботу, а тот всю субботу проторчал в Аврорате, давая объяснения. Так что помешать министру и партии консерваторов ничем не мог. Занят был. От уголовной ответственности спасался. И сейчас тот не сумел скрыть свою досаду: резкими движениями свернул и отбросил от себя ни в чём не повинный листок с таким отвращением, словно кто-то успел этой газетой подтереться до того, как та попала в руки «Великому Светлому». — Как вовремя Адам свою книжку приволок.       Шепнул я Северусу на ухо.       Он согласно кивнул, очевидно тоже понимая, что уж в том-то талмуде кровных ритуалов, как гуталина у дяди кота Матроскина, ну просто — завались.       И вот, только я переключился на статью в газете Северуса, где опять-таки нашим неугомонным Министерством магии в лице Амоса Диггори был представлен для всеобщего ознакомления текст Непреложного Обета судий Турнира о непредвзятом судействе… Вот тут-то оно и случилось. Прошлое настигло меня.       На стол передо мной величаво опустилась… Хедвиг! — Букля, мать твою ети! А ты-то здесь как?       Не знаю, чего я ждал в ответ…       Что она ответит мне на великом и могучем: «А я здесь, бывший хозяин Гарри, исключительно пролётом». Этого, что ли? Ну… Может, и этого.       Всё равно ещё сильнее я уже не удивился бы. Сильнее было просто некуда.       Реальная же Букля/Хедвиг, впрочем, вообще никак не отреагировала. Просто стояла передо мной на такой же белой, как она сама, скатерти, горделиво выпрямившись, и лупала большущими оранжевыми глазами.       Большущими…

***

      Кстати, да. Птица была заметно крупнее той, что была у меня в прошлой жизни. Тогда мне, как бы я ни старался, не удалось убедить Хагрида в том, что мне не нужно животное, в особенности — сова. А уж белая полярная — так и вообще на хуй не сдалась. И он таки впарил мне совушку окраса «зимний камуфляж» в явно тесной для растущей хищной птицы клетке. Хотя даже та клетка всё равно была ровно в хреналлион раз больше, чем мне хотелось бы и чем это было бы удобно для мелкого мальчишки, и так уже снабжённого совершенно неудобоносимым сундуком.       Сову я не хотел заводить по причине, понятной любому здравому человеку, который помнил содержание книг Роулинг. Нет, не из-за того, что для полярной совы на туманном Альбионе неподходящий климат. Нет, не из-за полнейшей неуместности подобного — достаточно требовательного к условиям содержания — питомца в пригородном коттедже. И даже не потому, что глупо и непредусмотрительно тащить в дом к несильно любящим и тебя-то самого людям ещё одного проблемного постояльца. А потому, что я не желал взваливать на себя лишний геморрой дополнительную ответственность за чью-то жизнь. Мне и так хватало.       Я конечно же не был тем глуповатым и необразованным Гарри Поттером из сказки, который на полном серьёзе считал, что полярная сова могла бы больше месяца просидеть безвылазно в клетке для канареек. И что подрастающему организму — И это я говорю о сове, а не о самом Гарри! — на протяжении сорока дней было бы достаточно для пропитания половины скудного концлагерного рациона Поттера, состоявшего из тарелки супа и куска хлеба в день.       Вот как такое могло в голову придти? Женщине! Матери! Я конечно понимаю — первый опыт в писательстве, все дела… Все фикрайтеры перебарщивают поначалу, а у неё этот фанфик первым был. Вот и… Но мне-то из-за этого пришлось реально в чулане жить, блядь!       Вот Роулинг взяла и написала, что лето перед вторым курсом Гарри Поттер в семье Дурслей проживал именно на такой диете. А мозгами подумать, что при обозначенном объёме пищи в день для двенадцатилетнего пацана — даже без посильной «помощи» совы — Вернону и Петунии Дурслей пришлось бы через месяц истощённый детский труп куда-то прятать…       Не-а. Это ж сказка, мать её. Первый опыт. Первый блин комом.       И при всём при этом — при таком обращении — Поттер с Дурслей потом ещё и типа расстались по-доброму, по-родственному.       Угу.       Естественно, со мной самим такого даже в первой жизни за Избранного не было. Я же у простых обывателей жил, а не у садистов-изуверов. Как бы родственники в душе ко мне ни относились, но уж картошку с рыбой со стаканом молока дважды в день и овсянку с тостами и джемом на завтрак я получал всегда.       Тем не менее, даже зная, что поделиться с Буклей/Хедвиг мне будет чем — если вдруг родственники сойдут с ума и запретят птице летать, — как только Хагрид согласно сценарию вручил мне билет на «Хогвартс-экспресс» и свалил, воспользовавшись потрключом, я сразу раскрыл клетку и приказал тогда совсем ещё юной птичке лететь к хозяину. И в подтверждение популярной фанатской теории о том, кто являлся истинным хозяином якобы геройской любимицы почтальонши, пернатая красотка бодро замахала крылышками в сторону Шотландии. В следующий раз мы с совой встретились, как и было написано в «Философском Камне», в Большом зале Хогвартса, когда та принесла мне записку от Хагрида с приглашением в гости.       В дальнейшем, каждое лето я привозил Буклю/Хедвиг в клетке на каникулы в маггловский мир. Просто чтобы «друзья»-соглядатаи не переживали, что сложно будет уследить за моей корреспонденцией. И в первую же ночь по приезду выпускал ту на волю, с приказом лететь к Хагриду. Иногда мы не виделись с «моей питомицей» месяцами. Иногда та приносила мне письма от Грейнджер.       До сих пор не понимаю — как? Вот как так? Это, получается, якобы моя почтовая сова носила не мои письма, а мне. Как, бля? Она что, понимала, что кто-то написал Гарри Поттеру и самоотверженно летела забирать предназначавшуюся мне корреспонденцию? Ну кто дурак? Роулинг, которая сама не поняла, что написала, или Поттер, который за семь лет так и не понял, что почтовые птицы работать должны как бы совсем наоборот?       Хагрид ровно один раз спросил, а я ровно один раз ему соврал, что отправляю Буклю/Хедвиг к нему, чтобы магглы не обидели мою сову. По-видимому, даже если он и не поверил, его в этом раскладе всё устраивало. Ну а меня тем более. Сову, видимо, тоже. И в операции «Семь Поттеров» преданная птица погибла, защищая своего хозяина. Только вот вовсе не меня.       Ну да ладно, не о том сейчас речь…

***

      К действительности меня вернуло деликатное замечание Флитвика: — Гарольд, кажется, Вам письмо. — А… Кха! Кха-кха. Да. Кажется.       Отмер я, прочистил горло и покосился на Северуса, точно так же косящегося в ответ.       Дамблдор тоже не мог сдержать любопытства и заинтересованно уставился на тубус для писем, прикреплённый к когтистой лапе и теряющийся в богатых пуховых «подштанниках» письмоносицы.       Хагрид с края стола не скрываясь любовался на птичку, в восторге причмокивая губами и покачивая головой.       Ну с этим всё понятно, он уже не с нами, он уже в собственном лесниковском раю.       Бывшая Букля/Хедвиг, а теперь просто ноунейм сова, как замерла лупоглазой статуей на краю стола, так и не шевелилась, лишь моргала время от времени.       Надо было как-то реагировать на странное послание и не менее странную посланницу. Я вздохнул и аккуратно, стараясь не задеть чарами сову — животные это как бы не очень любят, — послал в тубус сканирующее заклинание. Ничего, кроме письма, внутри не обнаружилось. Ни чар принуждения, ни взрывчатки, ни даже гноя бубонтюбера.       Это хорошо… Наверное. Хорошо же?       Я плавно протянул руку к сове: — Ты позволишь?       Та моргнула и просеменила ко мне поближе, изящно лавируя между кувшинами и блюдами. Замерла, презрительно глядя на мою пустую тарелку с крошками омлета.       Я понял, в чём было чужое затруднение, и попросил вежливо: — Один момент, мисс.       МакГонагалл нечаянно стукнула ложечкой об стенку чашки, нервно зыркнула в мою сторону, но — очевидно поняв, что это я не к ней обратился, — вернулась к своему чаю с тостом.       А я продолжил организацию плацдарма для изъятия загадочного письма: — Эльфы Хогвартса, благодарю за вкусный завтрак. Я закончил.       Использованная тарелка тут же исчезла, и сова шагнула на освободившееся место. — И могу я попросить угощение для этой чудесной птицы?       «Чудесная птица» тут же приосанилась ещё больше, просто-таки вытянулась в струнку, одновременно выпятив грудь и распушив перья.       С стороны Хагрида донёсся звук втягиваемой слюны блаженный полустон.       Рядом со мной возникло золотое блюдечко, на котором возлежал, иначе не скажешь, смачный кусок сырого рыбного филе, тут же начавший распространять вокруг себя свежий огуречный аромат. Я, даром что наелся — Вроде как. Только что был уверен, что наелся, — а и то сглотнул набежавшие слюнки.       Но сова на подобный соблазн и бровью своей пернатой белой не повела, лишь повернулась ко мне боком, чтобы облегчить доступ к тубусу.       Осторожно, стараясь не дёрнуть случайно за пух, я открыл тубус и двумя пальцами потянул наружу письмо, что начало увеличиваться ещё в процессе извлечения. На крайне представительного вида плотном чёрном конверте сияла золотом и переливалась в магическом спектре печать Министерства магии. И всё. Отправитель указан не был, как не было ни хотя бы малейшего намёка на имя адресата.       Хотя зачем бы? Сова же не дура. Наверное.       Я спрятал конверт во внутренний карман сюртука и невольно покосился на Дамблдора, припоминая, что я так и не понял, как ранее из этого же кармана пропало моё пёрышко.       Не окосеть бы. Всё утро то туда, то сюда кошусь.       Дамблдор, который тоже нет-нет да и скашивал глаза в нашу с пернатой почтальоншей сторону, явно уловил посыл и демонстративно отвернулся.       Я обратился к сове: — Спасибо. Для ответа я воспользуюсь школьной птицей.       Та наклонила голову на бок и одним только этим телодвижением и пристальным взглядом очень доступно для понимания выразила своё отношение и к моей идее, и к школьным птицам в целом. — Угощайтесь, мисс.       Приглашающе повёл я рукой в сторону блюдечка с рыбкой, и снова МакГонагалл покосилась на меня.       Бля, точно все вместе окосеем, втроём. Я, МакКошка и Дамблдор. Ну и Северус немножко.       А ещё, по-моему, МакГонагалл принюхалась.       Сова мне слегка кивнула, не спеша, мелкими шажочками продвинулась к блюдцу, аккуратно подхватила страшным загнутым клювом свою награду, попятилась, развернулась и спрыгнула со стола, уже в воздухе разворачивая гигантские крылья и — буквально чудом! — не цепляя кончиками маховых перьев пол. В лицо мне ударил ощутимый порыв ветра, и сова, нарушая все законы аэродинамики, свечой взмыла под потолок и унеслась вон через специальное окошко. Среди учеников раздались тихие вскрики и даже аплодисменты, а Хагрид, по-моему, даже всхлипнул от восхищения.       Я прикинул примерно, что осталось бы на столе передо мной, Северусом и Флитвиком, стартани птичка прямо со столешницы, и проникся благодарностью к таинственной почтальонше. — Мне пора.       Объявил Северус, отодвигая стул.       Остальные тоже засуетились, допивая и доедая, откладывая в стороны салфетки. Завтрак был окончен.

***

      Проводив Северуса до кабинета зельеваренья, я вернулся в наши покои и конечно же первым делом сел читать письмо.       Письмо оказалось от Гиппократа. А в письме оказался тот самый заказ и объяснения, почему именно эта сова принесла послание. Конечно же, это была вовсе не Букля и даже не Хедвиг. Просто белая полярная. Где именно он раздобыл такую красотку и умняшку, Гиппократ тоже не признался. Просто пояснил, что, просматривая в Омуте памяти свои воспоминания о том, как он у меня в голове просматривал мои воспоминания…       Ё-маё! А ведь действительно! Можно же не только личные воспоминания о событиях пересматривать. Можно ещё и так поступить, как хитрожопый «дядюшка» Гиппи изъеб… исхитрился. Н-дааа! Думается мне, он те мои/свои куски чуть не под микроскопом проглядывал. И наверняка Букля/Хедвиг — это незначительная мелочь, на фоне всего того, что он ещё мог там разглядеть. Н-дааа…       Мне даже стало как-то неуютно. Ведь показать или рассказать однажды — это одно. Ты сказал, собеседник твой услышал, ну и всё. А узнать, что всё рассказанное и показанное записали и проанализировали, — это…       Это как-то совсем другое. Мало ли что там могло краешком мелькнуть? Неприятненько. Да уж. Мой тайный друг совсем незнаком с понятием чужого личного пространства. Хотя чему я удивляюсь? Будто бы я этого раньше не знал.       Короче, Гиппократ просто пошутил. Подобрал значимую для меня почтальоншу, аппарировал к границам Хогвартса, выпустил птицу с наказом лететь именно в Большой зал и искать адресата именно там.       Вот не лень же ему такой хероборой с утра пораньше заниматься, а?       Так как сову крайне чётко сориентировали, то из двух откликов моей ауры та выбрала ближайший, не отвлекаясь на непосредственно почтовый ящик.       Ну а в письме был заказ на тяпки. На тридцать тяпок для пяти боевых пятёрок оперативников Отдела тайн и пяти же руководителей этих…       Не знаю, как правильно называть эти пятёрки: отряды, подразделения, звёздочки?       И поскольку эксцентричность Гиппократа ограничивалась только Министерством — прогулками в буфет в «пугательных» мантиях и рассуждениями о змеебабах-оборотнях, — а тяпки он заказывал для выходов «в люди», то было вполне логичным, что он попросил придать этому сверхразрушительному оружию более внушающую трепет форму.       С фантазией у меня всё было нормально — То есть очень даже хорошо у меня с фантазией, вчерашний вечер тому в подтверждение! — и я тут же представил парочку невыразимцев в «пугательных» мантиях и с косами на плечах. Да не с простыми, а с такими, как в сериале «Гримм» были у жнецов. Ржал долго.       Обдумав идею так и этак, я взял два большущих свитка пергамента и изобразил-таки в натуральную величину ту раскладную, с телескопическим древком косу. На одном пергаменте уместил чертёж и краткие ТТХ, а на втором — рисунок в цвете. Гравировочку на лезвии, заклёпки, всё как у оригинала, один в один, повторил. Детали нетрудно было вспомнить, потому что я на пробу повторил трюк Гиппократа с просмотром в воспоминаниях просмотренного когда-то сериала. Также я уточнил для заказчика, что пулять фаерболами, то бишь «Огненными шарами», и извергать «Струю огня» коса будет из верхушки древка, а «Стену огня» выдавать внешней стороной лезвия, при движении в горизонтальной плоскости.       Ещё раз представил идущих строем в ногу таких «кòсарей» в графитовых балахонах, с клубящимся под капюшоном туманом. Ржал так, что чуть не обсикался.       Какой там Дарт Вейдер! Пехота Апокалипсиса! А чё? Не всё ему надо мной шутки шутить.       

***

      Прогулялся я до границы антиаппарационного купола, в моё излюбленное местечко. Набросил на местность чары отвлечения внимания и заглушающие и вызвал Кричера. Попросил того вручить свитки лично в руки Гиппократу Сметвику, предварительно уточнив по магофону, на котором из своих рабочих мест тот сейчас находился.       Погода была прекрасная, так что я решил погулять и подумать.       Что-то последнее время у меня это входит в привычку. Гулять. Думать я всегда много думал. Иногда, правда, без пользы, но…       Подумать мне, как всегда, было о чём.       А кстати!       Я отзвонился «Рите» и обсудил с ней газетную утку, которую мы с Северусом планировали заказать в качестве предупреждения для населения. Гризельда сориентировалась быстро и предложила статью выложить прямо завтра. И для надёжности повторить послезавтра. Сказала, что на фоне скандала с нетрадиционным количеством участников Турнира Трёх Волшебников любые новости не произведут должного впечатления. А так — к субботе уже у всех в головах уложится, что неожиданное появление поблизости от дома простых обывателей какого-нибудь высокопоставленного чина не есть хорошо. — А почему «какого-нибудь высокопоставленного чина», а не именно Дамблдора?       Заинтересовался я, удивлённый достаточно расплывчатой формулировкой, и пояснил свою точку зрения: — Не проще ли сразу обозначить, кого не стоит встречать с распростертыми объятиями?       Мудрейшая женщина не стала насмехаться над молодым и бестолковым мной, а разъяснила мне своим чудным грудным голосом, что таки нет, не проще: — Во-первых, Гарольд, сами знать должны, что прикинуться можно кем угодно. А если персона, которую стоило бы опасаться, будет указана чётко, то — от противного, так сказать — остальных чужаков бояться не будут.       Пришлось согласиться: — Вы правы, уважаемая Гризельда.       Мне показалось, что магофон у меня в руке переключился в режим вибрации, но это просто срезонировали с корпусом девайса низкие частоты смеха несостоявшейся оперной дивы.       Хотя откуда мне знать, что «не»? Может быть, очень даже состоявшейся. Лет сто назад, а то и стописят… — Честно говоря, Гарольд, мне больше нравится, когда Вы обращаетесь ко мне «милая Рита». Вы в такой тонкой пропорции вкладываете в это словосочетание едкое презрение и искреннее уважение, что мне это по-настоящему льстит.       Наверное я покраснел — не знаю, — щёки, определённо, потеплели. — Я больше не буду.       Промямлил я. Было стыдно. — Почему же? Продолжайте в том же духе, прошу Вас. — Да нет, не получится. Я ведь теперь знаю, кто под личиной. — А откуда Вам знать? Личина на то и личина…       Загадочно протянула она, а я закатил глаза от собственной неискоренимой наивности:       Ну ё-маё! Гарольд! Ты сам-то личину давно снял? А теперь там кто?       Но тут я кое-что понял: — Да нет, я точно знаю, что Вы — это Вы. А под личиной или без — без разницы. — Ммм… Подождите…       Она задумалась на несколько мгновений и слегка разочарованно протянула: — Ах да. Магофон. Под личиной ты или нет, суть не меняется, аппарат будет работать только в руках хозяина. Надо будет обдумать этот момент. Чтобы не попасться.       Усмехнулась она и тут же снова перешла к делу: — Так вот, Гарольд. Я не стану писать, кого конкретно нужно бояться при неожиданном визите важного гостя. Не стоит. Столько много отрицательного паблика в прессе в адрес одного-единственного человека тоже может сыграть в обратном направлении. Это могут воспринять как целенаправленную травлю и задуматься, не является ли бородатый «светоч» просто неугодной правительству персоной. Не страдает ли несчастный исключительно за былые заслуги, потеряв расположение властей. Не все ведь понимают, что по сути он и был, ещё буквально пару месяцев назад, полновластным хозяином магической Британии. — Тоже верно.       Согласился я.       На этом мы и распрощались с бывшей «милой Ритой». И я, стыдливо озираясь по сторонам, заменил в списке контактов «Сучка, которая будит по утрам» на вежливое «Рита Скитер» и пошёл гулять дальше.

***

      Я хотел дойти до берега Чёрного озера, чтобы попялиться на «Летучего Голландца». Уж очень мне нравилась его мрачная готика, а в свете исполнения грядущего заказа на косы…       Вот помяни чёрта, а он тут как тут.       Недалеко я ушёл, как магофон в моём кармане разразился тихой трелью. На экранчике высветилось имя одного ненастоящего бога. — У аппарата.       Отозвался я и получил в ухо порцию гомерического хохота.       Вот же блядство! Моё же изобретение меня же в который раз калечит!       Держа магофон на расстоянии вытянутой руки от уха, я ждал. Приступы дикого ржача повторялись ещё дважды. Потом, икая и постанывая, Гиппократ, поминутно сбиваясь на смех, заказал-таки мне тридцать кос, но попросил, чтобы не только древко было телескопическим, но и лезвие можно было бы складывать и выдвигать наподобие выкидного ножа. — Слууушай… А богатая идея.       Отдал должное я чужой доработке и признался: — Я-то так спешил тебя порадовать в ответ, что серьёзно над конструкцией и не задумался, а ты, гляди-ка! Сообразил.       Гиппократ опять засопел в трубку и захихикал мелко: — Ооох! Ну порадовал, порадовал, нечего сказать. Я шутку оценил. — Я твою — тоже. Да и весь Хогвартс, похоже, оценил. Дюже птичка того… Эффектная.       На том мы и договорились.

***

      Поглазев на Дурмстрангский кораблик, я словил какой-то непонятный кураж и, достав из своей неизменной сумочки очередной «Нимбус», забрался на метлу и полетел над озером. Летел низко-низко, цепляя воду носками сапог, как когда-то в прошлом пролетал здесь Клювокрыл, задевая поверхность чёрной воды когтями. Всё-таки я обожал полёты. В голове зашевелилась мысль об упущенной возможности лишний раз спровоцировать Дамблдора на телодвижения в мой адрес:       А вот если бы кое-кто, не будем тыкать пальцем в одного артефактора, фигнёй всякой не маялся, а придумал бы, как перекрасить чёрный дым в… ммм… например, в золотистый… Ну на крайняк можно было бы в белый. Но в золотистый — пизже. По-любому! Так вот, если бы кое-кто придумал бы, как перекрасить дымный след, тогда летал бы сейчас этот «кое-кто» у Дамблдора на глазах и бесил бы того — Я просто уверен! — до полного изнеможения. И пусть старпёр попробовал бы доказать, что этот «кое-кто» не настолько талантлив, чтобы самому изобрести полётное заклинание, а просто и беззастенчиво потырил сведения из чужой гениальной, но такой дурной головы.       Но теперь на такие расчёты просто не было времени, так что летать мне на метёлке.       В общем, сначала я немножко полетал просто так. Потом из воды высунулся гигантский кальмар.       Ну типа «гигантский».       На самом деле кальмар оказался не таким уж и гигантским, просто видимо, при прошлой нашей встрече я был слишком мал и тщедушен.       Ну или, как говорили на моей прошлой родине, — у страха глаза велики.       У меня сегодня, похоже, был день ностальгии русских пословиц.       Я кинулся в кальмара палкой сыровяленой колбасы из своих сумочных запасов. Тому понравилось. Я кинулся ещё.       Через полчаса над водой торчала и голова кальмара, и пяток длинных щупалец. Я кружил, дразнил, запутывал, а щупальца пытались меня поймать, причём делали это очень аккуратно. При успехе кальмар получал очередную палку колбасы. Глубоководное чудовище оказалось тем ещё гурманом. Поймав колбасу, вначале совало палку себе под клювообразный нос; водило туда-сюда, шумно принюхиваясь и исторгая облачка мелких брызг, и только потом съедало, причём не сразу целиком, а в два укуса.       Примерно часа полтора и килограмм пятьдесят кабанятины спустя — я это мясо сам добыл, сам решаю кого и сколько угощать, — мы с мини-кракеном попрощались довольные друг другом. Помахав мне на прощание всеми щупальцами сразу и вызвав этими волнообразными движениями лёгкий приступ головокружения у бедного меня, кальмар уплыл, а я, что конечно же логично, улетел. На берегу почистился как следует от слизи, спрятал метлу и на дрожащих от напряжения ногах, но крайне весёлый и довольный я отправился обратно в Замок.

***

      На обратном пути в моей отдохнувшей голове зародилась парочка идей, которые требовалось срочно обмозговать.       Но вначале я наткнулся на группку прятавшихся в кустах болгар во главе с Виктором Крамом. Адама, что интересно, среди них не было. Парни, как выяснилось, на уроки решили сегодня не ходить. А когда выспались и выбрались дружным строем на пробежку, то увидели наши с кальмаром игрища. После этого они сообща решили ещё и не купаться. Совсем, не только сегодня. Наивные юноши даже не подозревали, что как минимум одному из них сделать это просто придётся.       На жуткой смеси английского с русским пообщаться нам удалось вполне сносно. Мне выразили массу восторгов по поводу полётных навыков и изъявили надежду, что получится в течение года совместно погонять на мётлах или поиграть в квиддич. В принципе, я был даже не против квиддича, лишь бы на позиции ловца, а не в общей куче с битами, бладжерами и прочими квоффлами.

***

      Попрощавшись с парнями, я прошмыгнул в наши с Северусом покои, в очередной за сегодня раз отмылся от остатков слизи и рыбного запаха и засел думы думать. А думы мои были на две темы: первая — доставка Грюма в Хогвартс; вторая — непонятности с регистрацией имени Младшего.       Первая проблема решалась очень и очень легко. Самым простым и быстрым способом доставки жертвы в Замок был исчезательный шкаф. Вот в этом направлении я и стал размышлять. Пройти через шкаф было бы просто, а главное — быстро. А время в этом мероприятии — жертвоприношении — было для нас самым ценным ресурсом. Но не только. Поскольку шкаф уже был в Хогвартсе, то, пронеся или проведя кого бы то ни было в замок этим путём, мы не потревожили бы никакие внешние сигнальные контуры. Возможно, о сигнализации вообще не стоило беспокоиться, но — бережёного бог бережёт.       Точно сегодня со мной что-то… что-то славянское. Болгары всколыхнули, что ли?       Проблема со шкафом была только в том, что этот самый шкаф — точнее, не только этот, а и его пару — у нас не так давно, но вполне авторитетно и нешуточно попросил отдать на благотворительность Гиппократ. Шкафы мне, честно признаться, было жаль до крови из зубов.       Вот и чего бы ради я должен отдавать вполне законно и не задёшево купленную вещь?       Честно говоря, поначалу, когда Гиппократ озвучил просьбу, я струхнул. Потому как использовались нами парные артефакты явно не совсем законно. И в общем-то, не стоило бы кобяниться, а стоило отдать игрушку представителям власти. Но! Но тут был вот какой нюанс. Когда мой тайный друг настоятельно попросил передать шкафчики ему в безраздельное пользование, то он кое-что нам за это пообещал. Вернее, лично мне. А конкретнее — он пообещал сделать так, что я получу законный и неограниченный доступ в Хогвартс. И такой доступ я получил.       Но! Участвовал ли Гиппократ в организации этого доступа? Ведь если нет, то мы ему как бы и не должны ничего.       И я позвонил Лорду-Блондинке.       Выжав из Люциуса малейшие подробности, я выяснил, что в Совет Попечителей Хогвартса меня пропихнул, как он ранее и хвастался, именно Люциус. Всё было точно так, как он мне и сказал: Паркинсон взял самоотвод из-за обилия коммерческих проектов, свалившихся на того, а Люциус организовал голосование в поддержку именно моей кандидатуры. Для положительного исхода голосования ему пришлось немало поработать языком, убеждая остальных попечителей, что моя кандидатура наиболее всем выгодна. Тут в мою пользу сыграло то, что я был теперь отцом Избранного, не имел уязвимых мест — по крайне мере, известных широкой общественности — ну и имел рычаг воздействия аж на самого министра, как решили многие лорды после суда над Шеклболтом. То, что воздействие это не слишком нравственно, никого не напрягало особо. Тут, как и везде, сработала простая истина: страх — лучший гарант послушания.       Но да и фиг-то с ними, с лордами и министром, не о них речь. Просто за что тогда шкафчик отдавать?       Не за что!       Решил я, но всё же отметил для себя, что надо будет обговорить этот момент с Северусом.       А по поводу второй проблемы — каких-то странных непонятностей с регистрацией имени Младшего — я надолго завис перед магофоном, включенным в режиме Омута памяти. Я конечно уже поругал себя, что не проверил, не проследил, не озаботился документальным подтверждением.       Да, виноват. Но я же не знал! А сказали мне…       А вот что мне сказали тогда, сильно — можно даже сказать кардинально — отличалось от того, что получилось в итоге. Я раз за разом просматривал моё воспоминание о заседании по усыновлению, прослушивал слова Мордекая Прюэтта по поводу смены фамилии Младшего. Я снова и снова рассматривал лица присутствовавших в Малом зале членов Визенгамота, пялился на безразлично-хитроватую рожу Корморана Гринграсса. Вздрагивал и переживал впечатления от того долгого-долгого дня в целом и от жуткого видения, посетившего меня во время ритуала, в частности.       Кроме всего прочего, интересным был один момент. Когда я набрался смелости извлечь кусочек воспоминания о том, как выглядело то чудовище Франкенштейна, собранное из, как я понял, меня/оборотня и присутствовавших в марионетке ингредиентов: крови оленя, молока единорога, яда василиска и головы домашнего эльфа — ничего не получилось. В моей памяти прекрасно сохранилось всё, до малейших подробностей. Но посмотреть на это со стороны, отдельно от моего субъективного восприятия, рвавшего тогда и рвущего сейчас душу и разум на части, не получалось. Вытянутая из виска перламутровая ниточка воспоминания рассеивалась дымкой на расстоянии менее фута от моей головы, облачком притягивалась обратно и словно впитывалась в меня через глаза и кожу.       Понятно. Значит — это только моё.       Не то чтобы я раньше этого не понимал…       Так… Просто проверил.       Закончив с психологическими экспериментами, я сосредоточился на деле. Но тут пришёл Северус.

***

      Пообедали мы у себя, потому что, честно говоря, у меня не хватало моральных сил смотреть сейчас на лица людей. То ли бессонная ночь всё-таки давала о себе знать, то ли насыщенное разными видами активности утро, то ли заново пережитый ритуал.       Уже после обеда, сидя в наших любимых креслах с чашками кофе в руках, я затеял беседу. Естественно, начал с весёлого рассказа о том, каким оружием моими стараниями будут в скором времени снабжены невыразимцы. Северус мою задумку оценил и даже пару раз не скрываясь улыбнулся.       А я, уже привыкнув к тому, что мой мудрый ворон знает всё и обо всём, спросил: — Сев, я только не понял, а почему эта сова настолько крупная? Она раза в полтора больше, чем была прошлая Хедвиг. Я, конечно, прекрасно понимаю — взросление в чуланах и клетках отрицательно сказывается на любых организмах: и на человечьих, и на птичьих. Но ведь настоящая, не книжная, Букля не жила в клетке. Она жила у Хагрида. Так почему?       Северус покачал головой: — Так-таки и «у Хагрида»? Скорее всего, та Хедвиг просто обитала на воле, а иногда прилетала к Хагриду или в Хогвартскую совятню, передневать. — Ну да.       Поразмыслив, согласился я, но уточнил: — Но причём здесь это?       Он глянул на меня укоризненно, отпил кофе и стал просвещать меня по вопросу жизни сов: — А притом, Волчонок мой бестолковый, что дикая природа — это конечно хорошо, но не слишком полезно. В умелых руках, при должном уходе, достатке пищи и витаминов и при наличии относительной свободы передвижений, любое животное или птица вырастает крупнее и живёт гораздо дольше, чем в дикой природе. А твои любимые полярные совы так и вообще! Продолжительность жизни полярной совы менее десяти лет. На воле. А в неволе — почти тридцать.       Я настолько впечатлился разницей, что незаметно для себя опять перешёл на ранее бывший родным язык: — Так вот оно чё, Михалыч! — Чего?       Протянул Северус с усмешкой: — У нас сегодня день обращения к истокам, что ли? С утра пораньше на русском всё шпаришь и шпаришь.       Я же только вздохнул: — Да как-то всё одно к одному. Больше не буду, извини.       Действительно, иначе не скажешь. Одно, мать его, к одному, бля. — Да ничего страшного, просто у меня создаётся впечатление, что ты… ммм… Грустишь?       Он склонил голову к плечу, внимательно глядя на меня. — Яаа?       Искренне удивился я:       Грущу? — С чего бы? У меня всё прекрасно! А скоро будет ещё прекраснее. — Вот и я думаю: «с чего бы» тебе грустить?       Проворчал Северус, утыкаясь носом в чашку и, прищурившись от удовольствия, втягивая аромат напитка.       Застеснялся.       Я про себя умилился аж чуть не до розовых соплей, но по-умному промолчал, не указывая суровому подземельному гаду на проявленную им чувствительность и заботу, чтобы не смутить ещё сильнее. Но сказал с затаённой улыбкой: — Нет, мой хороший, я не грущу. Я просто не понимаю кое-чего, это раз. А два — планирую акт неповиновения.       Он заинтересованно приподнял бровь, поощряя меня к продолжению, а я выложил всё, над чем сегодня так старательно размышлял. А в конце задал риторический — как мне казалось — вопрос: — Вот я и думаю, Гиппи же нам не помог, так с чего нам ему шкафчики отдавать, ведь правда?       Северус в задумчивости молча пожевал губами, а я отметил про себя, что его мимика медленно, но верно становилась более живой.       Оттаивает моя ледышка потихоньку. Если так пойдёт, глядишь, скоро — лет через пару — рожи мне корчить начнёт и улыбаться широко.       В итоге объект моих наблюдений ответил согласием: — Ты знаешь, я склонен разделить твою позицию по этому вопросу. Давай так: пока Гиппократ не напомнит про шкафы, мы будем делать вид, что напрочь позабыли о его просьбе. И если он не… не…       Северус замялся, явно подбирая эпитет, а я помог: — Не полный козёл.       Он опять приподнял бровь, но уже не вопросительно, а в явном сомнении, но напряжённые губы его подрагивали от сдерживаемой улыбки: — Ну… Да. Если он не такой, а я считаю, что Гиппократ, невзирая на все его недостатки, человек справедливый… По большей части. Так вот, я думаю, он и сам не напомнит нам, понимая, что ответную услугу оказать не смог. То есть по факту оплата не была произведена, а значит — и просить он ничего не имеет права. — Логично.       Согласился я с ходом чужих рассуждений и подытожил окончательно: — Значит, шкафчики остаются у нас. — Значит, «остаются».       Кивнул Северус. — А это значительно облегчит нам процедуру доставки жертвы к алтарю Хогвартса.       Он опять кивнул, отпил глоточек и уточнил: — Это, как я понимаю, был планируемый акт неповиновения. Чего же тогда ты не понимаешь?       Я аккуратно, стараясь не отхлебнуть гущи, опустошил свою чашку, отлевитировал ту на стол и повернулся к собеседнику, с ногам залезая в кресло: — Тут непросто объяснить будет. Ты послушай внимательно и подтверди мои выводы.       Северус возмущённо фыркнул: — Во-первых, я всегда тебя внимательно слушаю, а во-вторых…       Он тоже отпил кофе и протянул иронично: — А если твои выводы будут неверными? Мне молчать? Или тоже подтвердить? — Ну Сееев, ну ты же всё правильно понял. Не смейся надо мной, я много думал сегодня, я устал.       И я попытался состроить ему так называемые щенячьи глазки.       Кажется, не получилось.       Он только вздохнул, закатил глаза и уставился на меня, демонстрируя готовность слушать.       И я обстоятельно поведал ему все свои сомнения, относительно ситуации с новым именем Младшего: — После заседания Прюэтт сказал, что для смены фамилии надо было инициировать дело по отречению от имени Рода. А про имя вообще ничего не сказал. А Гиппи мне сказал… Когда там? В субботу, что ли? Столько уже всего произошло!.. Ну в общем, Гиппи сказал — помнишь? — что усыновляющий должен произнести новое имя усыновляемого, и то зафиксируется в документах магией ритуала.       Северус согласно кивнул, подтверждая уже известные нам обоим и свершившиеся факты, а я продолжил: — А ещё Прюэтт сказал нам получить новые документы в Отделе регистрации личных данных, а мы этого так и не сделали. И заметь! Документы нам до сих пор не выслали. А почему? А потому, что там нихуяшечки не зафиксировалось! А почему? Потому что я новое имя назвал вот буквально только-только. И почему тогда Прюэтт нам не объяснил ничего так, как следовало?       Северус упёр локти в подлокотники и, соединив пальцы обеих рук подушечками где-то у себя в районе пупка — кресла были весьма просторными — помолчал, перебирая пальцами. Чашечка кофе на блюдце в это время исходила ароматным паром, вися чуть в стороне.       Я терпеливо ждал ответов и дождался.       Он поймал чашку, отпил глоток и заговорил, обстоятельно раскладывая всё «по полочкам»: — Первое. Прюэтт, однозначно, даже не догадывался, что Гарри Поттер отсечён от Рода. Да и откуда бы? Отсюда и путаница. Он считал, что по итогам кровного ритуала мальчик просто будет относиться — и наследовать, что для любого лорда немаловажно! — к двум Родам. Потому и сказал, что фамилия будет двойная. Он действительно так и считал. Поэтому же он считал, что имя кровного отца останется неизменным. Он же не знал, что так не будет, потому что на тот момент ты — ну Гарри Поттер — уже никакого отношения к магическим Родам не имел и по сути был просто маггловским однофамильцем магических Поттеров. Равно как и его… Твой, я имею в виду, кровный отец. — Ты так думаешь?       Сомневаясь, протянул я. — Уверен!       Заверил меня Северус, снова отпил кофе и, немного помолчав, закончил мысль: — А что касается имени… Прюэтт считал, что Гарри — Поттер, и не желал оказать Роду Поттер медвежью услугу тем, что лишил бы Род славы Избранного. Он тоже прекрасно понимал, что в фамилии «Тодд-Поттер» сокращать будут именно вторую, длинную, часть. А если ещё и имя поменять… Потому и не сказал тебе, что можно сменить зарекомендовавшее себя громкое имя. А про фамилию я уже всё тебе объяснил.       Его выводы выглядели логичными, но я всё ещё подозревал в действиях Прюэтта наличие злого умысла: — Не очень понимаю, на что этот Мордекай Бакенбардович надеялся. Мне ведь могли и в Отделе личных данных… — Регистрации личных данных…       Автоматически поправил меня Северус. — Да похуй, если честно! Не сбивай меня, я и сам собьюсь. Не название отдела важнò. Так вот. Мне ведь могли подсказать. — Хм… Тут, я думаю, Прюэтт рассчитывал на то, что в Отделе регистрации личных данных…       Занудливо протянул он полное название отдела, намекающе приподняв бровь, на что я только фыркнул и закатил глаза. — Так вот, там у тебя просто спросили бы согласен ли ты с тем, что теперь имя усыновлённого тобой Гарри Джеймса Поттера будет Гарри Джеймс Тодд-Поттер. Ты ответил бы: «Согласен». Ну или: «Да». И всё. Имя зафиксировалось бы. И… Как там Прюэтт сказал?       Северус выжидательно уставился на меня.       Я наморщил лоб, пытаясь вспомнить дословно: — Ммм… Ща вспомню. Только что же пересматривал. А! «Усыновление Гарри Джеймса Поттера Гарольдом Тоддом будет задокументировано, и новые данные будут оглашены публично».       Повторив фразу Мордекая Прюэтта, я аж вздрогнул. Да не просто вздрогнул, а передёрнулся всем телом, словно от лёгкого удара электрического тока: — Бррр! — Чего трясёшься? Если переживаешь об «новые данные будут оглашены публично», то зря. Это будет неприметная заметка на последней странице, в разделе объявлений «Ежедневного Пророка». На такое мало кто обращает внимание, да и имя новое не будет указано. Все новые бланки магических удостоверений личности хранятся в Отделе тайн и заполняются там же. Сам должен понимать, дальше «тайнюков» эти сведения не пойдут. В Отдел регистрации личных данных приходит просто запечатанный конверт с приложенной сопроводительной запиской. Типа, дело такое-то, номер такой-то. А уже они просто вносят пометку в книгу регистрации и отсылают конверт адресату. Так что, я думаю, никому и в голову не придёт, что имя Гарри Поттера могло измениться. Подумают: «Это же сам Гарри Поттер! Кто ж станет менять такое имя!» Так что просто запишут себе в книги регистрации двойную фамилию рядом со старым именем, а конверт отправят нам. А уже ты, после «рождения» Харрисона Александра Тодда, сможешь продемонстрировать документ любому пожелавшему узнать, чей это ребёнок. Там будет указано имя ребёнка и имя главы его Рода. И всё. Ну и фамилия, естественно. И дата. А уж каким образом у тебя этот ребёнок завёлся — ритуальным или естественным — об этом не будет ни слова. Равно как и о том, кем этот ребёнок был раньше.       Успокоил меня Северус, тоже отправляя свою опустевшую чашку следом за моей. — А ты откуда знаешь?       Я был весьма удивлён степенью его просвещенности в данном вопросе.       Он чуть дёрнул правым плечом и левой бровью, словно отмахиваясь: — Да я только это и знаю. Просто тоже спросил у Гиппократа. Мы рассуждали на тему легализации и нового имени Барти. — Ааа. Понятно. Спасибо, что успокоил. Но я не по этому поводу трясся, как ты сказал. Я до этого ещё даже и не додумался. Я просто представил, какой шанс прикрыть жопку Младшего новым именем мы чуть было не упустили.       Тут Северус согласно кивнул: — Ты знаешь… Да. Это было бы огромным упущением. — А Мордекай — тот ещё жук! Вот же!.. Вроде бы ничего плохого не сделал, но…       Я завис, подбирая не матерные выражения, а он усмехнулся невесело: — Ну а что ты хотел? Старая аристократия всегда будет блюсти только интересы себя и друг друга. Ты для них кто? — Кто? Выскочка? Нувориш? Зарвавшийся малолетка?       Привёл я нелестные для себя определения. — Первое и второе — точно. Третье… Возможно.       Согласился Северус и пошутил: — Но третье точно со временем изменится. Лет через тридцать на тебя уже не будут реагировать так… ммм… — Остро.       Снова помог я ему, и мы рассмеялись. — Ладно. Мне пора в лабораторию, к седьмому курсу. А ты жди документы. Теперь наверняка вышлют.       Северус поднялся, а меня словно мешком пыльным ударило осознание: — Сев! А ведь всё равно получается, что всё зря! — В смысле?       Опешил он от моего перехода от слегка саркастичной весёлости к практически панике.       А я ринулся объяснять, что меня так напрягло: — В документах же будет дата! Ну… В смысле хоть какая-нибудь, да будет. Или дата ритуала — двадцать пятое июня девяносто четвёртого года. Или дата этого… Как там? — Имянаречения.       Подсказал Северус. — Во-во! Вот его. То есть четвёртое сентября.       Он по-прежнему недопонимал: — Ну и что?       Я выкарабкался из мягкого кресла и нервно прошёлся по ковру, а он лишь чуть заметно пожал теперь уже двумя плечам: — Подумаешь. Годом больше, годом меньше. Не забивай себе голову, рано ещё.       Я никак не мог понять, почему он не разделяет моё беспокойство: — Я «не забивай голову»? А ты? Ты почему такой спокойный вообще? Я не понимаю. — А потому, что нечего беспокоиться о том, что решится само собой.       Абсолютно спокойно ответил Северус, разглаживая рукой лёгкие замины на мантии и брюках и совершенно не желая меня понимать. — Что? Да откуда тебе знать-то?       Подозрительно глянул я в чужое флегматичное лицо и заложил ещё кружок по ковру.       А он сразил меня ответом: — Ну почему мне? Это не только мне известно.       Я затормозил, уставился ему в глаза и пожаловался: — Сев. Я не понимаю.       Он подошёл и обнял меня за пояс, утыкаясь холодным носом в шею: — Не нервничай, Волчонок. Всё уже решено без нас. Ты просто не умеешь видеть знаки.              Про себя я скептически хмыкнул, но мне было слишком уютно вот так стоять с ним в обнимку, прижавшись щекой к его прохладному лбу, отогревая своим жаром чужой, как всегда холодный, нос. Слишком уютно, чтобы разрушать это мгновение своим скепсисом. — Вспомни, что сказала Младшему Лавгуд.       Прошептал Северус, и я послушно стал припоминать её фразы, обращённые к новоиспечённому Александру: — Ммм… Имя узнала. — Ещё.       Подбодрил он меня. — Ну… Про очки… Но это она мне сказала. А! Про день… Бляааа…       Я вспомнил. И натурально офигел.       А Северус нравоучительно протянул: — Вот ииименно. Она сказала, что в следующем году его день рождения перенесётся ещё на день раньше. То есть, если брать за дату рождения Младшего день ритуала, — это будет двадцать четвёртое июня. — А почему не сентябрь?       Тупо спросил я, а Северус задал мне встречный вопрос: — А ты когда Гарри Поттера убивать собрался? — Ааа! Точно! Точно.       Осознал я наконец-то всю глубину…       Чего? Божественного замысла? Магического произвола? — Значит, он тогда умрёт и родится тогда же. Забавно. После Дадли, на следующий день. И второго ребёнка Петуния родить должна где-то в тех же числах.       Не слишком в тему высказался я, но внутри мне стало гораздо спокойнее.       Раз Сев так говорит. Раз Луна уже что-то там знает. Может… может, и мне стоит поверить, что всё уже без нас решено? — Так что расслабься и плыви по течению. Возможность нам обязательно предоставится, поверь. Просто надо смотреть вокруг и не упустить шанс. Пока всё само складывается наилучшим образом. Как с именем. — Я… я постараюсь.       Пообещал я. — Вот и отлично.       Похвалил меня Северус и ободряюще чмокнул куда-то в подбородок.       А я кое-что запоздало осознал и поспешил поделиться осознанием: — Сев, так а получается, что министерская система несовершенна. Ну раз такие косяки с регистрацией имён происходят.       Он чуть закатил глаза, покачал головой и скептически хмыкнул, всем своим видом выражая…       Соболезнование мне в связи с уровнем моего умственного развития? Похоже. И где я опять не прав? — Такие, как ты выразился, «косяки» происходят только если у тебя есть знакомства в Отделе тайн, мой глупенький Волчонок. В конце каждого месяца в Отдел приходит невыразимец и сверяет данные Отдела тайн с данными Отдела регистрации личных данных. Поэтому мы с Младшим, ну и Барти в будущем, сможем провернуть этот финт только с попустительства Гиппократа. — Ааа…       Протянул я, а Северус снова меня поцеловал, но уже более прицельно, в уголок рта, выпутался из моих объятий и с явным сожалением вздохнул: — Всё. Мне пора.       На том мы расстались до самой ночи.

***

      Северус, по всей видимости, весь день занимался своими обычными делами, а я, проверив свои запасы бодрящего зелья — кстати, надо бы попросить Сева ещё мне сварить, — отправился к гоблинам, зачаровывать ретрансляторы, где и завис до поздней ночи. Сначала работал сам, потом напросился посмотреть, как шаманы гоблинов будут практиковать магию крови. Мало что понял, впечатлился и пришёл к выводу, что я морально дозрел изучить то малое количество книг по кровным зачарованиям, что имелись у меня библиотеке.       Когда глаза начали слипаться, я не стал пить вторую порцию зелья, а аппарировал в коттедж и через исчезательный шкаф, экономя на пеших прогулках, завалился прямо к нам в апартаменты. Как из гардеробной шёл в спальню ещё помнил, а вот как раздевался и укладывался — уже нет. Очевидно, заснул раньше.       Продуктивный выдался денёк… Точнее, два подряд.

***

      Дни до субботнего выбора участников Турнира промчались быстро и ничем особо примечательным не были отмечены.       На следующее утро каждого ученика снова ждал рядом с тарелкой оплаченный мной выпуск «Ежедневного Пророка» со статьёй про некоего агрессора, принимающего вид известных политических и общественных министерских деятелей и нападающего на мирных обывателей где ни попадя и даже в их же жилищах. Расчёт был на то, что ученики обеспокоились бы и выслали статью родителям, особенно если те не выписывали «Пророк». Таким образом была бы охвачена более широкая аудитория.       Если мне не показалось — а я процентов на восемьдесят был уверен, что НЕ показалось, — то края газеты в излишне крепко сжавшихся пальцах Дамблдора замялись именно тогда, когда тот обратил внимание именно на эту статью.       Ну будем надеяться, что поостережётся Дамбигад промышлять по чужим дворам. Ну хоть чуть-чуть.       Из интересного, но уже не в газете, а непосредственно в Большом зале Хогвартса было ещё и то, что за столом «Слизерина», рядом с белоснежной гривой одного тысячелетнего единорога альбиноса торчала — причём уже не в первый раз — и платиновая макушка… Нет, не Драко Малфоя. Луны Лавгуд. Пользуясь присутствием иностранных гостей, которые, в основном, каждый приём пищи садились на новые места, а также с полнейшего попустительства МакГонагалл, этой вечной поборницы соблюдения всех и всяческих правил… Короче, в Большом зале уже который день царила махровая анархия: ученики всех факультетов перемешались, каждый сидел где хотел, так что ничего особенно криминального — на фоне общих брожений — в междусобойчике древнего вампира и местной…       Ммм… как бы это покультурнее сказать… Не юродивой, конечно. И не блаженной, но… Не от мира сего? Вот это ближе к истине, по-моему.       Так вот, с одной стороны, почти все кучковались по интересам, не только Адам и Луна, а с другой…       Стоит ли мне беспокоиться? Да хрен его знает.       С одной стороны, Адам всё-таки дал нам магическую клятву никогда не пытаться подкатывать к ученикам школ. Но с другой — он ведь не обещал не отвечать на подкаты учеников — и учениц — к нему.       Так вмешаться или не лезть? Дилемма.       С одной стороны, Луна сама кому хочешь мозги, как вампир кровь, могла высосать. А с другой…       Ну она же ещё маленькая. Вроде бы… Дилемма.       Я решил пока не лезть, посмотреть, что будет.       Что касается МакГонагалл, то все эти дни та была непривычно молчалива и рассеянна. Нет, я не совсем правильно выразился, та была собрана, но смотрела как бы внутрь себя, не замечая чужих мелких огрехов, к которым раньше так любила цепляться. Не было слышно привычных брюзгливых нотаций, презрительного фырканья, непрестанных замечаний. Из такого поведения заместительницы Дамблдора легко было сделать вывод, что престарелая шотландская дева производит внутреннюю переоценку ценностей и, возможно, авторитетов.       Я пришёл к выводу, что только время покажет, склонятся ли внутренние весы Минервы МакГи в сторону прежних убеждений или всё же новые факты смогут поколебать устоявшуюся за десятилетия систему ценностей этой женщины, на вершину которой давным-давно был вознесён Альбус Дамблдор.       Остальной преподавательский — именно преподавательский — коллектив был мрачен. Хагрид, Трелони и Хуч появлялись только за завтраками. Декан Стебль оком Саурона недрёманным оком следила за «барсучками», в особенности, почему-то, за Младшим и Седриком.       Предчувствие?       Профессора Бабблинг, Вектор и Синистра шептались на своём конце стола о чём-то непонятном и косились на Дамблдора.       «Аластор Грюм» же и «Джейн Фрейзер» вели себя… Не сказать — «согласно сценарию», потому как сценария этого просто не существовало, но в рамках образов. Нынешний «Грюм», естественно, не рявкал ни на кого, не таскался с посохом, не крутил глазом во все стороны, а выглядел вменяемым и даже симпатичным мужиком, только перешагнувшим порог зрелости. Но вёл себя достаточно шумно, не стесняясь привлекать к себе внимание: шутил; громко смеялся над своими же — в общем-то приличными и смешными — шутками; отвешивал комплименты дамам, включая даже заморозившуюся МакГонагалл. Его ассистентка, на контрасте с самим «отставным аврором», казалась привидением, просто чуть более плотным и красочным, чем все остальные.       И только я, Северус, Флитвик и мадам Помфри вели себя как обычно. Внешне. Внутри же и у меня, и — Я уверен! — у Северуса всё буквально вибрировало от напряжения, ведь до часа «Икс» оставались считаные дни.

***

      И вот настала долгожданная суббота.       Стараниями Хагрида и замковых домовиков квиддичный стадион был обновлён и расширен. Теперь между шестнадцатью башнями-трибунами были не просто стены со зрительскими местами наверху, а полноценные трибуны в пятнадцать ярусов. На верхушках башен тоже прибавилось креслиц повышенной комфортности, там располагались ВИП-места. Над стадионом же висела конструкция, которую буквально в последний день соорудил мой творческий гений, из-за чего ночь перед Рождеством…       Тьфу! Перед торжеством!       Так вот, ночь перед выбором Кубка и всё утро я дрых без задних лап, потому как накануне выложился просто в ноль.       А дело было так.

***

      В пятницу утром за столом «Пуффендуя» царило небывалое оживление. С чем это было связано, понять из-за преподавательского стола не представлялось возможным, но долго мучиться неведением наш с Северусом отпрыск нас не заставил. Как только я поднялся, он тоже вскочил и направился ко мне, благо я завёл себе привычку не сбегать из-за стола через заднюю дверцу, а проходить через Большой зал, здороваясь с Младшим, с Драко и со Сьюзен.       Ну и с Луной и Адамом, куда уж от этого дуэта деваться было.       Перехватив меня ровно посередине зала, Младший уставился на меня азартно блестящими глазами и выпалил: — Папа! Нам надо поговорить!       Сам я, конечно же, ничего такого увидеть не мог, ибо не имел глаз на затылке, но Северус потом показал мне в Омуте памяти, как перекосило на этих — весьма, стоило бы заметить, громко сказанных словах — Дамблдора. Небось тут же представил, как он мне совершенно «несчастный» случай организует в будущем, чтобы снова остаться сиротой.       Мечтай-мечтай, уёбок! Ничего у тебя в этот раз не выйдет. Будешь доживать в своём собственном дряхлом тельце. — Не вопрос, Гарри. Пойдём, поговорим.       И мы пошли. Поговорили. Результатом этого разговора стала моя тотальная занятость на всю пятницу и половину субботней ночи и крепкий здоровый сон в остаток этой самой ночи и утро. А после уже не осталось времени психовать и дёргаться, надо было чистить зубы, брать ноги в руки и мчаться приносить жертву Замку, а потом и приводить в действие план по реализации задуманного освобождения нас с Северусом от пребывания во власти Дамблдора.       Но не буду забегать слишком вперёд.       Так вот, Младший напомнил мне о дне просмотра его воспоминаний об отпуске. А конкретно — о ночи после корриды: — Ты помнишь, там штука такая висела над ареной? Несколько экранов, помнишь? Всё так здорово видно было! Сделай такой же, а? — Ммм. Ну…       Я задумался. Вроде бы ничто не мешало «повторить опыт зарубежных товарищей», как любили говорить вожди Советов. Но…       А что, собственно говоря, «но»? Могу? Могу. Так почему нет? — Ладно, Младший. Найди мне Адама и пришли к нам в комнаты, и дай мне воспоминание, я ещё раз пересмотрю. Да и Адаму нужно будет показать. — А он тебе на фига?       Удивился Младший, а я постарался гадостно оскалиться в ответ и протянул противным голосом: — Использовать.       Шутку он подхватил и преувеличенно манерно воскликнул: — Фу! Так нельзя!       А потом скорчил рожу в пару моей и мерзенько захихикал: — Какой ты гадкий. — А то!       Бля, кто бы это видел! Тут же авроров и вызвал бы. И колдомедиков из местной «дурки». Ну да ладно, пошутили и хватит. — Но я правда буду его использовать. Как батарейку. Боюсь, один я даже со всеми моими накопителями такое строительство не потяну. Это ж надо будет экраны увеличить, не нарушая рунные цепочки. Это же артефакты, считай, хоть и простенькие. Потом их соединить. Потом зачаровать на облегчение, а лучше — совсем на потерю веса. Нам их не к чему крепить, так что подвесим, как воздушные шары. Что ещё?.. — Понял-понял. Вот тебе воспоминание…       Младший сосредоточенно замер на пару мгновений и вытянул из виска перламутровую ниточку.       Я торопливо подставил свой магофон, сразу загружая воспоминание в Омут памяти. — …и я пошёл за Адамом.       Он развернулся уходить, но искать Адама не потребовалось.       Красноглазый красавчик вампир с довольной лыбой на лице бодро, но не без изящества, перебирал ногами в нашу сторону: — Луна сказала, что я сегодня на уроки не иду, а весь день и вечер помогаю тебе.       Объявил он, а я в очередной раз убедился, что всё у Младшего будет хорошо.       Раз уж она так всё чётко знает, значит, можно верить и в то, что будет у Младшего день рождения. Свой собственный. Наверное. Ведь можно же?       Ну в общем, дальше можно было уже и не пояснять. Не сочтя нужным ставить в известность кого-либо из директоров и прочих околоруководящих Турнирных чиновников, мы пошли сразу на стадион.

***

      Там уже суетились гоблины, выгружая из транспортных порталов ретрансляторы, непосредственно экраны, мониторы, ящики с наборами камер, прочее барахло, которое невозможно было перенести вручную и к которому нежелательно было применять уменьшающие чары. И сейчас мне в одно лицо, как я думал, предстояло всё это собрать, увеличить, зачаровать… Хотя, как тут же выяснилось, Адам тоже весьма и весьма хорошо разбирался в рунах и чарах — глупо было бы считать иначе, за тысячу-то лет чему только ни научишься — и очень мне помог не только своим магическим резервом, а и дельными советами.       Нашими совместными усилиями, к двум часам после субботней полуночи, над бывшим стадионом Хогвартса, а ныне Ареной Турнира Трёх — Ха! Наивные! — Волшебников парила в воздухе крепко зафиксированная стальными зачарованными тросами между разнесёнными на равные расстояния квиддичными кольцами шестигранная «гайка», собранная из гигантских экранов.       Шесть гоблинов-операторов были мной заинструктированы до нервного тика, на предмет — кому за кем следить. Предполагалось, что один будет снимать и транслировать двух кандидатов от «Пуффендуя». Второй — Адама и Виктора Крама, которые, естественно, будут сидеть рядом. Третий был «отдан» француженкам. Четвёртый должен был наблюдать за директорами школ и выставить на всеобщее обозрение «эль шкандаль», который всенепременно разразился бы после плевка Кубком бумажкой с именем второго избранника от Хогвартса. Пятому и шестому было сказано снимать лица зрителей и особо смешные рожи демонстрировать на экранах. А ещё всем было велено строжайше следить за тем, чтобы ни в коем случае мы с Северусом не попали на экраны раньше, чем когда с некоторым опозданием мы займём свои места в ложе.       Раз уж нету крепкого алиби, то пусть хотя бы не будет и документальных доказательств причастности.       А алиби у нас не было бы. Мы рассудили так, что — даже если парочка невыразимцев и могла бы посидеть под видом нас на трибуне — после того, как Кубок выберет Гарри, нам просто негде было бы с этими «подсадными» взаимозамениться, если можно так сказать. А взаимозамениться будет необходимо. Ведь мы хотели сбросить лежащие именно на нас обет и связь. Тут подставные персоны были бы совершенно ни к чему.       Гоблины, украдкой перекрестившись и поплевав мне вслед — видимо, допёк коротышек пуще Гарри Поттера, — отбыли отсыпаться, а мы с Адамом ещё немного полюбовались на дело своих рук. — Грандиозно.       Похвалил он, а я согласился: — Монументально.       На том и разошлись.       Он, превратившись в летучую мышь, полетел кровососить в Запретный лес. Кстати, на комаров, летучих мышей-вампиров и прочих насекомых проклятье крови единорога не распространялось — Везет же, бля! — чем вымотанный до предела Адам и собирался сейчас воспользоваться.       Ну а я побрёл спотыкаясь спать, ругая себя последними словами за то, что не сообразил всё это сделать раньше. Утешало только то, что и техника раньше готова не была.       Хотя вчера уже была. И позавчера была. Мог бы и…       Но тут я увидел встречавшего меня Северуса, на душе стало легко и приятно, организм тут же расслабился, и до кровати мой любимый зельевар меня уже левитировал аки куль картошки. А я спал на лету.

***

      И, повторюсь, вот настала долгожданная суббота.       Едва продрав глаза и побрызгав в лицо водичкой, я метнулся через шкаф в коттедж, из коттеджа аппарировал в террариум, попросил Василия присмотреться к Грюму повнимательнее — дабы окаменения хватило на подольше — и повторил все свои перемещения в обратном порядке, но уже в компании будущей жертвы. Будь у меня лишнее время, я обязательно задумался бы: «Что я делаю?», «Как это так?», «Это ведь тоже убийство…» Но времени не было, задумываться было некогда, а потому, не погружаясь в пучины рефлексии, я просто выполнял пункты плана и спешил всё успеть.       Процедура выбора кандидатов от трёх школ была назначена на три часа после полудня. Вначале судьи Турнира должны были принести клятву о непредвзятом судействе. Планировались приветственные речи от директоров иностранных школ, от министра принимающей стороны, сто процентов в эту вакханалию вклинился бы и Дамблдор, со своей тягой хайпиться при любой возможности. Честно говоря, лично я не вникал в это всё. Я прекрасно знал, что моя несобранная задница в любом случае будет крепко прикрыта моей второй половинкой — носителем нашего одного на двоих здравого смысла.       В общем-то, так оно и произошло. Когда нам удалось-таки свалить по своим делам, предварительно посветив лицами тут и там, пожав — я — руку Фаджу, обменявшись поклонами — Северус — с каким-то невзрачным низкорослым мужичонкой, то здравомыслие и продуманность моего ворона выступили на первый план. Я уже был готов с низкого старта совершить полёт к Замку на невидимой метле, но Северус меня остановил нетривиальной фразочкой: — Мадам, не суетитесь под клиентом.       Я всхрюкнул со смеху, а он обратился уже не ко мне: — Эльфы Хогвартса, нужна ваша помощь в подготовке к жертвоприношению для замка.       Бля! Как я сам-то не додумался?! Убойный же аргумент! Ушастики помогли бы не задумываясь.       И действительно, перед нами возник сам Старейший. — Мнэээ… Нам бы… — Добрый день…       Растерялись мы оба, совершенно не ожидая, что нас почтит своим присутствием столь значимая персона.       Но Старейший только улыбнулся в стиле Моны Лизы, склонил голову к плечику, сегодня закутанному в какой-то невообразимой мягкости, даже на глаз, ажурный пушистый платок, прикоснулся прохладными шершавыми пальчиками к рукам моей и Северуса и…

***

      Мы втроём уже стояли в гостиной наших покоев, где ждала нас вежливо уложенная на диван жертва.       Не став отвлекаться на благодарности, я только поклонился как в прошлый раз и подхватил Грюма чарами, ставя того вертикально.       Старейший повёл ручкой, показывая Северусу, что тот должен подойти ко мне, уже державшему Грюма под руку. И когда мой зельевар, не медля, выполнил указание…

***

      Теперь мы очутились перед гаргульей. Но уже втроём: я, Северус и Грюм. — Ааа… И чё теперь? Куда?       Недоумевающе моргнул я.       Каменная стражница с уже более-менее привычным мне душераздирающим — и ухораздирающим тоже — скрежетом вопросительно склонила голову к шипастому плечу. — Нам нужно в алтарный зал Хогвартса.       Уверенно произнёс Северус, и гаргулья, громко кивнув, гулко отъехала на своём постаменте в сторону, открывая проход в директорскую башню.       Не успел я задать дурацкий вопрос: «А куда дальше?», как винтовой эскалатор пришёл в движение. Но сейчас тот крутился не в привычную сторону — по часовой стрелке — а, как несложно было бы догадаться, в противоположную. И отвезти нас мог, соответственно, не в кабинет директора, а куда-то вниз. — Спасибо, каменюка! Ты нам очень помогла.       Честно признал я и, поудобнее перехватив Грюма, шагнул на медленно движущиеся ступени.       Северус, естественно, последовал за мной.

***

      Спускались мы недолго, вряд ли дольше, чем требовалось времени на подъём до двери кабинета в направлении вверх.       Мы оказались в помещении, ни размерами, ни формой не отличающемся от директорских комнат. Такой же просторный овал. Стены и потолок — из тёсаного камня. Никаких украшений: ни резьбы, ни карнизов. Окон не было, свечи не горели, но в комнате было достаточно светло, чтобы видеть всё-всё, не напрягая зрение. В помещении было абсолютно пусто.       Ан нет. Уже нет.       С тяжким низким гулом из пола, украшенного вписанным в какую-то сложную ритуальную многолучевую звезду гербом Хогвартса, стал вырастать…       Ну тот самый герб.       Точнее, гербовой щит и стал вырастать. Алтарь — как я понимаю — формой повторял тот самый странный щит, если можно так назвать фигуру, к геральдическим щитам явно никакого отношения не имевшую и более всего похожую на снятую с животного распятую шкуру. Но сейчас, глядя на этот щит/не щит с практической точки зрения, я видел, что тот идеально подходил для расположения жертвы. В подтверждение моих мыслей, на четырёх оконечностях алтаря выдвинулись из изукрашенной изображениями животных горизонтальной поверхности… — Неожиданно.       Заключил Северус, первым понявший предназначение… предназначение…       Не знаю, как это назвать. — Это… это типа, я не знаю… Кандалы?       Неуверенно спросил я у него. — Нууу… Да? Похоже на то.       Дело было в том, что каждое из четырёх вроде бы просто нарисованных — Ну не «просто», а очень даже натуралистично и красиво, но тем не менее «нарисованных»! — животных обрело объём в определённой части тела.       И нет! В «определённой» — это не в той, которую я обычно имею в виду! И которая у меня то и дело… Не в той, короче.       У льва Гриффиндора вверх из камня потянулся гибкий золотой хвост с легкомысленной кисточкой на конце. Салазаров василиск выгнул над ровной поверхностью алтаря дугу серебристо-зелёного змеиного тела. Чёрная лапа барсучка Пенелопы пошевелилась, приподнялась, сжалась и разжалась, продемонстрировав янтарные, желтовато-прозрачные внушительные когти. Лапища какой-то неопределимо-хищной птицы Кандиды — Может, тыщщу лет назад в Шотландии водились такие магические вороны, например? — повторила движение барсучьей лапы в точности, с тем только отличием, что когти в медно-коричневых перьях синевато блеснули воронёной сталью. — Кладём.       Скомандовал Северус, и я не стал медлить. Левитируя Грюма на алтарь, я задавался вопросом, как же нам расположить его окаменённое василиском тело так, чтобы конечности попали в… Ну скажем, в крепления. Но делать именно нам ничего не понадобилось. Как только спина грядущей жертвы соприкоснулась с поверхностью камня, раздался жуткий крик. А следом — вторящий крику не менее жуткий хруст, отчётливо различимый в тишине, наставшей в тот момент, когда Грюм умолк, по всей видимости для того, чтобы набрать воздуха и повторить. — Силенцио.       Первым среагировал Северус.       А я…       Не знаю, можно ли было так делать, но…       Конечно, Аластор Грюм не был безгрешен. Я это понимал. Грюм поступал мерзко. Грюм убивал. Грюм мерзко и ни за что — стоит вспомнить хотя бы того же Эвана Розье — убивал. Но… — Сомнус максима.       Только минуту спустя я осознал, что теперь мы оба стояли отвернувшись от алтаря, а из-за наших спин доносилось какое-то шуршание, похожее на шорох пересыпàвшихся песчинок. Я чуть повернулся к Северусу и протянул руку. Ничуть не стесняясь немужского, казалось бы, жеста, он крепко сжал мои пальцы. Мне стало легче. Я был здесь не один. Я мог рассчитывать на поддержку моего любимого зельевара даже в таком, пусть и необходимом, но всё равно неоднозначном деле. Равно как и он мог в любом начинании рассчитывать на меня. Сейчас я это понимал как никогда ясно.       Я покосился через плечо и увидел, что тело Грюма уже наполовину погружено в песок. Поверхность алтаря была зыбкой и одноцветной, если можно так сказать о пёстрой шевелящейся массе, явно состоявшей из крошечных частичек тех цветов, что составляли ранее изображённых на камне животных. Руки беспокойно спавшего Грюма были задраны вверх и обвиты двойными петлями: правая — золотой, левая — серебристо-зелёной. Ноги были растянуты в стороны, и в щиколотки впивались кончики острых — справа янтарных, слева иссиня-стальных — когтей. Создавалось чёткое впечатление, что четыре зверя тянули добычу каждый в свою сторону и одновременно вниз.       Больше я не оборачивался.       Прошло ещё несколько минут и шорохи стихли. Северус ободряюще сжал мою ладонь, кривовато улыбнулся слегка подрагивавшими губами и осторожно оглянулся. Выдохнув с облегчением, он прочистил горло: — Кхм-кхм. Ты… ты ничего не ощущаешь?       Я прислушался к себе и понял, что меня буквально переполняет энергия. Пока длилось принесение жертвы, внутри всё сжималось от неприятных мыслей и угрызений совести. Вот я и не обращал внимания на то, что происходило с телом.       С моим телом.       А теперь осознал. — Ну… Нам сейчас понадобятся все возможные силы. Мне, по крайней мере.       Точно так же криво улыбнулся я ему, как он мне недавно. И малодушно спросил: — Там… Всё? — А? Да! Да, всё, можешь смотреть.       Северус сначала не понял, но сообразил быстро — как, впрочем, и всегда — отпустил мою руку и повернулся сам.       Я с опаской последовал поданному примеру. Зря боялся. Алтарь снова был всего лишь камнем. Красиво и натуралистично изукрашенным рисунками камнем. Абсолютно гладким. — Идём?       Спросил я.       Ответ Северуса потонул в уже слышанном нами гуле — это алтарь погружался в пол. — Идём.       Старейший ждал нас у гаргульи. Склонив голову в явно благодарном поклоне, он щелкнул пальчиками и опять прикоснулся к нашим рукам.

***

      Не успел я опомниться, как уже стоял в одиночестве в тесном закутке у трибуны, а на поле, прямо передо мной, стояли в ряд: Крам, Седрик и четвертьвейла старшая. Они ошарашенно моргали, поглядывая кто куда: кто на стоявшего перед директорами и потерянно переминавшегося с ноги на ногу Младшего (Седрик); кто на безобразно препирающихся троих директоров (Делакур); кто на товарищей по команде (Крам).       Гоблинский оператор номер четыре дело своё знал на «ять», как говорится. Зрители наслаждались в малейших подробностях дублируемым на экранах срачем троих принципалов. — Позорище.       Прошептал я, покачав головой. — И не говори.       Прозвучал из пустоты голос Северуса.       Я судорожно вздохнул, испугавшись, и только потом понял, что предусмотрительный Старейший сделал нас невидимыми, перед тем как перенести на поле. — Ну что? Идём?       Спросил Северус и шутя — кажется — добавил: — Перед смертью не надышишься, так вроде говорят? — Тьфу на тебя. Со щитом или на щите.       Нарочито красуясь, желая подбодрить — не знаю только кого, по-моему, в большей степени самого себя, — высказался я. — Вот про щиты пока не надо.       Покачал он головой, а я сглотнул ставшую тягучей слюну: — Согласен. — Финита.       Снял с нас невидимость Северус, и мы шагнули на солнечный свет из тени закутка. И вовремя, Каркаров как раз взялся орать на «несчастного» Младшего.       Вызову, сука, на дуэль! Ты мне, рожа пожирательская, за каждое нелестное слово в адрес нашего мальчика ответишь! Ща. Вот дойду только и сразу! Убью, гнида!       Во мне кипели страх и злость, и я нарочно старательно раздувал именно злость, чтобы вытеснить такой ненужный сейчас страх.

***

— Это кто тут пасть раскрыл на моего мальчика?       Первым делом вроде как скучающе спросил я, не применяя никаких чар, сберегая силы для решающего противостояния. — А! Папаша пожаловали! Как Вы это объясните?       Слёту наехал на меня бессмертный болгарин.       Но мне сейчас было вообще не до крикливого придурка.       Всё потом. Я тебе всё потом объясню. На пальцах. На твоих собственных, гандон писклявый.       Я начал действовать: — Гарри не будет принимать участие в Турнире.       Заявил я, глядя прямо в бесстыжие зенки Дамблдора, который — это было просто-таки наиочевиднейше! — уже просчитал все свои выгоды от участия второго чемпиона от Хогвартса в этом бедламе. — Но почему же?..       Вкрадчиво начал он. — Нет.       Грубо оборвал его я, и далее диалог шёл только между нами двумя: — Но Вы не можете ему запретить. — Нет, Гарри Поттер не будет участвовать в Турнире. Я сказал. — Но…       И вот тут я ощутил давно ожидаемое давление. Та самая связь опекун/опекаемый давила на меня, принуждая согласиться с законным требованием кровного опекуна. — Гарри Поттер не будет участвовать в Турнире.       Упрямо прорычал я, старательно вспоминая Турнир прошлой жизни и все свои страхи, боль, волнения. Жар близкого пламени хвостороги; обжигающую боль от воткнувшегося в плечо шипа на драконьем хвосте; ужас от нехватки воздуха в разрываемых углекислотой лёгких; страх не успеть, не спасти бедную маленькую четвертьвейлу младшую; отвращение к огромной змее, к гадкому крысоподобному человечку, к уродливому гомункулу в тряпках. — Это смертельно опасно! — Я присоединяюсь к требованию лорда Тодда.       Раздался за моей спиной голос Северуса. — Северус. Не вмешивайся не в своё дело.       Ласковой змеёй прошипел Дамблдор. — Но я поклялся на могиле матери мальчика, что буду защищать его даже ценой своей жизни.       Упрямо повторил тот, согласно сценарию.       Пока всё шло очень даже неплохо. Теперь полемизировали исключительно Дамблдор и мой любимый зельевар. — Северус! Ты поклялся исполнять любой мой приказ. Любой. Я приказываю: не лезь. Не смей. Гарри Поттер будет участвовать в Турнире. — Нет, директор. Я не могу с этим согласиться. Я клялся… — Слушай мой приказ, Северус. Не вмешивайся. — Но Гарри будет грозить смертельная опасность! — Не смей защищать мальчишку!       Выкрикнул Дамблдор, и что-то словно разбилось с тоненьким хрустальным звоном.       Он вскрикнул и схватил себя за запястье правой руки. Запахло палёной шерстью и шашлыком, а у псевдодиректора глаза побелели от злости и боли. Очевидно откат за нарушение Непреложного Обета был болезненным.       Итак, Северус свободен. Дело за малым. За мной. — Поттер будет участвовать в Турнире. Я сказал.       Очевидно, Дамблдор чувствовал, что он может повлиять на Гарри. Чувствовал остатками нашей связи и надавил изо всех сил, будучи в гневе от потери практически раба.       Меня словно бетонной плитой пригибало к земле. Я на последних крохах воли и гордости держался на ногах. Стоял и вспоминал свои страх и боль от прошлого. Внутри я кричал, что не место этот Турнир для подростка, а сам боялся, что ничего не получится, потому что я уже далеко не подросток. Я перевёл взгляд на покорно ждавшего «решения взрослых» Младшего и испытал всепоглощающий ужас. За эту маленькую слабенькую душу, что жила сейчас где-то то ли в нём, то ли рядом.       Что же мы наделали? Зачем мы втянули Младшего в это? Пусть бы Дамблдор оставался моим опекуном. Подумаешь. Всего-то три года и потерпеть осталось. Пусть бы даже попытался подсадить в меня свой кусок души. Пусть, хрен бы с ним. Боль я потерпел бы, а его крестраж во мне наверняка не прижился бы. Растворился бы как Волдемортовский. Ну потерпел бы немножко я, ну и ладно. А теперь? Как теперь быть? Вдруг с ним что-нибудь случится?       И тут…

***