Ядовитая горечь полыни

                   

В момент своего падения душа словно превращается в камень и бьёт каждого, кто оказался у неё на пути. Она — как слепое орудие Рока. Злого, беспощадного и беспринципного Рока. Всё и вся перестаёт иметь для неё какое–либо значение. Ей настолько больно, что она способна лишь обороняться. И обороняется от всего, от всех — от врагов, друзей, ветряных мельниц…

Когда ты испытываешь предельную боль, ты перестаёшь думать о том, что кому–то тоже может быть больно. Напротив, тебе, вдруг, начинает хотеться, чтобы все так страдали и мучились, как ты. Ты желаешь им зла. Впрочем, ты хорошо понимаешь и другое: никто и никогда не поймёт и не поднимется до твоей боли. Никто и никогда. И от осознания этой мысли становится ещё больнее. Ты один на один с бесконечностью страдания.

Это предельная точка эгоизма: когда душа, растерявшая прежнюю память о Красоте, утратив прежние знания о «благе», становится жестокой. Может ли душа творить зло? Может ли она разрушать Красоту? К сожалению, да. Может. Неслучайно, Инь в философии Дао, достигая предела, превращается в Ян, и наоборот. Все, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью.

Ангел превращается в Демона…

Анхель де Куатье, «Яблоко Евы».

                    — Ты же понимаешь, что они сдохнут? Все. До единого, — именно это сказал Сюэ Ян, когда все дела уже были обсуждены, но никто из них двоих так и не встал из-за столика. — Ты мог ничего мне не говорить. Но ты сделал это, подписав им смертный приговор. Ну, и… как ощущения, А-Сан?        Голос Сюэ Яна в этот момент звучал не угрожающе и не зло, как ни странно. Скорее, просто и без изысков, даже по-своему едко, насмешливо, с явственно ощущаемым весельем — так и не скажешь, что речь шла об убийстве пятидесяти человек. Вот только веселье было давящим, мрачным. Казалось, стоило только этим его словам прозвучать, даже полумрак постоялого двора стал вдруг гуще, темнее.              — А какими они должны быть у меня, по-твоему?              — Даже не зна-а-аю… — проговорил, растягивая гласные. — Разве ты не должен меня останавливать? Умолять пощадить ничтожных или что-то в этом роде, м?              — Зачем мне это?              — Я почем знаю? — хмыкнул Сюэ Ян. — Это у вас, почтенных заклинателей, всегда в заднице зудит от справедливости и всепрощения, — откинулся на спинку стула. — Вы так настойчиво одариваете этим мир, что тот уже бьется в конвульсиях и молит о пощаде.        Не Хуайсан ничего не сказал. Молчание вновь сгустилось над их столиком, позволяя пьяному вульгарному гомону здешних завсегдатаев, про существование которых получилось весьма успешно забыть до этого момента, прорваться к ним. Но никто из них не обратил на все это внимание вовсе, будто во всем постоялом дворе были лишь они двое. Хотя… почему «будто»? Все так и было. Прямо сейчас все остальные не имели ровным счётом никакого значения, и если бы их вдруг не стало, то эти двое вряд ли огорчились бы, скорее, даже не заметили бы.        Сюэ Ян смотрел на своего собеседника, на то, как неспешно делал свои взмахи веер, заставляющий колыхаться тканевую маску. С той их самой первой встречи не мог понять, почему Не Хуайсан такой, какой есть, странно выделяясь на фоне других заклинателей, которые встречались ему на пути. Юноша прекрасно знал, каким его он нашёл — тогда были не только раны, полученные в бою, но тот… не побрезговал. Поставил на ноги, хотя не должен был. Какое вообще кому дело до сирот и шлюх? Смешно. Глупо. Бессмысленно. Совершенно неправильно. Но Не Хуайсану было дело. Было дело тогда и сейчас. И именно это делало его загадкой для Сюэ Яна.        Взгляд Не Хуайсана был направлен прямо на него в ответ. Однако юноша готов был поклясться, что тот не смотрел на него, точнее, не видел. На самом деле, его взгляд был направлен куда-то вовнутрь, в его собственные мысли, которые навсегда останутся неизвестными для всех тех, кто окружал заклинателя, известного под пренебрежительным прозвищем «Незнайка». Оставалось лишь дивиться глупости окружающих, что так легко повелись на искусно созданный образ. Хотя… чего дивиться? Сюэ Ян прекрасно знал, какими люди могли быть недалекими, не желая видеть истину, летающую у них прямо под носом. Ведь в этом и был он весь… «мальчик с веером» — все видят лишь искусный орнамент, даже не пытаясь заглянуть дальше.              — Будь праведен, — наконец, заговорил Не Хуайсан, когда задумчивость рассеялась, а во взгляд вернулась жизнь, знаменуя возвращение заклинателя в смердящую зловонием действительность.              — Девиз ордена Гусу Лань? — брови Сюэ Яна взлетели, точно обозначая удивление.              — Ты знаешь?              — И снова эти сомнения, А-Сан… Так и не оставил попыток меня оскорбить? — протянул юноша. — Конечно, знаю. Уверен, что этот девиз они вырезают на своих лбах, прямо под лентой, — усмехнулся. — Но к чему это?              — У них есть одно правило… Одно из множества, — проложил Не Хуайсан, будто бы не услышал его, хотя Сюэ Ян был уверен, что тот слышал каждое слово. — Не водить дружбу с порочными людьми.              — Решил заделаться ярым нарушителем? Так чего же правила чужого ордена, а не своего?        Веер замер в его руках. А над самой его границей остались лишь глаза, один взгляд которых вспарывал воздух подобно острейшему лезвию.        Это не был взгляд «Незнайки», «мальчика-с-веером». В разуме невольно застыла мысль: «Как вообще этого человека можно было принять за наивного и ничего не знающего ребенка?». Взмахи веера обычно не позволяли этого увидеть, зациклившая внимание, на чем угодно, но не на том, что действительно имело значение, не на том, что заставляло образ незнайки пойти трещинами и осыпаться мелким крошевом к ногам, становясь бессмысленной пылью. Перед Сюэ Яном был хищник, не просто не уступающий ему ни в чем, но даже превосходящий.        Юноша вдруг осознал, что человеку напротив было совершенно неважно, что случится с кланом Чаном. Он не осудит. Единственное, что вызывало в нем недовольство, что Сюэ Ян перебивает его, неся вздор.              — Я никогда не был тем, кто послушно следует правилам, А-Ян. Просто мне хватало ума, чтобы не попасться на их нарушении, — сказал Не Хуайсан. — Что до этого конкретного правила… На мой взгляд, когда на кону жизнь, только с такими людьми и стоит иметь дело. Только они найдут выход там, где праведник, скованный принципами и моралью, остановится, опустив руки.              — Слишком много болтовни, А-Сан, — отзывается Сюэ Ян. — Скажи уже прямо, — подался чуть вперёд. — Тебе просто и самому мешает клан Чан. Вот поэтому ты и решил избавиться от них моими руками.        Веер все ещё не двигался, скрывая все кроме глаз, смотрящих прямо на Сюэ Яна. Пусть юноша и чувствовал себя бабочкой, нанизанной на иглу, но взгляда не отвел. Смотрел прямо в ответ.              — Я просто помню десятилетнего мальчика на своей кровати, который должен был умереть в тот день, но очень хотел жить, А-Ян, — веер, наконец, вновь пришёл в движение, делая первый взмах после долгого затишья, но тот вышел более резким, чем предыдущие — казалось, можно было даже расслышать свист вспоротого воздуха. — Твои глаза тогда напоминают мне сейчас мои собственные.        Сюэ Ян дрогнул от этих слов, ставших для него настоящим ударом. Его глаза расширились. Тело будто бы застыло соляным столбом. Воздух со свистящим, едва слышным звуком на резком выдохе покинул легкие. Пальцы сжали чашу с вином до побелевших костяшек — ещё немного, и та треснула бы прямо в его руках.        Сюэ Ян никогда не забывал того заклинателя, что помог ему, несмотря на ругань и оскорбления. Помнил, как тот аккуратно обрабатывал раны, даже самые постыдные — не нужно было долго гадать о том, как именно мальчишка получил их. Но Не Хуайсан ни разу за все то время не сморщил от отвращения и презрения нос, не смотрел снизу вверх. Ещё тогда он выбивался на фоне остальных заклинателей. Но Сюэ Яну было легче думать, что тот чокнутый или преследует какие-то свои цели, выгоду. Вот только пытливому разуму это было недостаточно. Даже спустя большое количество время, он все ещё пытался разгадать загадку по имени Не Хуайсан. Прозвучавший же ответ, который юноша так долго искал, ошеломил, сбил столку настолько, что когда Сюэ Ян все же пришёл в себя, то своего собеседника рядом не обнаружил. Он просто ушёл, оставляя после себя звонкие монеты на столе — единственное доказательство того, что вся эта встреча не привиделась, не была бредом изможденного скитаниями сознания.        «Твои глаза тогда напоминают мне сейчас мои собственные.» — оглушающим набатом все ещё звучало в его голове.        Сюэ Ян не помнил, как наполнил чашу вина, как опустошил ее за один глоток, а потом повторил все это снова.              — Глаза, значит… да? — хрипло и негромко, а в здешнем гвалте никто кроме него самого этого бы не услышал.        Глаза… Конечно. А как они могли стать радостными и живыми в месте, где тебя ломают каждый день физически и морально?        Сюэ Ян никогда не забывал, как это было…        Его тогда забрали с улицы, поставили на ноги, даже вылечили сломанные пальцы, так и не вернув мизинец. Именно тот момент перевернул всю его жизнь, разделил ее на «до» и «после». Помнил, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы повернули ручку двери в свою комнату, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнил, как алые глаза скользили по кровати, окну, столу, стенам и потолку, жадно впитывая все вокруг. Помнил, как сердце отчаянно трепыхалось о чугунные ребра, в то время как ноги становились слабыми, почти ватными. Именно после этого момента внутри появились первые ростки надежды на то, что все ещё может изменится, что все может стать хоть немного лучше, что он чего-то стоит. От одного этого что-то внутри ощутимо потряхивало от волнения, смешанного с нетерпением, превращая Сюэ Яна в натянутую до предела тетиву. У него был шанс на другую жизнь, на светлое будущее, на то, чтобы стать кем-то, а не просто… босяком с улицы, бродячим, безродным псом. И упускать этот шанс Сюэ Ян был не намерен, совершенно не подозревая, что за всем этим кроется…       

«Запах — первое, с чем столкнулся Сюэ Ян, едва дверь комнаты, в которую мальчишка должен был прийти, открылась. Да, какой-то незнакомец открыл дверь и появился перед глазами, но впереди него был именно его запах и запах того помещения, которое скрывалось за его широкой спиной.

      

От мужчины пахло чем-то остро-сладким, но это лишь тонкие грани, обрывки, а не полная «картина», которая настойчиво забивалась в ноздри. Еще был пот. И не просто какой-то пот. Сюэ Ян почти физически ощущал, как его поры выделяли эту мерзкую солоноватую субстанцию, отдававшую чем-то копченым напополам с прогорклым маслом. А еще… еще не отпускал запах старого сыра или скисшего молока, смешанного будто бы с луковым соком или чем-то подобным — когда люди старели, этот запах неуловимо или же четко, становился их частью… тут так же. Конечно, за его спиной были и другие ароматы, которые отчаянно рвались в импровизированный «бой», лишь бы перебить тот более яркий источник, который одним своим существованием исказил вечернюю свежесть, наполненную сладковатыми нотками влажности. Сюэ Ян смог уловить более слабый запах жареного мяса. Почувствовал и алкоголь — он уже знал, как тот пах… благодаря пьяницам с улицы. Алкоголь всегда неприятно горчил ноздри: было в этом аромате что-то искусственное, неестественное, а оттого и раздражающее. Еще что-то горело. Воск. Да, точно. Это определенно был воск. Судя по всему, незнакомец зажег свечи — свет за его спиной слегка подрагивал, будто бы дрожал.

      

Еще, стоя у самого порога, Сюэ Ян понимал, что эта ночь неправильная. Свечи — слишком дорогое удовольствие для сироты с улицы, как, впрочем, и жареное мясо. Да и алкоголь… его не должно было быть.

      

Неправильно. Все неправильно.

      

На пороге же стоял мужчина. Он был явно в возрасте: сколько ему лет, сказать было сложно. Как бы его описал Сюэ Ян? Пожалуй, слова «невзрачный» вполне бы хватило. И если бы не бордовое ханьфу из дорогих тканей, то оно бы подошло идеально. Только эти одежды, собственно, и врезались в память — то ли из-за броского цвета, то ли из-за дорогого материала. А так… Невысокий человек с поседевшими волосами, крупным носом, пухлыми губами. Конечно, не обошлось без практически постоянных атрибутов всех богатеев. О чем идет речь? Нежная кожа рук, явно не знавших физического труда, и солидное брюшко — да-да, особенно последнее. Сюэ Ян четко усвоил, что если у детей подобное символ жадности, ненасытности и глупости, то у взрослых это символ достатка. В конце концов, это было логично. Богатые люди любили вкусно поесть и имели возможность есть так часто, как того хотели. Честно? Сюэ Яну отчасти он напоминал разжиревшего от обильной пищи кота, вот только его «шерсть» облезла и выцвела, делая его не то, что жалким или уродливым, скорее, просто мерзким. И вот это ощущение мерзости закрепилось в голове мальчика прямо рядом со словом «невзрачный».

      

— А вот и гости! — радушно воскликнул мужчина, гостеприимно распахивая дверь настежь.

      

«Зачем он здесь?» — этот вопрос так и остался в голове Сюэ Яна и никуда не хотел исчезать. И даже радушие незнакомца никак его не отвлекло.

      

Сюэ Яна не отпускало ощущение, что что-то было не так. Как если бы ему показали идеально нарисованную картину с одной деталью, что была не оттуда — она не бросалась в глаза, ее и заметить-то было сложно, но… эта деталь все равно смущала где-то на периферии сознания, ясно говоря о несуразности и неправильности происходящего. Неизвестно, что там с неочевидным, но, как на взгляд Сюэ Яна, и явных странностей вполне хватало. Например? Ну… Взять хотя бы то, что его порция ужина в этот раз была меньше, чем обычно. Еще? Его тело не вымыли, а буквально выскребли. Заставили чистить зубы дольше на минуту, а потом и вовсе дали зажевать листок мяты — зубной порошок и вкус мяты, казалось, пропитал все во рту. Задний проход все еще зудел после разных отваров, к тому же… он был противно склизким от какого-то жуть пахучего масла, название которого Сюэ Ян не знал. Этих странностей вполне хватало, чтобы насторожиться настолько, что никакое радушие не успокоит и не убавит бдительности, щедро разбавленной подозрительностью.

      

Крупная и влажная от пота ладонь легла на тонкое и острое плечо Сюэ Яна, покровительственно сжимая. Мальчишка невольно содрогнулся всем телом — спина напряглась, будто перед рывком, в попытке освободить плечо из неприятного живого капкана, но рывка все же не последовало.

      

Дверь за ними захлопнулась, отрезая возможность побега.

      

Сюэ Ян едва слышно выдохнул, осматриваясь. Его взгляд суетливо бегал по помещению без какой-либо определенной цели, но при этом цепляясь за детали, словно они могли подсказать, что будет дальше.

      

— Что же ты стоишь? Садись же скорее…

      

Ладонь покинула плечо не сразу. Она как-то странно и словно ненавязчиво скользнула вниз, прямо на лопатку. Кончики жирных пальцев скользнули по самому краю выпирающей из-за мальчишеской худобы косточки. И лишь после этого ощущение чужой тяжести на теле исчезло.

      

Мужчина приглашающе указал рукой в сторону стульев.

      

Неправильное приглашение. От него так и веяло невозможностью отказаться. А раз не было и шанса сказать «нет», то это приказ… и не важно, в какую обертку он завернут.

      

Сюэ Ян не любил приказы, но подчинился. Выбора не было.»

       Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение.        В кувшине ещё оставалось вина. Вполне хватит. Именно поэтому Сюэ Ян плеснул себе в чашу ещё, залпом выпивая, словно это было не вино, а вода.        Сюэ Ян и раньше пробовал вино — причем, самое разное. И нельзя было сказать, что то на него не влияло. Конечно, что-то было. Но обещанной свободы от власти разума или от разъедающих душу воспоминаний в пользу бессознательного юноша так и не получил в своих отчаянных попытках ее обрести — таковые редко, но случались. Необходимая доля безумия от спиртного накатывала, причём, пару раз удалось даже допиться до абсолютной темноты перед глазами, но это не то, чего хотелось. Искусственное состояние эйфории, как жаль, что даже под чем-то Сюэ Ян понимал всегда — это обманчиво, не более, чем иллюзия. Ликовало тело, но не разум. Разум цинично потешался над попытками выйти из-под его власти.       

«Уже сидя на стуле, мальчишка настороженно наблюдал за действиями мужчины, стремясь не упустить ничего. Он видел, как тот отошел, замерев у небольшого столика, где стоял самый обычный на вид чайник, из изогнутого носика которого вырывался пар. Рядом стояла чашка, которая была приготовлена явно заранее, но пока была пуста.

      

— Должен признаться, что сегодня чай получился особенно ароматным…

      

— Мне… мне сказали, что будут конфеты…

      

— О, они обязательно будут, мой мальчик, — лицо мужчины изуродовалось неприятной в своей приторности улыбкой. — Если будешь послушным и будешь хорошо себя вести.

      

Чай.

      

Он был странным. В нем была едва ощутимая вязкость и слишком сильная горечь трав — так не должно было быть. Не должно было быть, верно? Чай был неправильным.

      

Внезапно накатила удушающая слабость и захотелось спать. Сюэ Ян не понимал, что с ним происходило. Ведь еще там, у двери, он было достаточно бодрым. Не мог утомиться настолько, словно бы весь день трудился, не разгибая спины.

      

Честно? Сюэ Ян не мог точно сказать, в какой момент происходящее здесь резко… изменило градус? Да, пожалуй, так.

      

Просто, когда улыбка пропала с лица мужчины, тот резко подался вперед, стремительно сокращая расстояние между собой и Сюэ Яном. Мальчишка почувствовал чужое дыхание на своей шее, которое отдавало чем-то мясным — видимо, тот на ужин наелся мяса до отвала. А вскоре ощутил, как кончик лоснящегося от жира крупного носа скользит по его шее.

      

Это было настолько неожиданно и омерзительно, что мальчишку даже парализовало на несколько мгновений.

      

— Ничего страшного, мой мальчик. Тебе не стоит бояться. Я хорошо о тебе позабочусь, — говорил он, скорее для себя, нежели для Сюэ Яна. — Если ты будешь хорошим мальчиком, все пройдёт хорошо. Тебе понравится, — продолжал мужчина. — Ты же будешь хорошим мальчиком, малыш?

      

Сюэ Ян ничего не ответил. Он не мог ничего ответить. Сил практически не осталось даже для того, чтобы клокочущая внутри ярость, смешанная со страхом, выплеснулась наружу.

      

Этот тон… елейно приторный. Он буквально иссушал рот и глотку своей сладостью. Хотелось сглотнуть или выпить воды, лишь бы сбить тот отвратительный сахар, который буквально прилип к губам, небу, языку, обхватил плотными капканами зубы и теперь отчаянно старался проникнуть внутрь… в горло и дальше. Но была не только приторность. Что еще? Тон был покровительственный, как и каждое его движение, взгляд. Еще в нем чувствовалась угроза, опасность.

      

Эти слова о том, что не стоит бояться, и то, что мужчина о нем позаботится. Сюэ Ян не знал, что тот задумал и собирался сделать, но был уверен, что такая забота ему не нужна, особенно если для этого надо было быть хорошим мальчиком — от одной мысли об этом хотелось скривиться… подавить этот порыв удалось с большим трудом. Ему не понравится. Что бы там ни было, ему не понравится — это он знал точно. И «малыш» стало жирной точкой всему, удивительно подходя всему сказанному.

      

Сюэ Ян не сказал ничего. Никак не ответил на прозвучавшее: «Ты же будешь хорошим мальчиком, малыш?».

      

Но этого и не требовалось. Мужчине не нужен был ответ. Подтвердили это его руки, которые вскоре оказались на самом Сюэ Яне, чуть ниже ребер. Они обхватили его и буквально выдернули из того положения, в котором он был.

      

Хотелось вырваться. До темноты перед глазами хотелось вырваться. Лягаться руками и ногами, лишь бы его отпустили, даже если это будет значить падение на пол. Лучше уж так, чем не чувствовать под ногами надежной опоры. Премерзкое чувство.

      

Без опоры Сюэ Ян, правда, надолго не остался. Его усадили на стол. Мужчина снова оказался непозволительно близко. Его влажное и жаркое дыхание чувствовалось слишком отчетливо. Сюэ Яну даже казалось, что с каждым выдохом изо рта того, чьё имя до сих пор оставалось неизвестным, вырывались капельки слюны, в следующее мгновение оседающие на коже — невидимые глазу, они ощущались всем телом. Их хотелось тут же стереть рукавом ханьфу, лишь бы не чувствовать. Мужчина же на этом не остановился. Кончик лоснящегося от жира крупного, даже мясистого, носа вновь заскользил по шее, жадно вдыхая запах самого мальчика.

      

Неправильно. Так не должно было быть.

      

— Я… хотел… тебя еще… в прошлый… раз… — горячечный шепот больше походил на раскаленное железо. — Но мне… мне сказали, ты ещё не готов… — продолжал он. — Сегодня… сегодня… тебя, наконец… наконец, отдали мне…

      

Сюэ Яну не нравилось то, что происходило. Произнесенные слова облепляли его, как грязь. Хотелось уже сейчас начать отскабливать свое тело от этих слов, дыхания, прикосновений. Тереть-тереть-тереть, пока не проступит кровь, а кожу не избороздят алые полосы.

      

— Сейчас-сейчас, мой мальчик… — мужчина не выдержал, рванув полы ханьфу мальчишки в стороны. — О… — выдох был тяжелым и грузным. — Ты… стоишь… каждой… монеты…

      

Мужчина склонился ниже. Так, что Сюэ Ян мог лицезреть его уже лысеющую макушку, что сальной кожей неприятно блестела в тусклом свете свечей. Широкий и мокрый язык коснулся кожи, заставляя мальчика содрогнуться всем телом. Кажется, он даже почувствовал, как тяжелая капля мутноватой слюны сорвалась с самого кончика и осталась на коже самого Сюэ Яна…»

       Прикосновение к плечу оказалось неожиданным. Оно рывком вырвало юношу из густого и вязкого марева воспоминаний, возвращая в действительность, что ознаменовывалась все той же отвратительной вонью, что была и до этого — как только этот постоялый двор ещё не сожгли со всем его мерзотным наполнением?              — Не хочешь развлечься? — пьяница даже с трудом связывал слова, проговаривая их с явной натугой. — Если хорошо поработаешь ртом, я даже тебе приплачу, — продолжил он.        Для юноши это стало чем-то вроде вспышки. Слепящей настолько, что казалось… после такого оборвется зрение. Звук словно бы отключили.        Злость… она рождала бушующее и неконтролируемое пламя, что буквально выжигало его изнутри, и не хватило бы всего этого треклятого дождя, что шёл снаружи, чтобы затушить его. Угольки злости и горечь отчаяния всегда были в нем, но сейчас юноша именно горел.        Пьяница даже не заметил, как дорожный плащ Сюэ Яна колыхнулся, когда рука сколько к рукояти клинка, позволяя собственным пальцам уверенно сжать ее.        На губах юноши заиграла хищная усмешка, в которой, казалось, не было ничего человеческого. И будь пьяница чуть повнимательнее, то заметил бы ее, убрал свою руку с чужого плеча и бежал без оглядки, хотя вряд ли этого бы его спасло. Слишком поздно.              — Поразвлечься говоришь?.. — протянул Сюэ Ян.        Эти его слова прозвучали за пару мгновений до того, как воздух, наполненный гвалтом, вспорол пронзительный и полный боли крик…       

***

             Жарко. Действительно жарко.        Порывы ветра словно играли с языками пламени.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри.        Этот треск… Треск воистину адского пламени — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем.        Кровь.        Кровь, кровь, кровь… все те пьяницы, что ещё недавно смеялись и горланили дурацкие, почти бессвязные песни, подобному бесконечному ковру, лежали на дощатом полу, а их неподвижные, остекленевшие взгляды остановились будто бы на одном лишь Сюэ Яне, без труда отнявшем их жизни. Он с безумной улыбкой переминался с ноги на ногу и слышал это, пробирающее до самого нутра, хлюпанье, звучащее в унисон с треском пламени.        Не спеша, Сюэ Ян подошел к столику, за которым не так уж и давно сидел довольно-таки мирно с Не Хуайсаном, подхватил кувшин с вином — казалось, ни распространяющийся пожар, с которым даже дождь не мог справиться, ни мертвые тела, ни кровь под ногами нисколько его не трогали. Юноша как-то рвано и с шумом выдохнул, почти тотчас же жадно прикладываясь к горлышку кувшина. Один глоток. Второй. Третий… Глоток следовал за глотком лишь бы утолить внезапно возникшую жажду. И только через несколько долгих секунд, которые вполне походили своей протяженностью на маленькую замкнутую в знакомых петлях бесконечность, оторвался от кувшина.        И лишь только после, поставив кувшин на стол, коротко усмехнувшись, ушёл прочь отсюда, даже не взглянув на монеты, оставленные Не Хуайсаном — деньги никогда не было для него большой ценностью.       

________________________________________________________

      

Сяо Синчэнь и Сун Лань все же заметили, что тот, кого они пытались изловить и стреножить, водил их за нос. Конечно, они все же вышли на его след. Но было… слишком поздно. Все, что они нашли: догорающий постоялый двор и мертвые тела… больше ничего.