EXIT

Люцифер ею наслаждается. Он за всю свою жизнь не встречал девушки более прекрасной, чем та, что лежит сейчас перед ним. Хрупкая, полупрозрачная — вся на виду, — после нескольких месяцев частых встреч уже не прячется; на рёбрах плесневеют жёлтые пятна заживающих синяков — даже намёка на них не должно быть на этой нежной коже. Расстилаясь между её ног, он мягко проходится по этим болючим кляксам кончиками пальцев; хочет представить, что своим прикосновением способен стереть и их; и воспоминания об их появлении; и о том, кто их оставил. Он не хочет думать об этом сейчас — и так чересчур часто уродливый образ ощущает спиной. И лишь наполовину верит в то, что это незримое присутствие — вымысел, созданный из обломков осторожности и подозрительности. Выбрасывает из головы всё лишнее; минуя покрытые корками ссадины на рёбрах, кладёт руку на маленькую грудь, накрывая большим пальцем пока мягкий сосок, медленно водит из стороны в сторону, улавливает слухом тонкие, мелодичные, едва слышные стоны; чувствует, как тёмно-розовая плоть под подушечкой начинает замирать и обретать остроту. — Лю-юци-ифе-ер, — её слегка хриплое щебетанье заставляет член твердеть и истекать смазкой усерднее; он игнорирует своё нетерпение; наблюдает за тем, как её пухлые искусанные губы приоткрываются и движутся с буквами его имени. — Я здесь, Виктория, — отвечает почти надрывно, обещая и заверяя, подтверждая реальность: отсутствие иллюзии. Кожа с аккуратной полоской тёмных волос покрывается мурашками от его неровного дыхания; язык проскальзывает по мокрым складкам снизу вверх, задевая каждый нерв, вынуждая очередной нетерпеливый восклик покинуть её влажный рот. Он не хочет торопиться — между ними не так быстро, яростно, злостно; Вики за глаза хватает боли в другом месте — он стремится показать ей иное, противоположное, альтернативное. Своими губами обхватывает набухший от возбуждения твёрдый клитор, медленно и чувственно лаская его шершавой, плоской поверхностью языка. Повышает давление, усиливает дрожь в ногах, побуждает её вцепиться пальцами в его волосы и прижать голову ещё ближе к себе; ему так нравится, какой свободной и сильной она становится в этот момент, — словно вся тяжесть существования, лежащая на её плечах и давящая несоизмеримым весом, растворяется в нарастающей буре испытываемых ею чувств. Он плавно направляет два пальца в её тугую влажность, ощущает сжимающие их мышцы; медленно вкручивает глубже, отчего стоны и всхлипы его Птички, приглушённые прижатой к ушам мягкостью бёдер, становятся громче, звонче, беспорядочнее. Одно удовольствие в его повседневности — слушать, как нежно она поёт. И хочется ещё больше: чувствовать её ближе и дольше; ловить эти звуки своим ртом, изредка перебивая поцелуями. Он отрывает себя от пульсирующей розовой сладости; скользит вверх, наблюдая, как его Виктория сотрясается от оргазма, сжимая груди в ладонях. Эта картина чуднее всего, что он видел в жизни. Ни в какое сравнение не идёт с признанными шедеврами, выставленными за защитными стёклами музеев и галерей; одна лишь она достойна того, чтобы застыть в его памяти навсегда. Наощупь выхватив со сбившейся простыни блестящий пакетик, быстро его разрывает и, проклиная обстоятельства, обвивает твёрдый член тонким латексом. Этот барьер невесом, но им не преодолеть его, как велико бы не было желание. Он накрывает её дрожащее тело своим; согревает; обвивает руками, впечатывая, вмазывая в себя. Проводит по приоткрытым губам языком, посасывает, проникает внутрь; спускается ниже — к шее, выступающим ключицам, упругой груди. Пропитывается ею, слушает нарушенное сердцебиение. Клеймит тело невидимыми печатями, остерегаясь задеть зубами чуть сильнее и оставить след, который возможно будет обнаружить. — Ты так мне нужен… Сорвавшаяся с нежных губ правда проникает в самое сердце и отзывается коротким эхом в давно опустевших, как ему думалось, глубинах души. Что-то внутри обрывается, влечёт за собой; заставляет поторопить события, но оттянуть время. Она уже так близка ему, так необходима; и он — вор, хоть и блюститель закона. Нависает над её лицом снова: запоминает, выжигает на сетчатке; обводит взглядом каждый еле заметный залом между бровей, следит за медленными взмахами ресниц. Чувствует, как между их телами скользит её рука, обхватывает его длину и прикладывает к самому входу. Подталкивает, разрешает, молит, сводя брови к переносице. И он не хочет заставлять её ждать — толкается в неё до конца. Ощущает узость, упивается осязанием сдавливающих член стенок; щетиной ловит тёплый резкий вдох от его в ней присутствия. Тонкие руки теперь обвиваются вокруг его шеи, поглаживают чернильные рисунки на спине и бицепсах; с новым движением внутри ногтями впивается в испещрённый татуировками покров, цепляя на самом деле гораздо глубже. Он приподнимает бёдра и снова входит, достигая самых чувствительных точек, отчего её серо-голубые радужки закатываются, обнажая белок глаз. Она стонет — поёт, — ему в ухо. Люциферу не нужна сотрясающая стены громкость — хочется единения и близости для них двоих. И так понимают друг друга без слов, без лишних колебаний голосовых связок. С очередным толчком внутрь останавливается, подминает её под себя и переворачивает, собирая своей спиной влажные простыни. Её мышцы сжимаются сильнее, она выпрямляется, сидя на нём сверху. Этот вид он так же фотографирует, единожды моргнув, а после уже не даёт себе прикрыть глаза даже на долю секунды. Уперевшись руками в его грудную клетку, Виктория начинает двигать бёдрами яростно, почти неистово. Выписывает знаки бесконечности, доводя обоих до безумия, до конца. Стекает своим возбуждением на него; оставляет следы, заливает желанием. Люцифер теснит ладонями тонкую талию, контролируя силу; чуть задерживает её на высоте, продолжая двигаться навстречу с той же свирепостью — бесконтрольным буйством, прожигающим его тело. И он смотрит в её отливающие сейчас серебром глаза, наполненные слезами боли, обречённости, но вместе с тем удовольствием и беспросветной любовью — настолько сильной, что маленькая фигура не сдерживает её внутри. С его хрипящим: «Давай, Птичка», она закрывает глаза, сотрясаясь в оргазмическом трипе. Сжимается на нём так тесно, вынуждая кончить следом, и падает на влажную от пота широкую грудь. Он притягивает её выше, ближе к себе. Заводит за ушко налипшие на виски тёмные пряди и шепчет что-то нежное, плавящее, успокаивающее. Она отвечает ему тихим грудным чириканьем. Между ними слова любви — высказанные и умолчанные; между ними нет и проблеска расстояния — но оно исчисляется сотнями миль, если говорить о том, что их ждёт. Они об этом думают в одиночку, но вместе — никогда. Безмолвие лишь изредка наполняется фразами, начинающимися с «А если бы…», и они мечтают-воображают-живут в придуманных ими мирах. Слова о неминуемой гибели не произносятся вслух — прячутся в стальной сейф с только им известной комбинацией, обматываются цепью и запираются на замок для верности. Два ключа от него оба носят с собой. Даже сейчас, с её уставшим телом, распластанным на нём, он не обретает насыщения. Жадный до неё, нетерпеливый и… вынужденный подбирать за ним. Он хмурится от мыслей о своей Птичке в таком ключе. Пока кожу в сгибе его шеи согревают её тихие выдохи, он не думает о несправедливости. Чёрное полотно её волос освещает лунный свет из окна — единственное вторгшееся из внешнего мира, что помогает Люциферу различать тонкие черты лица и обводить взглядом обнажённые изгибы любимого тела. Остальная реальность этого места её разрушает, делает неприглядной для всех и презираемой всеми. Он считает, что эта девочка должна блистать. Но не здесь. Не в этом городе, принадлежащем безродному ублюдку, возомнившему себя Богом; не в этом аду на земле. Если бы он только мог всё исправить. Не для себя — для неё. В этих стенах мечтания не обрастают непробивным слоем уверенности, поэтому Люцифер не говорит о том, что у него появились наводки; не рассказывает о том, что узнал. Он поработает над ними в своей квартире глубокой ночью, чтобы некому было заметить это, — уж точно таким не стоит промышлять в участке среди старых снующих крыс, что пляшут под дудку Мальбонте. Он лишь штатный детектив коррумпированного отдела — единственное хорошее (лучшее, честно признаться), что принесла ему работа — его Птичка. Случайная встреча на месте преступления, короткий разговор в тесной конуре для дачи показаний — теперь этим днём он обозначает своё рождение. Сегодня Виктория была с ним. И этот факт заставляет его чувствовать себя грёбаным победителем. Такое бывает лишь четыре дня в неделю, свободные от раздражающего присутствия третьего — до ужаса лишнего — звена в их дуальной цепочке. Они снова молчат; как и каждый раз, когда окружающее их волшебство исчезает, а спёртый воздух разбавляется сигаретным дымом и небольшим количеством холодного — с примесью запахов автомобильных выхлопов и китайской еды из ресторана на углу — воздуха, что попадает в комнату через маленькую форточку в небольшом окне. Всё вокруг было таким: стягивающим, обволакивающим, запрещающим дышать и чувствовать себя значимыми. Они оба уже с этим смирились, почти оставив попытки вырваться; эта клетка перестала быть препятствием на пути к лучшему — она обратилась этим лучшим. Это всё, чего они заслужили и до чего доросли. — Завтрашний день будет хорошим? Звенящий голос пересёк пространство, избавляя его мозг от оставшихся крошек той реальности, в которой он дрейфовал в последний час; отмеренные шестьдесят минут казались бесконечной вечностью, как это было всегда рядом с ней. — Если ты этого захочешь, Птичка. — сказанное туманно, еле слышно, отчего её глаза наполняются сомнениями и подозрениями. Впервые за долгое время он не верит в только что им произнесённое. Что-то мрачное, скользкое роится в душе, вынуждая задуматься о правдивости этих слов. Да и не нужна ей сейчас правда — она нуждается в успокоении. И Люцифер одаривает её им, как умеет: слиянием губ, нежными движениями пальцев у корней волос, поглаживанием оголённого плеча. Их час обрывается через несколько минут, потому Люцифер откладывает неуёмные мысли подальше — закапывает в самые глубины, избавляется от них, — позволяя себе насладиться Викторией; её запахом, наличием, любовью. События минувшего вечера не задерживаются в памяти надолго, когда она стоит на коленях перед ним. Дело не в унизительном положении — Вики к этому привыкла, — дело в предательстве. Хуже всего, когда это предательство одобрено, потому что другого выбора нет. Её крылья были вырваны, срезаны, отобраны ещё до появления на свет: семь месяцев до своего рождения она купалась и крепла не в околоплодной жидкости, а в героиновом зелье. Взрослела с пониманием того, что иной жизни не увидит — пойдёт по протоптанной дорожке. Мать свою она никогда не видела — скорее всего, от неё избавились, как только та стала непригодна для бизнеса. Теперь таких, как они, лишают даже возможности обзавестись проблемой. Тогда она была этой самой проблемой, а сейчас становится лучшим решением многих других. Некоторые из её подруг по несчастью благодарят высшие силы, что на её месте не одна из них. Они не дотягивают до уровня Мальбонте, не отвечают строгим запросам: слишком низкие, слишком высокие; слишком плоские, слишком фигуристые; слишком светлые у них волосы, слишком сильно отливают голубым-зелёным-карим глаза. Хоть и идиотки, но понимают, как им повезло, что их хозяева и клиенты не похожи на него. Они заложницы пустых копий, даже не пытающихся приблизиться к оригиналу; все — или почти все — почитают его, превозносят, равняются на Мальбонте, но у них нет никаких шансов. Он их пугает. Заставляет кровь в натруженных телах течь так медленно; вынуждает поверить, что вот-вот нажмёт кнопку и заставит их разрушиться в вечности. С Вики такого нет: она знает, что он не даст ей умереть. Как же она мечтает, чтобы существовала вероятность почувствовать этот дикий, лишающий остатков воли страх. Возможно, он заставил бы её действовать. Страх подсказал бы, как с ним справиться. Как начать бороться за то, чего у неё никогда не было. Но в её теле нет сил на это, нет сил на сопротивление и войну; она знает, что ей никогда не победить. — Ты ещё здесь, Малышка? Голос пробирается сквозь размякшие внутренности головы, нарушая искусственно созданное наркотиком спокойствие; этим звуком можно пробудить ото сна вмиг, отрезвить самого пьяного, оживить мертвеца. Давление в глотке ослабевает; сперма, слюни и слёзы смешиваются на палитре лица, стекая по подбородку. Этой краской можно написать её существование на холсте: размазать хаотично, облечь в рисунок, дать засохнуть и не увидеть ничего, кроме безобразных разводов — её жизнь поблёкнет, ведь изначально была чем-то полупрозрачным, незначительным, не имеющим оттенка. Волосы трещат от натяжения, когда сильная рука вцепляется в них и рывком отводит назад. Губы так и не сомкнуты — распахнуты до того широко, что ядовитый плевок с лёгкостью попадает в рот, — словно не всеми способами ещё была унижена. Хрупкое равновесие рассыпается, отчего она падает голой задницей на пол. Холодная ладонь собирает всю грязь у рта и развозит широкими движениями по скулам. — Ты должна отвечать, когда я спрашиваю, Принцесса. Треск удара кожи о кожу вторит словам, не сразу посылая сигналы отравленным нервам. Поверхность щёк начинает покалывать всё сильнее с каждым шлепком: они чередуются — левая-правая, левая-правая. С силой, со властью, с ненавистью и больной любовью. Вики лишь думает о том, что на лице снова начнёт переливаться сине-фиолетовое сияние, а это значит только одно: Люцифер увидит, заметит, снова разозлится от невозможности предотвратить, от собственного бессилия. Новые дорожки слёз выталкивают с собой физическую боль. Она не хочет, чтобы Люцифер видел: её внутренности сжимаются от воссозданного воображением горящего тёплого взгляда тёмно-карих глаз, что несут в себе сожаление, обиду и ярость, пусть и направленные не на неё. Ей нужно подать голос, прыгнуть высоко; умаслить монстра, чтобы прекратить, пока не остались следы. Она натягивает улыбку — актрисы лучше не найти — и аккуратно поднимает слабую руку, останавливая следующую пощёчину мягким прикосновением к его члену, пачкающему сочащимися выделениями чёрную ткань рубашки и брюк. Он напряжён, чудовищен — снова готов к тому, чтобы пронзить любую из её дырок. — Конечно, я здесь. Голос, уколотый инъекциями из нежной страсти, его обманывает; чёрные глаза вновь сверкают от её живого присутствия — Маль всегда против безучастности. Обычно Вики не перебарщивает с дозой перед визитом, чтобы не разрешать себе расслабиться чересчур сильно. Ей бы хотелось, и раньше именно так она и поступала — так выживала: теряла реальность происходящего, разбавляя её с синтетической дрянью, что втягивала ноздрями. От порошка пришлось отказаться, чтобы помнить другое — исцеляющее, нежное, наполненное ласками и любовью. Она двигает рукой по твёрдому члену, испещрённому венами, методично — чуть надавливая и отпуская — это то, чему её учили; облизывает губы и готовится вновь открыть рот и расслабить трахею, чтобы впустить его в себя, но действия обрывают точным приказом: — Отпусти, — и она послушно отпускает, не отводя взгляда, — хорошая маленькая Принцесса, повернись и на колени, — она исполняет, всё ещё не поворачивая шеи. — Локти в пол. Главное ей не потерять равновесие, поэтому, — делая, что сказано, — утыкается зрачками вниз, сгибает одну руку в локте в параллель и тесное прилегание ко второй, чтобы удержаться лбом на них дольше и не дать лицу скользнуть по шероховатому полу; не оставить на себе тех следов, что не смыть. Ссадины и раны заживают медленно — не успеют сойти за три дня, которые остались до встречи с ним. Она слегка вздрагивает от прикосновения ледяной мраморной кожи к пылающим ягодицам, пряча эту реакцию за мерным покачиванием бёдер из стороны в сторону, — будто распаляется, жаждет; будто манит его к себе. В ушах гулко проносится игривое заискивающее хихиканье, смешанное с блядскими постанываниями; но она не хочет верить, что вырываются они из её кровящих от растяжения губ — отбрасывает в сторону, не желая брать ответственность за притворную инициативу. «Так нужно. Так-нужно. Такнеобходимо. Иначе всё сгорит. Он всё сожжёт» — закольцовывает в голове, чтобы выстроить стену на пути тумана, проникающего в сознание; чтобы не дать себе утонуть в отчаянии и сожалениях, — Мальбонте прочтёт это и вырвет все внутренности, как кишки из вспоротых животов ему неугодных. Вики знает, как этого избежать. Как спасти себя и своё слабо бьющееся сердце сегодня. Кожа всего тела натягивается, когда она усерднее выгибает спину, подбирая колени к подреберью. Она слышит, как он подкрадывается ближе к ней, выпуская воздух из лёгких медленным сиплым выдохом. Значит, сработало. — Пожалуйста, дорогой, — скулит жалобно, играя роль; закрашивает многогранным колером голоса неприглядный серый фасад. — Т-тебе это нужно! — А как же ты? — его руки теперь поднимаются от ягодиц к изгибу талии, по рёбрам, и обратно; лживая ласка, за которой всегда следует кусающе-жалящая боль. — Отвечай! — Д-да, — она качнулась вперёд под инерцией его удара; кожа саднила и горела, словно была готова расслоиться, — конечно, милый! Мне это нужно! Пож-жалуйста! Голос не слушается — дрожит и спотыкается. Нужно произносить наказанные давними инструкциями слова увереннее; нужно убедить себя, прежде чем заставить поверить его. Нужно вынудить своё тело показать ему физическое желание, стекающее по бёдрам — липкое, тянущееся, скользкое. Чтобы это случилось, Вики нужно вспомнить, что бывает по-другому. И она представляет, что холодные грубые пальцы, пытающиеся пробраться сквозь туго сжатые мышцы её задницы, на самом деле теплее и принадлежат не ему; что ладонь не оставляет на коже отпечатки после шлепков, а нежно скользит вдоль тела, расслабляя её. Вики нравится, когда она не видит лица с мёртвыми глазами и зрачками, поглотившими остаток радужки, — потому что заменить их тёмно-карими с тёплыми золотыми всполохами не поможет никакой наркотик. Она не может позволить себе снова быть взятой им насильно. Недавно лишь научилась отличать это действо с тем, что происходит в другие дни недели, когда Мальбонте выпускает её из своего дома. Примиряясь с неотвратимостью происходящего, она расслабляется, обмякает; коротко вздыхает от боли, но впускает в себя фаланги худых длинных пальцев, пропуская каждое растягивающее, разрывающее нутро движение. Словно чувствуя препятствие, выходят обратно и тянутся ниже — туда, где можно нащупать оставшиеся крупицы влажности. Мальбонте ввинчивает их внутрь, смазывает, топит, и возвращается к заду вновь, уже не заставляя себя медлить. Вики закрывает глаза, погружаясь в подмену чувств. Пальцы — тёплые, кожа — мягкая, глаза — живые. Ладони — нежные, тело — с рисунками, радужки — карие. Голос — родной, касания — сладкие, глаза — искрящиеся. Ей только удаётся войти в ритм и поймать нужный темп подмахиваний, как узкая грубость пальцев слёту сменяется рвущим внутренности членом. Вики чувствует треск кровящей кожи, отчего глаза распахиваются и вновь заплывают от потока влаги. Он проталкивается внутрь с разбегом, размахом, чудовищным давлением. Она уже не сдерживает крик — срывает голос, вопит, сжимается всё сильнее, выталкивает его из себя, на что лишь получает очередной горящий отпечаток руки. Вики старается — изо всех сил — сосредоточиться на ней. Прогнать ту, что своим натиском рушит стены, смазывает границы. Велит себе не отключаться, шатается под грубыми движениями, но не падает; слёзы уже усеяли тыльные стороны ладоней солёными каплями-океанами; затопили собой холодный каменный пол подвала. Колени насвежо сбиты в кровь, но это — побочный продукт более жестокого насилия. Шлепки приостановлены — обман, иллюзия, фокус, — чтобы начались кусающие щепки тонкой кожи на животе, рёбрах, груди, соска… — Аа-х, — новый вскрик ранит вибрацией пересохшие связки. — Не молчи, Малышка, ты не такая… — выйдя из неё целиком, он плевком облегчает себе путь, и снова врывается в растягивающееся кольцо. И снова сквозь стук в висках от повышенного давления прорываются тупым шершавым хрипом слова, убеждающие Вики в его ненормальности, девиантности, полоумности. Его пальцы сжимают, прокатывают меж костяшек болезненные соски. Вдоволь насладившись её пением, Мальбонте привычным движением — фирменным жестом — вгрызается пятернёй в локоны у самых корней; Вики же, вновь игнорируя самую мерзкую резь в любой части тела, думает о том, как неприятно будет тянуть распутывание колтунов щёткой. Лучше заполнить голову этим, чем разрешить себе уловить обжигающий жар спермы, наполняющей её внутренности. Волосы, им отпущенные, вновь разлетаются по краям от лица, редкими прядями прилипая к ещё не высохшей солёности на поверхности скул. Ей повезло: она успела подставить руки и не разбить лицо о камень. Вот её мастерство. Она слышит опускающийся скрипящий дверной засов и понимает, что наконец осталась одна. Это ненадолго, у них ещё сутки впереди — или даже больше, — Вики не чувствует времени в этом пространстве. Находя в себе остатки сил, ползёт по полу к восточному углу, в котором для неё приготовлено место — тонкий матрас, не дающий забыть о неровности камней; на матрасе лежит ткань — это её одежда. Прижимая скомканную в руках тряпицу к носу, она вдыхает запах стирального средства. Глупо радоваться тому, что одежда чистая? Вот только Вики не глупая — она знает, что находить причины для лёгкой улыбки возможно во всём. Или почти во всём. Сейчас, например, разум светлеет с воспоминаниями о том платье, которое она купила не так давно у знакомой швеи. Оно никогда и ни за что ей не пригодится: больше напоминает пышное пирожное — совсем не похожее на то, в чём она должна появляться перед Мальбонте; то платье — десерт для счастливых невест, парящих над мягким ковровым покрытием, что ведёт к арке, увитой живыми ароматными соцветиями. Вики знает, что в этой жизни платье — с хозяйкой в её лице — провисит на плечиках в глубине шкафа до тех пор, пока слои ткани не окажутся изъеденными молью; будет доставаться оттуда только в хорошие дни; всегда впору владелице — через пять лет, десять, тридцать, — потому что Вики иссохнет телом раньше, чем её костный скелет успеет обрасти поясом лишнего жира и женственными изгибами. Дверцы шкафа будут плотно скрывать эту белоснежную красоту; и пожелтевшую от старости — тоже. Символ надежды и робких мечтаний останется в своём деревянном гробу. Возможно, когда-нибудь она покажет его Люциферу. Ведь может девушка помечтать? Сейчас её лицо покрыто вуалью грёз: взгляд отсутствующий — Вики смотрит перед собой в серую стену, но представляет совсем другое; лоб расслаблен — ни одной испещряющей его линии не заметить; губы сложились в лёгкую полуулыбку — настоящую, искреннюю. Она не видит себя со стороны, когда к ней приходит этот психопат. Не знает, что как бы не старалась, но не может целиком отключиться и уйти в себя. Мимика — обман; и щёки могут трещать от напряжения, пусть уголки глаз изогнутся и сложатся в складки, и зубы прикусят розовую треснувшую плоть губ — серо-голубые омуты будут неподвижны, возвещая о её попытке побега. Она смаргивает наваждение. Ей нужно приготовиться. Немного отдохнуть, размять кости, свыкнуться с дразнящей нервы болью и настроить себя на получение ещё нескольких порций сегодня и завтра. Через несколько часов после полудня следующего дня Мальбонте вытащит её из этого грота, заставит встать под душ в роскошной ванной комнате и вымыть тело с волосами — наверняка он уже заменил бутыльки с закончившимися гелем для душа и шампунем; подаст ей белое с хрустящим ворсом полотенце, накинет на голову ещё одно; посадит на стул перед царским трюмо, уставленным склянками с кремами и флаконами парфюма; обхватит длинными пальцами щётку и будет разбирать колтуны в волосах, им же спутанные; вынесет из гардероба для неё платье — новое: старое к тому времени будет вывезено на свалку. Она переживёт эти странные ритуалы без вопросов. Всегда так делала.

***

Вики возвращается в свою комнатку в трёхэтажном доме воскресным вечером. Её привозят и выкидывают ненужной швалью к калитке. С зияющей пустотой внутри, с болью под копчиком и на теле. Она поднимает глаза в чёрное небо и тихо шепчет: «Спасибо» — за то, что жива; за то, что на этот раз не так уж всё плохо и затянется быстро. Поднимаясь по прогнившим ступеням, как всегда игнорируемая Мамочкой и провожаемая сочувствующими взглядами таких же, как она, девчонок, приостанавливается на каждом шагу; не хнычет, больше не льёт слёзы. У неё есть чуть больше суток, чтобы вновь взять себя в руки. Очиститься, на несколько раз прополоскаться под холодными струями воды, избавляясь от тошнотного благоухания малины, которым пропитан его дом; заново собрать внутри себя чувствительную к нежным прикосновениям натуру, успевшую за двое прошедших суток разломаться/разрушиться до основания. Завтра Люцифер к ней не придёт. Она всегда оставляет понедельник днём своего одиночества, днём покрывающихся коркой ран и зализывания кровящих ссадин. Выкрашенная в фиолетовый дверь в конце коридора манит проникающим сквозь щели и замочную скважину светом луны. Она считает этот холодный отблеск напоминанием о том, что любая тьма способна озариться самым маленьким мерцающим лучиком. Сегодня полоска света шире, длиннее и сияет ярче, но отчего-то ей не кажется это хорошим знаком. Сквозь боль ускоряет шаг, понимая, что замок выбит, а дверь держится закрытой лишь на добром слове. Ей не страшна кража — всё самое ценное спрятано глубоко под полом, но и оно лишь на самый крайний случай. Она медленно тянет ручку двери на себя, делая глубокий вдох носом, и тут же опускает ладонь обратно, замирая. Такой запах не нов в этом месте. Трупы отсюда вывозятся с завидной регулярностью, но никогда не из её… Нет! Ноги в нарядных туфельках примерзают к полу. Всё тело кажется окаменевшим, — даже тонкая, летящая обычно ткань платья повторяет её неподвижность. Она сжимает кулаки так сильно, что пробивает ногтями и без того потрескавшуюся кожу ладоней. Рваные, хаотичные вздохи колышат сдавленную дурным предчувствием грудь. Стук сердца гудит в опустевшей душе. Вики известно, что она увидит за дверью. Они с самого начала знали, чувствовали, готовились, что рано или поздно это случится. — Почему не я первая? — тихий звук крошится, едва проходя через пережатое горло. — Ты бы выдержал лучше, стойче и твёрже… Ведь ты у меня именно такой. Резким махом открытая дверь приносит в коридор запах смерти, убитых мечтаний, освежёванных перспектив — пусть они не были признаны вслух, но тоненький слабый огонёк внутри пары сердец горел, не потухая; короткий фитиль не тонул в расплавленном воске реальности, подпитываемый желанными встречами и разговорами об иллюзиях, которые не сбудутся. Самое главное, что эти желания есть. Были. Они были. Мелкой несмелой поступью преодолевает низкий порог, не имея сил отвести взгляда от кровати. На ней простыни. Вики точно помнит их грязно-серый застиранный цвет, но их, кажется, кто-то сменил… На монотонном истрепавшемся хлопке расцвели ярко-красные маки; их там целое поле — они выросли и на старых обоях, и на холодном древесном полу. На этом ярко-красном с проблесками серого лугу он слишком неподвижен. И аромат рядом с ним удушающий, — она точно знает, что цветы такого страшного запаха не имеют. Она делает шаг, второй, третий. Фиксирует в сознании эту статичность. Вики не плачет, не заходится в рыданиях, увидев своего Люцифера таким. Она точно знает, что делать. У них был план. У неё был план. Осталось лишь поднять скрипучую половицу и достать из комода с одеждой ключик.

***

— Ты снова это делаешь, милый, — мягкий голос выводит его из забытья. — Уже ничего не исправить. Не делай ей больно. Не делай с ней того, что сотворили с тобой, — лёгкие не-прикосновения этих рук к волосам его успокаивают. — Ты этого не заслужил, дорогой, но и эта девочка… — Тебя слишком давно не было, — его острое обвинение, вырвавшееся из обожжённого виски горла, режет одиночество, опоясывающее тело. — Уже ничего не исправить, как ты и сказала. Нужно было прийти раньше! — с каждым словом её присутствие ощущается лучше, теснее, ближе, реальнее. — Ты! Оставила! Меня! Ты! Должна! Была! Прийти! РАНЬШЕ! Малышка… Треск стекла, разлетающегося об пол, для него звучит всё равно тише треска некогда разбившегося сердца. Его Королеву забрали. Отняли. Лишили жизни. И уже десять лет он находит их. Сломанных черноволосых девиц со светлыми глазами, которые переливались бы серебром. Они все похожи на его Мими, но не настолько, чтобы трахать лицом к лицу. Он берёт их сзади, всегда. Наматывает волосы на кулак, причиняет боль, слушает срывающиеся из глубоких натёртых глоток крики. Обжигает бледную кожу ударами, чтобы видеть, как в их телах ещё течёт кровь; как она скапливается под тонким покровом контуром его пятерни. Он побуждает их обрести любовь, поверить в лучшее, придумать план; а после — отбирает у их сердца возможность биться. Мальбонте не лишает себя удовольствия наблюдать за тем, как в их глазах гаснет огонь; как они всё ещё дышат, но уже не с тем удовольствием, что раньше; как они теряют остатки себя и приходят к нему, ведь больше в их жизни нет ничего, заставляющего снова вообразить себя живой. Живым. Мальбонте обретает их как копии своей Королевы и воссоздаёт уже своими дубликатами — мёртвыми внутри, с пустым взглядом, отсутствующими внутренностями. И каждый раз он надеется, что всё получится. Что они вместе — с любой интерпретацией его Королевы — обретут друг в друге что-то, вновь заставляющее мёртвый орган ожить и трепыхаться как птичка в клетке. За десять лет ни одна попытка не увенчалась успехом. Одно десятилетие — шесть девиц. Они не нужны были Мальбонте, нуждающиеся в нём в одностороннем порядке. Эти девушки… Они не могли вытащить из обрыва боли его, но спасали себя. Грубые несносные эгоистичные мрази могли заставить себя полюбить монстра, каким он и был, но не в силах зажечь это чувство в его обитом льдом сердце. — Они начитались сказок! Вообразили себя Красавицами для Чудовища, Малышка… — ведёт беседу в звенящей пустоте, не ожидая ответа. — Блядским тварям хотелось, чтобы я смог пригласить их в свою душу за широко открывающийся рот. Подлые. Гадкие. Суки! Я даже не брал ни одну из них в нашей с тобой постели, моя Королева… Мальбонте не может себя остановить. Не хочет. В этот раз всё точно получится. У него предчувствие. Принцесса даже заслужила своё прозвище: в ней всегда была эта претенциозная кротость и ровная осанка. Однажды он слышал её смех, и ему не хотелось залить уши расплавленным металлом в попытке избавиться от вибраций. И он мог смотреть в её глаза, когда вбивал свой член в слюнявый рот. Это заявка на победу в его конкурсе. Сегодня тот день, когда до Виктории должны дойти истины. Об отсутствии случайных встреч в её жизни; о том, что все тайны, охраняемые ею и её верным псом, с самого начала не являлись тем, о чём Мальбонте не знал. Ещё как знал. Это он их создал, придумал, инсценировал. Мальбонте обвиняли в том, что он мнит себя вершителем судеб? Подсудимый с обвинениями согласен и ими гордится. За эти годы руки его поросли прочной паутиной кукловодных нитей: каждый шаг, каждый взгляд, каждая развилка сюжета спланирована с абсолютной точностью. Его марионетки со своей наивностью… Думают, что живут собственной жизнью; не догадываются, что в сценарии их спектакля существует неожиданный поворот.

***

Он сидит в мягком кресле у окна спальни, вдыхая свежий запах леса после дождя. Ему нравится жить в отдалении от города. Там смрадно, душно и слишком много людей. Здесь же никто не мешает своей громкой назойливостью. Лишь от своей Королевы он терпел шум; он дышал её горячностью, восхвалял её настойчивость, преклонялся пред её жаждой. Через два часа, потеряв все остатки терпения и не обнаружив разбитую Принцессу у своего порога, раздираемую муками и чувством вины за смерть любовника, он пошёл к ней сам. Выбрался из своей тёмной пещеры; переступая через себя, вошёл в ту дыру, которая была для Принцессы и теперь-уже-мёртвого детектива полиции крохотным, грязным, мрачным, но всё же домом. Ему это место не нравится: оно ничтожное, жалкое, сродни существованию как обитавших в нём, так и изредка там появлявшихся. Стены, — как каждый кирпич их составляющий, — пропитаны отчаянием и окроплены редкими брызгами вспыхивающих надежд. Мальбонте нетерпеливо, — не желая задерживаться здесь и секундой дольше необходимого для того, чтобы утащить девчонку в своё логово, — поднялся на верхний этаж, отрывистым кивком поприветствовав толстую старую сутенёршу. Подходя к двери, выкрашенной фиолетовым цветом, он почувствовал вонь разлагающейся плоти и мысленно укорил себя в желании устроить для Принцессы настолько гадкое представление. Детектива не стало ещё двое суток назад; над ним поработали сразу после того, как Викторию привели к Мальбонте; доверенные разделали детектива прямо там: на простынях, вымоченных в их с Вики общих ароматах и телесных жидкостях. Но так нужно. Так было нужно, чтобы до неё наконец дошла такая простая правда: «Ты должна быть разрушенной, как и я, чтобы мы помогли склеить-собрать-починить друг друга». Он держится за ручку, не чувствуя холод металла, сливается с ним, врастает; опускает её вниз и тянет на себя. Эта комната мелкая, душная, с небольшим окном и кроватью, занимающей большую часть пространства. Постельное бельё окровавлено ушедшей жизнью Люцифера — любви его Принцессы, — но тела нет. А должно быть. Тогда он проходит дальше и видит то, что было сокрыто от его глаз ранее. И ему уже хочется поджечь всё вокруг, раскидать, обратить в пепел — ноздри гневно и широко раздуваются, ближе знакомя органы чувств с затхлым амбре. Принцесса покоится рядом со стащенным на пол мужским телом. Её серо-голубые глаза теперь подёрнуты мёртвой пеленой; они уже не блестят серебром — застыли индевелой матовой ртутью. Рукав длинного белого платья на худенькой руке задран и обнажает следы от игл, а шприцы плавают в оборках кружева и фатина между её ног. Надо отдать должное — она тоже неплохой режиссёр. Была им. Он смотрит на их тела неотрывно, сканирует сплетение конечностей — видит, как бледная рука будто всё ещё сжимает широкую смуглую ладонь; отслеживает наклон головы — они обращены друг к другу. Давно погасшее, затушенное самобичеванием и жалостью к самому себе нутро вдруг полыхнуло яростью… и завистью? Всё потому, что эти двое встретятся там. За пеленой облаков, туч, мрачного кровавого тумана; пройдя рубежи миров, переродятся в крылатых существ. Плевать, что Люцифер отправится в рай мучеником невинно убиенным, а Виктория остаток существования проведёт иссекаемая плетями адских созданий. Они отыщутся среди тысяч обитателей иного мира, вновь обретут друг друга. А он снова останется од… Один? Его злость ушла одномоментно. Испарилась. Покинула чёрную кипящую кровь, не оставляя и напоминания о себе. Задумчивое выражение лица сменилось восторженным оскалом. Он знал, что найдёт выход! Чувствовал, что приблизится к исполнению заветной мечты. Принцесса ему помогла, сама того не осознавая. Он лишь секунду своего времени горевал о зря прожитых годах без неё — слишком слепы были ярость и гнев, пожирающие нутро; они не давали возможности представить мирное и тихое решение проблемы. Но теперь… Теперь ему осталось лишь выбрать способ. И, наверное, помолиться за существование жизни после смерти?..