Четыре шкафа

      Ирина Алексеевна стояла в тонком сером пальто поверх легкой светлой блузки, заправленной в черные брюки, и жалела только о том, что опрометчиво оставила пиджак в шкафу на работе. Впрочем, вечер, обливающий дождем её не самый подходящий под погоду наряд, располагал к сожалению о гораздо большем, нежели оставленный пиджак. Как минимум: обувь можно было подобрать поудачнее и не сбегать с работы, словно с тонущего корабля, в одних лодочках, к тому же на каблуке. И как максимум: о ключах от квартиры, оставленных в шкафчике на посту.       — Глупо! Господи, как глупо! — Она говорила со стремительно садящейся батарейкой телефона и ключами от кабинета, которые по неведомой причине отказывались открывать дверь парадного входа. — А может, раз это Москва, стоит обойти дом и попытаться открыть подъезд? Интересно, почему он подъезд, если к нему не подъехать? А парадная какая-то не парадная, а скорее скромная…       Идеи в голове сменялись одна другой и каждая справедливо нарекалась гениальной:       Вариант 1: «Павлов-Петербург» (как он ловко выбрал город под первую букву фамилии). Вариант заключался в нанесении визита бывшему мужу и выяснении почему к подъезду не подъехать. В перерыве его лекции узнать о наличии ключей от её квартиры. Впрочем, ответ она знала, поэтому стоимость билета до Петербурга из разряда «чтобы прямо сейчас», волновала её уже больше разницы между парадной и подъездом. Стоимость оказалась внушительной относительно суммы и скудной относительно заряда аккумулятора телефона. Двадцать до Петербурга — слишком много, двадцать на телефоне — преступно мало. Поездка была отложена либо до 10% отчаянья, либо до лучших времен.       Вариант 2: «ночевка на работе». Он приближал ее к стадии отчаянья, а потому был зарублен на стадии идеи. Ну придет она ночевать на свой диван, допустим. Даже почистит зубы в уборной для персонала. А через пятнадцать минут младенческого сна проскочившей пенсионную реформу женщины в кабинет ворвется Нина-Рина-Ирина Федоровна-Брагин или любое другое — подставить по желанию — и выскажет необходимость наличия сосудистого хирурга в операционной. Или уведомит об очередном конце света, развергнувшемся именно в её отделении. Или ещё что-нибудь. Что угодно и всё на свете, кроме спокойствия и умиротворения.       — Нет уж, увольте, переработки своему коллективу выбила, но переработки заведующим — это уже по другому окладу! — Борьба ради борьбы, или хотя бы какой-то туманной победы, давно перестала доставлять ей наслаждение, — Свои гроши я отработала! — Последние слова были сказаны особенно тихо и уже без обращения к ключам или телефону. Не то чтобы её пугала перспектива быть услышанной, нет. Почти в двенадцать часов ночи, в дождь, из подъезда не желал выйти ни один сосед, что не удивляло, но ужасно злило. Однако в горле начинало пересыхать и озвучивать неконтролируемый поток мыслей, скачущих в голове, словно блохи по шкуре собаки, становилось всё тяжелее.       На этом с неё взятки гладки! Взятки… какой прекрасный джакузи в квартире! Золотые времена гнилых ниток — хватало даже на пластиковые окна! Сейчас так никто не дает! О времена, о нравы. Видно на поставщиков действует уголок потребителя с криво отфотошопленной картинкой «взятка — не подарок». Печальная статистика и в джакузи хочется, а еще в свою постель. Лечь очень хочется. И выпить. Может быть даже водки, для профилактики, чтобы не заболеть. Выпить и лечь. И в джакузи… но ключи от кабинета по прежнему не открывают дверь в квартиру… 19% заряда.       Напряженная ситуация и мысли, стремительно сменявшие друг друга, отвлекали ее от физических факторов, сопутствующий её неоднозначному положению. Её лодочки были хороши, чтобы дефилировать в них по отделению или наведываться в министерство, но никак не для того, чтобы мокнуть в них под дождем и наворачивать круги возле дома. Она физически ощущала как деревенели икры и каменели щиколотки. Думала, что от ходьбы хоть немного полегчает, но только натерла ноги. Ирина практически рухнула на дверь парадной и тяжело вздохнула.       Под козырьком было хотя бы сухо, но это уже не слишком влияло на пальто, пропитывающее дождевой влагой блузку и туфли, в которых разливались озерца. Она наклонилась и стала снимать их по одной, попутно слегка разминая стопы. Не слишком помогло. Оставалось только стоять и мерзнуть. Уже практически до дрожи. Ей быстро наскучили непродуктивные попытки спасения утопающих и она снова взяла телефон в руки.       Уже 17%. Нужно было решать что-то как можно скорее и в идеале не доводить до возвращения на работу. Не перед двумя грядущими выходными. Только не это. А ещё Нина… и ситуация такая глупая, такая идиотская, не может она позволить себе предстать перед подчиненными в столь жалком обличие… ещё и мокрая… за ключами… бред, ей-Богу, бред! Нина, ну конечно! А какого, собственно, черта она не смотрит что ей сдают и за что расписываются? Что там у нас по выполнению трудовых обязанностей, Нина Дмитриевна?! Павлова зареклась влепить Дубровской выговор. Мало ей двух декретов так еще такая халатность! Никакой дисциплины!       Позвонить на пост и наорать на Нину хотелось больше всего на свете — в какой-то момент даже больше, чем попасть домой — но состояние аффекта быстро покинуло Ирину Алексеевну. Наорать — это полезно, но совершенно никак не влияет на шансы Павловой оказаться в собственной постели. Нина может продолжать спокойно спать на посту, пока приоритеты начальницы не в её пользу.       Она решила вернуться к разработке планов по возвращению в квартиру.       Вариант 3: «привлекательная вечно открытая дверь балкона». В целом, опыта лазать по карнизам у нее не было, но как говорил ее старый приятель, который не любил взвинчивать ситуацию: «всё бывает: и жук свистит, и бык летает». Можно было попытаться осваивать новые горизонты, вдруг она нереализованная скалолазка! Так это же какие перспективы откроются! Впрочем, положительных перспектив она не придумала, а риск упасть и сломать себе что-нибудь приводил ее снова в Склиф. С другой стороны, на скорой она в свое отделение ещё не въезжала… слишком эффектно!       Вариант 4: «Алеников». Если с Павловым всё было ясно и прозрачно, то ответа на вопрос о наличии ее ключей у Анатолия Борисовича она не знала. Официально не обменивались, но как-то он в ее квартиру попадал: тут либо открытая дверь балкона, либо дубликат ключей. Или он всё время просто появлялся, потому что приходил вместе с ней? Ирина никак не могла вспомнить столь важную деталь их отношений и собралась позвонить, но снова была обезоружена: а где Алеников? Она судорожно пыталась вспомнить когда видела его последний раз и не смогла. Кажется, он игнорирует её после поездки с коллективом в горы. Или еще по какому поводу, их не то чтобы когда-нибудь не доставало.       Из пока четырех вариантов развития событий, самым амбициозным был Алеников. К тому же, можно было убить двух зайцев: и домой попасть, и помириться. Ее слегка пошатнуло от мысли, что идея помириться пришла к ней в момент когда она даже вспомнить не может сколько его не видела. Хреновая из нее вышла… кто? партнерша? сожительница? любовница? Что-то никто из нее для Анатолия Борисовича не выходил… его образ внезапно очистился в ее памяти и легкое чувство вины кольнуло куда-то между ребер. С тем же успехом это мог быть ветер. К чертовой матери, позвонит.       Правила этикета кричали в ее памяти о том, что после третьего гудка нужно вешать трубку и бросать Аленикова к чертовой матери. Ну ладно после гор не брал, там особой необходимости не было, но сейчас она могла простить ему абсолютно всё, кроме тотального игнора. Пятый гудок привел в бешенство, а на шестом она дважды забыла о гордости. Телефон сам сбросил вызов и сообщил, что осталось 15% заряда или иными словами — 5% до покупки билета на поезд в Петербург. Вариант «Павлов» не был отброшен, он ждал своего часа.       Дождь постепенно превратился в ливень и потихоньку ее островок суши начинал погружаться в лужу. Острые носы лодочек уже практически касались воды. Взгляд вниз заставил ее вспомнить и почувствовать слои мокрой одежды на себе. Она поняла, что промок уже даже бюстгальтер, а потому второй подряд звонок Анатолию был совершен незамедлительно и без всяких поправок на существующую в ней гордость. Он снова пропустил три гудка, но ответил на четвертый. Кажется, сильнее, чем в момент, когда он взял трубку, она его еще не любила.       — Толя, я, — она начала торопливо и, казалось, даже не дышала между словами, но он все равно смог ее перебить.       — Подожди, я тебя не слышу, — когда пришлось замолчать и заткнуть вместе с собой поток собственных мыслей, она услышала какие-то голоса на фоне и что-то вроде помех или какой-то очень странной музыки.       — А ты где? — Ирина предположила, что в каком-нибудь баре или клубе и обязательно в компании женщины.       — На конференции. У тебя что-то срочное? — Голоса затихли, но появились отчетливые звуки машин — он вышел на улицу. С конференции. В пол первого ночи. Интересно.       — Не затянулась конференция? — Ее уже не особо волновали ключи, а вот понять кто вещает о медицинском оборудовании по ночам было страшно интересно.       — Я во Владивостоке, Ира. И я очень занят, — Анатолий Борисович говорил тихо и беззлобно, будто она его подчиненная.       — Извини. Я не знала, — внезапно вернувшаяся в память надежда попасть домой в миг улетучилась.       — Чего ты хотела? — Теперь и из этой ситуации надо выкручиваться, чтоб не упасть в грязь лицом. Честно: больше всего она хотела, чтобы он телепортировался из своей командировки и пустил её в дом или чтобы хотя бы не уезжал во Владивосток. Но озвучивать такое было бы верхом безумия. Да и он все равно ей не помощник, только зарядку тратит.       — У меня два выходных. Ты мог бы, — он снова ее перебил. Показалось, что кто-то позвал его, там, на заднем фоне.       — Когда вернусь. Пока! — И повесил трубку. Будто всё в порядке вещей. Будто рядовой их, обыкновенный, разговорчик. Будто уже и не игнорировал её черт знает сколько. Гордость вернулась к Ирине слишком поздно. Теперь получается, она перед ним извинилась за… что-то. Ой, ладно, к черту. Нужно было уже как-то попасть домой, а обо всем остальном она подумает завтра.       Вариант «Алеников» можно было вычеркивать из записной книжки планов, но не без жалости. Её вновь манила дверца балкона. Безумие не отступало, а надежды терялись. 13%.       В недавних звонках мелькнула ещё одна фамилия. Нет уж. Лучше по карнизам. Упаси господи. Лучше… к черту!       Ждать ответа не пришлось. Она знала, что обладатель этой фамилии не отключает на ночь звук телефона. Ну и сам дурак.       Она начала без промедлений и вежливости. Лужа настигла её туфли мгновенно с отчаяньем. Оно, подобно дождевой воде по асфальту, разливалось по сердцу.       — Кривицкий, верни ключи! — На том конце послышался, безучастливый к её положению, удар лицом о подушку.       — Ива… — С каких это пор он стал ботаником? Или что, перед сном вспоминает деревья? Гладит траву? В его духе, чего это она.       — Ты слышишь? Просыпайся и верни ключи! — Интересно, какого это он спит, если она, по старой дружбе, баловала его ночными дежурствами?.. Твою мать… Она не свои ключи забрала! Не от своего кабинета! Поэтому у нее два выходных! А лодочки — чертовы начальственные привычки! Она должна была их забрать, а не надеть! Черт! Черт! Черт!       — Чего? Какие ключи? — Она слушала его вполуха.       — От кабинета, — ляпнула и даже не подумала что ляпнула. Высока вероятность спалиться и попасть в еще более неловкую ситуацию. Ну, Нина! Чем она вообще смотрела?! Ира готова была поклясться, что сейчас Дубровская — единственный человек, который без зазрения совести мог радоваться смещению Павловой.       — Если ты хочешь в очередной раз поговорить про свою должность, — она его перебила подобно королю ведения переговоров, которые вести не хотелось, — Анаталию Борисовичу Аленикову. Слава Богу, в ее жизни был этот мужчина! До него она бы не перебила, а сейчас… плохой пример заразителен.       — Я оговорилась. От квартиры! Верни ключи от моей квартиры! — Оговорочка вышла по Фрейду, но ему знать об этом не обязательно. Да он и не в состоянии понять.       — Я принесу их завтра. Спи-и! — Он протянул последнее слово как прорычал и снова рухнул на подушку. Её уже начинало злить его вакантное, во всех смыслах этого слова, положение.       — Ты не понял, Гена. Мне нужны мои ключи прямо сейчас, — усталость наконец взяла над ней верх и она перестала кричать.       — Зачем? Час ночи, Ира!       — Вот именно: час ночи, а я стою под дверью, как дура! — Так сказала, будто это он был виноват в её незавидном положении. А в прочем-то… именно он и был! И ещё Нина! Она теперь выговором не отделается! Только увольнение и голову с плеч!       — Чего?       — Господи, Кривицкий! Встань с кровати и привези мне ключи. Я тут, недалеко, на Соколе… — Как напоминание о его планах встречаться, ходить на свидания и вот это вот «наездами». Ну вдруг он… забыл?       — Да помню я где ты живешь! — Она пожала плечами и закатила глаза. Жаль, он не видел.       — Раз помнишь — давай быстрее. Я промокла и замерзла, — и вот зачем было выдавать эту информацию? Нет, а ей зачем, что он помнит где она живет? Да не важно, пора реализовывать свои наполеоновские планы!       — Сейчас я оденусь и приеду. Минут через двадцать, — в его голосе не было никакой обреченности. Только легкая заспанность и слегка воодушевленная констатация фактов.       — Да не одевайся, — она будто первый раз за весь их разговор поняла что сказала и остановилась. Он тоже замолчал. Еще одна неоднозначная ситуация этого вечера, да уже даже ночи. Комбо какое-то собрала, чтож такое? — Просто приезжай быстрее. Пожалуйста.       — Хорошо.       Она могла бы подумать, что он неправильно её понимает; могла бы подумать, что подорвала его, хотя ему еще минимум три дня без выходных и повезет, если в ночь не останется; могла бы подумать о его сердце, и даже о том, что оно больное. Но получалось думать только о том, что её мучения наконец закончены! Что можно больше не считать в страхе каждый процент заряда на телефоне, можно больше не смотреть на балконную дверь, можно больше не думать про Павлова с его парадными, можно было больше не бояться промочить туфли еще сильнее. Можно было наконец выдохнуть. Кажется, впервые за эти кошмарные полтора часа. Просто выдохнуть. И она выдохнула. И почувствовала как бешено колотится сердце, почувствовала, что живот будто каменный, почувствовала как раскалывается голова — явно от давления, как болят ноги от двенадцати часовой смены простым хирургом и этих статусных лодочек. Почувствовала всё и чуть не сползла прям по двери, которая, как оказалось, была её единственной поддержкой всё это время. Она испугалась и схватилась за ручку. Нужно просто дождаться. Еще чуть-чуть постоять. Как там, в пословице: «на бы день продержаться, да ночь простоять». Вот так и ей. Только уже не ночь. Уже минут двадцать. Всего-то.       Это были самые долгие двадцать минут в её жизни. Ирина неустанно брала телефон и смотрела во сколько позвонила Кривицкому, после чего переводила взгляд на наручные часы и понимала, что звонить ему еще раз слишком рано. Ожидание быстро накрыло её новой волной злости и непонимания ситуации. Она резко отпрянула от двери, будто уже не чувствовала всех недугов, вошла в лужу и даже не заметила этого.       — Как можно было…. Чем ты думала? Дать бы себе по башке за такую глупость! — Она легонько стукнула себя по лбу, но тут же подняла взгляд на балконы — проверить, чтобы никто из соседей не вышел покурить и не заметил её, мало того, что саму с собой разговаривающей, так еще и избивающей. Вот была бы репутация. — Сегодня явно не мой день!       Она продолжала бездумно и не глядя кружить возле парадной игнорируя уже и лужи, и дождь, и поребрики. Впрочем, они отвечать ей взаимностью не собирались и когда Ирина Алексеевна сделала слишком широкий шаг, чтобы переступить лужу, предательский поребрик образовался прямо под ее ногами и помог оступиться.       — Да что же это такое!       Согнувшись почти под прямым углом она смогла удержать равновесие, но мат с каждой минутой становилось сдерживать всё труднее. Вот соседям будет весело проснуться почти в два часа ночи от изысканного потока отборной обсценной лексики! Её после такого наверняка сделают старшей по тарелочкам. Хоть какой-то карьерный рост!       Телефон замерзал явно быстрее Ирины Алексеевны. Они, конечно, на пару еле функционировали и оба один раз чуть не вырубились, но держались. Или очень убедительно делали вид. Карман пальто давно перестал защищать телефон от влаги, поэтому когда она доставала его под проливным дождем — понимала, что хуже не будет. Телефону то точно, а Кривицкому уже не уверена. Пока Павлова устойчиво и резво держалась на ногах, держать себя в руках становилось практически невозможно. Она посмотрела на наручные часы и поняла, что его нет уже двадцать одну минуту. А обещал явиться через двадцать! Смертельного приговора была удостоена этой ночью не только Нина.       Зато звонить ему сейчас было как раз очень уместно:       — Где ты? — Вежливость не была сегодня в приоритете.       — Иду! — Ирина плохо слышала что он пытается донести ей в трубку, может из-за ужасного шума, перебивающего голос Генадия Ильича, а может быть из-за того, что динамики все-таки залило водой.       — Чего? — В самый подходящий момент телефон все-таки не дожил. Не справился. Пал смертью храбрых. Ирина Алексеевна потеряла своего боевого товарища и торжественно погребла его в сумке. Ей осталось просто ждать. Без какого-либо понимания ситуации.       Однако почему-то у нее и мысли о том, что он мог сказать «я не приеду» не возникло. Даже мысли о том, что он до нее в итоге не доберется не появлялось. Кривицкий не стал «вариантом 5»; не был удостоен чести. Он просто был, а она точно знала, что он приедет. И что она обязательно выскажет ему за опоздание.       Пока она переступала с ноги на ногу и куталась в промокшее пальто, игнорируя факт нахождения своих туфель в луже; он старательно их перепрыгивал. Она не сразу его заметила, наверное, потому что ждала желтую машину, но он довольно предусмотрительно ей помахал.       С годами зрение Ирины Алексеевны не становилось лучше и если в близи она перестала что-то видеть еще года три назад, то в даль вроде еще недавно видела хорошо. Но то было недавно. Сейчас она видела силуэт значительно превышающий ее в объемах, не прямоходящий и машущий ей. Она могла предположить, что находиться ночью в Москве, пусть даже у собственного дома, в одиночестве — не самое безопасное занятие для женщины, но у нее не то чтобы была возможность проводить эту ночь как-то иначе… впрочем, не будет же она объяснять этому маньяку, серийному убийце, насильнику и наверняка алкоголику, что судьба над ней жестоко смеётся. И даже не только сегодня. Внезапно ей захотелось сочувствия пусть даже от маньяка, но это не затмило в ней идею попытаться защищаться ключами от собственного кабинета. Если постараться, можно дать ему в шею. Там главное в сонную артерию не попасть, а просто ранить, но и так, чтобы не въезжать в Склиф на скорой с маньяком, которого она обезвредила. В голове роились идеи, а тело было в полном ступоре. Она не шевелилась и не реагировала на его махи. В какой-то момент она решила, что если отвернется и не будет на него смотреть, то и он её тоже тоже не заметит. Пройдет мимо, мало ли у него неотложных дел? Вряд ли он шел с целью убить сегодня именно её, вот пусть и проходит мимо.       — Ира! — На её плечо упала чья-то тяжелая рука, а голос из-за ливня был едва различим. Но она уже давно сжала в руке ключи и готова была нападать первой. Она всегда считала нападение лучшей защитой. Ирина резко развернулась и замахнулась рукой с кастетом-ключом, но перехватили её запястье раньше, чем она успела ткнуть хоть куда-нибудь с целью обезвредить. — Ты чего, Егорова?!       — Гена! Как ты меня напугал! Я уже подумала… — Она наконец ослабила хватку и почувствовала себя в безопасности. Сейчас домой попадет, да к тому же живая. Кажется, жизнь налаживается. — Не важно.       — Что это у тебя? — Он разжал её кулачок и увидел ключ с зеленой биркой, на которой была написана его фамилия. — Не открывает? — Она цокнула.       — Сломался наверное. Нужен другой.       — Пожалуйста-пожалуйста, — он извлек из кармана связку от её квартиры и, будто фокусник, открыл дверь на лестничную клетку. — Прошу! — Она прошла внутрь и встала в дверном проеме, преграждая ему путь.       — А ты то куда?       — Возымейте совесть, Ирина Алексевна! Я к вам через весь город! — Он бессовестно гиперболизировал. — Пустите хоть обсохнуть. О чашке чая и мечтать не смею… — Геннадий положил руку на сердце и поклонился перед ней, заканчивая жалобить и взывать к рассудку.       — На такси доехать не мог? Обязательно надо было по улице шляться? — Она отвернулась от него не желая поддерживать игривый дух и, бубня себе под нос, шла к лифту. Компании ей только не хватало… Еще же в джакузи её попрется наверняка! А она так мечтала о воде, не обливающей ее с неба!       — Я не виноват, что у вас тут все перекопано и водителю не подъехать. Он меня в квартале от тебя высадил! И я по такой погоде, через все эти лужи, только ради тебя…       — Ой, перестань! Отдал бы ключи сразу — и не пришлось бы тащиться, — она гневно жала на кнопку лифта, но именно сегодня это, кажется, сработало и он приехал незамедлительно. Она вошла первой и облокотилась на закрытые двери с противоположной стороны. Захотелось закрыть глаза, но её отвлекла его веселенькая рубашка. — Ты что в пижаме то? Господи, еще и в тапках! Ты больной, Кривицкий?       — Сама же торопила меня, сказала не одеваться, — Геннадий Ильич куксился и с интересом разглядывал горящий синим кружочек.       — Обувь и куртку мог бы надеть.       — Я торопился! Ты же ничего не объяснила! Вдруг тебя там убивали, я ж не знал!       — Если б меня убивали, я б так и сказала, а не просила тебя везти мне ключи!       — Да уж конечно, сказала бы…       — Дурак какой-то! Дремучий дурак!       — Ох, Егорова… — Лифт очень вовремя приехал на нужный этаж и она, бесцеремонно оттолкнув его, вышла первой и молча встала возле двери в ожидании долгожданного открытия. Будто так и было нужно, будто все было правильно. Будто нормально, что именно он почти в два часа ночи открывает дверь в её квартиру её ключами и галантно пропускает её внутрь.       Она сняла промокшее пальто, слегка встряхнула его и повесила на плечики с пометочкой перевесить в ванну, чтоб стекало, но потом. Сейчас она слишком устала. Вошла в свою темную пустую квартиру, присела на пуфик буквально на пару секунд и вдруг поняла. Какая-то тотальная усталость разлилась по всему телу и сил даже чтоб пошевелиться не осталось. Она прикрыла глаза, откинула голову к стене и даже не заметила, что кто-то уже включил свет и наклонился, чтобы помочь ей снять обувь. Подумаешь, он держит её щиколотку и снимает с ног туфли. Подумаешь. У нее и в мыслях не проскочило, что что-то не так, что что-то неправильно, что всё происходящее не в порядке вещей.       — Как хорошо… — Она размяла стопы, но тут же ощутила каждую новую мозоль от этих страшных кандалов и нахмурилась всё еще будучи не в состоянии открывать глаза.       — Ира-а, вставай, — он протянул ей руку, но она, кажется, уже не обращала внимания на его присутствие. — Давай, давай. Надо переодеться, — она открыла один глаз и приподняла голову.       — Ты весь мокрый… — из-за усталости её голос казался более жалостливым, чем был на самом деле. Создавалось впечатление, будто она сочувствует.       — Ты сухая, — какой бесстыдный и неприкрытый сарказм, Геннадий Ильич! Она закатила глаза. — Вставай, я прошу тебя! — Он взял её под локоть и поднял. Она не сопротивлялась, но и особого желания не изъявляла. Ей бы ещё пару минуточек… только посидеть и всё. — Пойдем.       — Я сама дойду, — Ирина вытащила свою руку и стояла почти уверенно.       — Ну-ну. Ты спишь на ходу. Давай я помогу.       — Ещё чего! Уж дойти до спальни и переодеться я пока в состоянии!       — Если ты уснешь в мокром со своей открытой форточкой и заболеешь я тебя на больничный не отпущу! — Он решил, что начальственный тон окажет на нее должный эффект и она подчиниться, хотя бы согласно трудовому кодексу.       — А я не собираюсь у тебя отпрашиваться! — Её начальственный тон не терпел компромиссов.       — Тогда я объявлю тебе выговор! Публично! — Геннадий Ильич не имел намерения отступать. Вероятно, упрямство в нем просыпалось от недосыпа или же должность требовала новых качеств.       — И коллектив тебя сразу примет с распростертыми объятьями.       — Особенно Брагин.       — Он в первых рядах!       Ирина Алексеевна демонстративно развернулась и направилась в спальню. Вести светских бесед у нее желания не было, но не ответить, когда он так откровенно проходится по её самолюбию она не могла. Просто не умела. Или разучилась. Всё это было в ней так давно, что она и не помнила прецедентов своего иного поведения.       Когда она закрыла за собой дверь громче обычного, усталость вновь взяла над ней верх. Её злило его присутствие как минимум потому, что она не могла раствориться и поддаться своей усталости. Она у себя дома и хочет мокрой сидеть на пуфике, хочет переодеться тогда, когда наберется для этого сил, хочет помолчать в конце концов! А он такой болтливый и такой… а-а-а!       Несправедливо, конечно, будет его выгнать, но… а справедливо было её подсиживать?! Так беззастенчиво! Так открыто! Да пошел он к черту! Даже мокрый!       Она упала на кровать не желая обременять себя переодеванием, поскольку уже была обременена мыслями, а ведь еще минуту назад ей казалось, что уснет стоя. Нет, он просто невыносим. Вечно пробивает её на эмоции когда это так неуместно, вечно появляется и влезает, вечно где-то есть. Сейчас ей казалось, что разумнее и проще было бы дождаться Аленикова из Владивостока. Хотя, и этот не лучше! Детский сад какой-то! Два мальчика отняли у девочки мячик, который им обоим не нужен, и перекидываются. Да еще и хватает наглости обсуждать кому он достанется. Вот поэтому она и против всех этих служебных романов. Это у Рязанова хорошо, а в жизни как-то херовенько выходит, фильм категории В какой-то получается.       Она лежала на кровати в полурасстегнутой рубашке, выправленной из-под брюк. Руки закинула над головой и пыталась размять там образом гудящую поясницу и позвоночник, из которого будто по позвонку вытягивали. Хотелось переключить наконец внимание на себя и забыть об этой чертовой работе. Смена давно закончилась, она имеет полное право на тотальное безразличие.       Только ей стало казаться, что силы постепенно возвращаются и она уже готова встать и пойти в ванную, чтобы смыть с себя остатки этого кошмарного дня, завершившегося кошмарной ночью, как в спальню зашел Кривицкий, оставив в прихожей стыд, совесть и мокрые тапочки.       — Я так и знал! — Его самодовольный взгляд был мгновенно перевен с общей картины на кружевную деталь. Не менее довольно он смотрел на её бюстгальтер, который и до того не особо удачно скрывала мокрая насквозь блузка.       — Отвернись, — она приподнялась на локтях и зрелище стало ещё более интригующим.       — Чего я там не видел? — Он был не намерен лишать себя удовольствия, поскольку уже был лишен удовольствия выспаться.       — Вот отвернись и вспоминай чего ты там не видел! — Она накинула на себя край покрывала и ясно дала понять, что этой ночью он будет лишен не только сна. Геннадий повиновался, хотя искренне считал, что всё должно быть по-другому, ведь он — заведующий отделением, который не учел единственного влияющего на всё фактора — они не в отделении. — Сам то не хочешь переодеться?       — Я с собой запасную одежду не брал, мне не во что.       — Ты её не забрал, — Ирина Алексеевна была удивительно спокойна, почти умиротворена.       — Что?       — Когда бежал отсюда, как от пожара, оставил мне пол гардероба на вечную память.       — Где? — Он резко повернулся, но его уже в большей степени волновала своя оставленная одежда, нежели её отсутствующая.       — Здесь. Отвернись, я тебе сказала! — То была не злость в голосе и даже не какой-то её принцип. По большому счету Ирине было всё равно, просто не хотелось, чтоб он извлекал для себя выгоду ещё и в её спальне. Хватит ему отделения.       — Прекрати, Ира. Я же врач!       — Я тоже! Профессиональная этика, Геннадий Ильич. Вы же мой начальник! Или мне написать главному жалобу на тебя? — Она скрестила руки на груди.       — Где моя одежда? — Геннадий Ильич пристально смотрел ей в глаза. Это даже немного оскорбляло.       — Там, где ты её оставил. Ты дашь мне переодеться?!       — Можно подумать, я тут этому всячески препятствую.       — Препятствуешь! Отвернись!       — Если бы ты не вертела мной сейчас как тебе вздумается, уже давно была бы одета.       — «Мой непосредственный руководитель Кривицкий Гэ-точка-И-точка превышает полномочия посредством проявления ко мне действий сексуального характера…»       — У тебя талант к составлению официально-деловых текстов.       — А у тебя нет, так что даже не вступай со мной в полемику, — она жестами напомнила ему о просьбе отвернуться.       Когда очередной беспочвенный спор был окончен и Ирина наконец укуталась в махровый халат, Геннадий Ильич был вознагражден координатами полки с его вещами. Он действительно оставил значительно больше вещей, чем предполагал.       — Ты всё сохранила, — Геннадий Ильич был покорен её сентиментальностью.       — Не успела выбросить. Я в душ! И не думай даже опять ворваться. Ты хотел чай? Иди, пожалуйста. Где чайник помнишь, заварку найдешь.       — Ты будешь?       — Нет, хочу полежать.       — Я могу принести тебе.       — В горячую ванну горячий чай? Думаешь, если убьешь меня, я не верну себе должность? — Он пропускал её колкости мимо ушей, желания создавать и развивать конфликты у него не было.       — Давление беспокоит?       — Только со стороны начальства! — Впрочем, желания Ирины всегда хватало на них обоих.       — Какая ты, — Ему очень хотелось сказать «язва», но он понимал, что в ответ получит геморрой. — Красивая, Ира.       Она закрыла за собой дверь в ванную комнату и в ритме «спа-си-бо» трижды провернула дверной замок. Он отправился заваривать чай без надежды согреться в джакузи.       Горячая вода с пеной не дали ей должного расслабления и даже не избавили от боли в спине. Она, грешным делом, вспомнила упражнение из журнала по йоге, которое проделывала в своем кабинете под скурпулезным надзором Фаины, но и оно не помогло. Ирине быстрее обычного наскучило лежать и, убедившись в том, что полностью согрелась и более не нуждается в профилактике простуды, вышла из ванной. Для сохранения тепла она надела шерстяные носки и свитер поверх сорочки. Оставалось только выпроводить своего ночного посетителя и можно было целиком и полностью отдаваться наслаждению выходными.       — Согрелся?       — Да.       — Дождь закончился. Пора и честь знать.       — Ира, — Она не позволит ему закончить, не сегодня.       — Ночуй пожалуйста у себя.       — Я бы предпочел у себя в кабинете, — она не понимала к чему он клонит. — Верни мой ключ.       — Поменяемся.       — Ну да.       — Нине за халатность не помешало бы сделать выговор.       — Передаете мне свои обязанности, Ирина Алексеевна? — Она молча достала из кармана пальто ключ с зеленой биркой, в которую, она знала, было вложено две бумажки с двумя фамилиями. Так же молча, но с легкой полуулыбкой, таящей в себе ни то ухмылку, ни то легкую грусть, Ирина Алексеевна вложила в его руку ключ.       — До свидания, Геннадий Ильич. Спасибо.       — Не за что, Ирина Алексеевна.       Она закроет за ним дверь, через которую одним утром в её квартиру вернется Анатолий Борисович, а вечером того же дня войдет и Геннадий Ильич. Ведь после «Служебного романа» в Доме Кино, по «Иронии судьбы», начинается «Ретро втроем».