prisoner

Такемичи ждет Майки уже полтора часа. В их спальне приглушенно горит свет, он лежит на спине с планшетом в ослабших руках, но экран такой же тёмный, как небо за окном. Он надеется, что Майки выйдет с ним на связь. Он уверен, что может ждать его целую вечность. Полупустая бутылка цитрусового сидра стоит на прикроватной тумбочке. Он не фанатеет от него настолько, чтобы глушить в одиночку, но его кислотный вкус напоминает ему о Манджиро, обо всех тех случаях, когда он с замиранием сердца слизывал терпкое послевкусие с языка Майки. Такемичи знает, что его парню, вероятно, не следует принимать звонки в позднее время, особенно перед серьёзной гонкой. Он хочет сказать Майки, что ему не нужно постоянно давать отчёт, когда он в отъезде – он должен сосредоточиться на работе. Соревнования за пределами Токио – нормальное явление. Его стремительно развивающаяся карьера байкера важна. Бывает, Такемичи думает: гонки гораздо важнее, чем он, одержимо нуждающийся в убеждении, что Майки в полном порядке. Но он всё равно ведётся на каждое обещание контакта, хотя Майки, скорее всего, занят и утомлен, и у него должны быть дела поважнее, чем звонить домой. Дом. Тот факт, что они вместе делят одну квартиру, вызывает у Ханагаки головокружение при одной мысли об этом. Кровать кажется такой пустой без Майки. Они всегда спят вместе, независимо от того, насколько они мокрые, липкие, шумные или горячие. Ему нужна рука Майки на своей талии, а пальцы должны утонуть в волосах на затылке Манджиро. Когда экран загорается, не имеет значения, что соединение плохое – изображение зернистое, а звук полный помех, – Майки неизменно прекрасен, даже с пикселями. Такемичи мгновенно чувствует удушающие лапы тоски на своей шее. Майки находится где-то, вроде обычного гостиничного номера – он кладет камеру перед собой: вероятно, на подушки. Он сидит на кровати. Хотя уже должен был лечь. Мысль о том, что следует отчитать его – приходит так же быстро, как исчезает. Потому что Манджиро великолепен настолько, что сердце Такемичи бешено колотится: так происходит всегда, даже когда их руки хотя бы невольно соприкасаются. Он в огромной толстовке, в которой обычно спит, и свободных джинсах, которые Такемичи любит с него снимать. Ему не следует ложится вот так. У Ханагаки чешутся ладони от желания помочь своему парню. Раздеть его и… Волосы Манджиро лежат идеально, словно он только что расчесался. Ханагаки жалеет, что его не было рядом, чтобы помыть ему голову, высушить непослушные пряди, а затем медленно перебирать их пальцами. Он с досадой сминает губы, а Майки подавляет зевок рукой. Такемичи почти настаивает на том, что им не нужно было созваниваться так поздно, что ему пора лечь отдыхать, но Майки спрашивает: — Ты скучаешь по мне? Такемичи сразу отвечает: — Конечно. Не представляешь, как сильно. Он скучает по Майки каждую секунду. Даже когда он в соседней комнате. Сано отводит взгляд, потирая затылок; его рукава спадают почти до кончиков пальцев – и это охренеть, как мило. Он смущенно бормочет: — А я не успел соскучиться, — и уже тише добавляет, — Я просто… не могу перестать думать о тебе из-за этой дурацкой клетки. Такемичи тут же напрягается. Чувство вины поглощает его целиком, и в какой-то мере – из-за странного удовлетворения, которое он испытывает. — Извини… я должен был дать тебе ключ, — бормочет он, — Должен был догадаться, что это может быть неудобно. Хочешь, я приеду в Киото и привезу его? — У тебя съемки утром. — Ну… тогда передам с кем-нибудь… Майки цокает, раздражённо закатывает глаза и перебивает: — Не нужен мне чёртов ключ. Какой в ​​поясе верности смысл, если я могу снять его сам? Я должен нуждаться в тебе… мечтать о том, чтобы ты освободил меня. Опущенные ресницы Майки трепещут, а глаза расширяются, когда он смотрит в камеру – они глубокие и туманные, ровно как в те моменты, когда Такемичи то медленно, то яростно погружается вглубь его тела. Дрожь пробегает по спине Ханагаки, а Манджиро почти мурлычет: — Мне нужно, чтобы ты снял его и дал мне кончить, Такемитчи. Ханагаки закусывает губу, сдерживая стон. Он до сих пор не может поверить, что Майки позволил ему заключить его в клетку. Он был осторожен, когда делал это – нежно и благоговейно, и долго проверял, удостоверяясь, всё ли в порядке. Майки прикусил нижнюю губу и кивнул, а затем смущенно попросил Такемичи хорошо о нём позаботиться. Ханагаки почти кончил на месте, несмотря на то, что недавно сделал это, вжавшись в тесный зад Манджиро. Порой, он до сих пор не может поверить, что Сано дал ему эту власть. Лишь иногда он позволял себе думать, что Майки согласился бы даже на плен, если бы Такемичи был рядом с ним постоянно. Как бы там ни было, пояс верности – идея Майки. Обнаженный он прополз через гостиную на четвереньках – грациозно, как кот, но с пакетом во рту, и уронил его на колени Такемичи. Ребяческое поведение Майки, порой, доходило до абсурда, и Ханагаки сказал, что не может так поступить со своим любимым парнем. Тогда Майки досадливо простонал и потерся щекой о его плечо: — Я доверяю тебе. Всё будет в порядке. Такемичи не знает, что он сделал, чтобы получить благословение от всех богов сразу, но он бесконечно благодарен за любовь всей своей жизни. Ему нравится, что Майки, имея собственнические порывы, отчаянно желает того же для себя – и только от Такемичи. Думая об этом, Ханагаки пристально смотрит и молчит, так как не знает, что сказать. А Майки спрашивает: — Хочешь посмотреть? Конечно, Такемичи хочет. Он кивает. Уверено. Энергично. Он хочет видеть Манджиро всё время, хочет его всего. Сано наклоняется, расстегивает ширинку и медленно стягивает джинсы. В ушах у Ханагаки закладывает, словно в трансе он наблюдает, как Майки спускает боксёры, вытаскивая свой член и тугую мошонку, сжатую чередой серебряных колец с маленьким замком у основания. Такемичи жалобно мычит, в паху мгновенно становится тяжело. Это нелегально горячо. Член Майки смотрится так правильно, так маняще в своей клетке. В остальном Сано полностью одет, но всё равно выглядит эротично и так… непристойно. Его выражение лица заводит и тянет на грех. Он совершенно очарователен, и Такемичи не может быть возбуждён ещё больше. — Ты снимешь это с меня, когда я вернусь домой, верно? Ты освободишь меня и заставишь кончить? — задыхается Майки. Такемичи снова кивает, облизывает пересохшие губы, обещая: — Да, я заставлю тебя кончать так сильно… Манджиро… У него перехватывает дыхание; он не может подобрать нужных слов. В голове каша, он превращается в голодного пса из-за Майки. Если бы Сано был дома, руки Такемичи, его губы, он сам – всё стало бы пленом Манджиро. Но его нет рядом, и всё, что может делать Такемичи – это смотреть и фантазировать о том, насколько грубо он мог бы надругаться над ним. Майки кусает нижнюю губу. Это делает ее слегка опухшей, алой, поблёскивающей от слюны; его рот становится таким же развратным после жёстких поцелуев Такемичи. — Это была плохая идея, — хрипит Манджиро. Глаза Ханагаки расширяются. — Прости.. — Нет, — ворчит он, явно злясь, — Нет, я просто… — он резко смотрит в сторону, очаровательно краснея, — Ты блядски горячий, и мне от этого… правда хочется кончить. Он втягивает воздух, его глаза сверкают, а Такемичи пытается осознать – Сано Манджиро, Непобедимый Майки, обладатель самой милой улыбки и, по совместительству, самой классной задницы в Японии, если не во всём мире, – настоящий бог секса – назвал его «горячим». — Не смотри на меня так. Давай… мы просто поговорим по телефону, хорошо? Не говори ничего милого. Ханагаки разбит, но сглатывает и соглашается: — Хорошо, — о да, ему очень хочется продолжать смотреть. Вот только он делает всё, что захочет Майки. Всегда. Сано тянется к дисплею, собираясь завершить вызов, как вдруг Такемичи выдыхает: — Я люблю тебя. Манджиро застывает. Румянец залил ему кончики ушей. Такемичи хочет повести его под венец. — Я тебя тоже, — бормочет он. Экран гаснет.