Домой?

— Ну все, я пошел, — сказал Андрей, накидывая на плечи кожанку. — Домой? — спросил Ренегат, заранее зная ответ. — Ну это пока не мой дом, — смущено сказал Андрей уже в проходе. Господи, Князь умеет стесняться, кто бы мог подумать. — Дюх, ну ты будь поаккуратней, — ответил Саша. — Да не сделает он мне ничего, он это… — Любит тебя? — уточнил брюнет. — Я вообще хотел не это сказать, но наверное да. Короче, просто до восемнадцати дожить надо, и все, — сказал Андрей. — Он то до твоих восемнадцати доживет? — ядовито улыбнулся парень, не отговорить же этого влюбленного идиота, остается только подкалывать. — Ой, иди нахуй, а лучше сплюнь, — махнул рукой Князь, уходя, — пока, — кинул он на прощание. — Пока, герой-любовник, — улыбнулся Ренегат, собираясь еще идти закрывать долги по учебе. Последние дни четверти, как только угораздило.

***

      Князь закинул рюкзак домой, улыбаясь маме на кухне. Она предложила обед, от которого он отказался, говоря что спешит. Мама на это только улыбнулась и попросила поесть хоть вечером. Она собиралась на ночное дежурство в больницу, потому сегодня большую часть дня была дома. Андрей ее коротко поцеловал, вылетая из дома. Он радовался новому дню, который встретит не один. С появления в его жизни Миши все было по-новому. И днями хотелось наслаждаться, солнечными, какими Питер особо не баловал, но все же иногда радовал. Красивыми, потому что день прожит не зря. День прожит не в одиночку. Да и с Мишей в его жизнь пришло то самое оно, то, чего он ждал так долго. Его творчество начало цениться. Все, что он творил, теперь вызывало не просто одобрение, которое иногда показывали учителя, родители, а восхищение. Им теперь восхищались. Он нес не просто какой-то бред в стихоплетной форме, не просто рисовал чудовищ, а творил, творил то, что любили, что уважали, что дарило пользу. Его стихи — строчки песен, его рисунки — обложки. И ему этого не хватало всю жизнь. Этого отклика, этого виденья. Ему всю жизнь просто не хватало Миши.       Миша, то есть Михаил Юрьевич, пришел в начале года, с детьми песенки петь. Так сначала думал Князь, да и все остальные. Работал учителем музыки, радовал своим присутствием старых завучей, которым лет двадцать бы уже на пенсии сидеть, и иногда шестиклассниц. А потом и Князя. Хоть Андрей был уже в одиннадцатом классе, а музыка заканчивалась в седьмом, они как-то пересеклись, разговорились, поругались, и все-таки жизнь их свела. В классе с Андреем учился Леша Горшенев, младший брат этого препода смешного. Между собой старшеклассники шутили, что если попросить, то он им и сигарет купит, и алкашки не паленой. Хоть с последним он был не согласен, Горшок сам-то самое дешманское брал, а остальное — правда, чистейшая. Леша как-то притащил Князю, как ценителю панкухи, запись Горшка. Андрей на это улыбнулся, но послушал, потом вернул и пришел к Мише. В кабинет зашел без стука, слушая, как тот что-то играл на гитаре в полной тишине. Уроки закончились уже час как.       «Еб твою, не пугай так, тебе чего?» — вскрикнул Горшок, когда после последнего аккорда услышал хлопки. А Князь тогда на пару секунд завис. Зачем он реально сюда пришел, не знал даже он. Надеялся на импровизацию, но в голову ничего не лезло. Так что он просто сказал, что песни слышал, музыка хорошая, а тексты так себе. Горшок на это только глаза закатил. Ну а что? Критиковать каждый может, а сами бы делали, и вопросов бы не возникало, тоже мне, нашелся главный музыкант, мальчишка какой-то. «И чё ты мне предлагаешь, а, Князь? Сам-то напишешь?» — сказал Миша. Тогда Андрей опешил. Вообще да, напишет, и покажет, и сыграет, только не это страшное, не волновало его это, ему обращение понравилось. Никто его так не называл, людям не было так лень, что приходилось фамилию сокращать. И больше он от этого обращениям не отлип, довольно лыбясь, когда слышал его. Поэтому Князь просто отдал тетрадку со стихами и рисунками какими-то. Улыбнулся и смылся минут через десять, оставляя тетрадку на рассмотрение. «Вернешь» — резко перешел на «ты» Андрей и ушел. И Миша улыбнулся. Кажется он нашел им текстовика.       Улица была еще прохладной, но не холодной. В кожанке не было ни холодно, ни жарко. А может Князь уже и не чувствовал ничего, кроме желания поскорее добраться до места. В группу его приняли, как родного. Если сначала он и думал, что к нему отнесутся, как к маленькому, то это виденье разрушилось в крах. Он был как свой. Как свой ребенок, не без этого, но его оберегали, охраняли, давали советы и относились на равных. А еще его приняли. Это было важно, потому что он этого не ждал. Не так быстро. Но Шурики были в принципе миролюбивые, а Дима-рябчик адекватным. Так что все клеилось, как нельзя, хорошо. И теперь он регулярно появлялся на репетициях.

***

— А где твоя лучшая половина? — в приветствие спросил Балу, смотря на Горшка из-за барабанов, из-за которых сместил Поручика. — И тебе привет, — саркастично сказал Горшок, — будет минут через пятнадцать, — отмахнулся Горшок, скидывая верхнюю одежду на диван.       Репетиции были в другом районе, поэтому Князь ездил чаще на метро чтобы успеть, а иногда ходил пешком, в особо радостную погоду. А Миша его всегда ждал. Не мог ничего поделать, ждал и все. Непонятное чувство рядом с этим мальчиком разливалось по сердцу, плавно растекаясь и грея все внутри. Как глоток горячего чая. Теплого такого, в самый морозный день. А потом это чувство отозвалось в груди и у Андрея, его Андрюши. Молодого парня, не мальчика, красивого, милого такого, постоянно слушавшего, не смотря на то, какой бред нес Горшок. И про анархию в целом, и про Кропоткина отдельно, и про панк-культуру, и про государственный строй, все равно возвращаясь к первой теме. А Князь слушал. Слушал и слышал. Понимал, чувствовал все, вопросы задавал. Иногда и сам что-то рассказывал. Про поездки, про школу, про жизнь свою. Он был невозможным, как будто из одуванчиков, хрупкий, нежный, отзывчивый и теперь такой родной. Как будто если бы этот солнечный мальчик не заходил к нему на переменах хотя бы раз в день, не улыбался в столовой, не приезжал бы после уроков, то Горшок бы уже давно умер от вселенской тоски. Медленно бы растворился в днях и рутине. Обрел, и теперь никак не мог потерять. Он стал слишком близкий, слишком необходимым, как воздух. Ему шел третий десяток, а он ощущал то, что жить только начал. Князь был талантливым. Неописуемо. Его текстам хотелось поклоняться. Хотелось видеть это, проживать, почувствовать все. А еще к этому добавлялось и то, что это было виденье Андрея, его мир, в который его пустили, его первого и единственного на всем свете. И теперь это их общий мир. Мир, который полон Князя. Теперь хочется раствориться в нем, в его Дюше, который рядом, согреет, приедет, будет рядом.       Привести парня в группу казалось прекрасной идеей. Во-первых, подобрав мелодию и положив ее на слова Андрея, получилось лучшее, что вообще было у «Конторы». Потому что были не просто тексты, коих полно на сцене, а задумка. Песня пробуждала интерес, с ней возможно было быть не такими, как остальные панки, с ней можно было показать протест всему. И песни стали идеальными. Во-вторых, Князь разбавлял их тусовку. С точностью уверять, что омолаживал, никто не станет, но показал все это под другим углом. В-третьих, Князь всем нравился. По-своему каждому. Что пацаны так легко и тепло примут мальчишку, по сравнению с ним, он не ожидал, но рад был. Конечно рад, эти люди ему как родные были, любимые, и те, и те. Только Князь стоял на вершине, в приоритете, и Горшок уже заготовил речь, что либо его берут, либо Горшок сам уходит, но не пригодилось. Балу принял парня лучше всех, не подкалывал, а копил и больше угорал над Горшком. Поручик был тоже доброжелательным, особенно когда тексты посмотрел. Рябчик был просто адекватным. К нему никогда вопросов не возникало. И теперь Князь незаменимая часть группы. И Князя приняли на все сто процентов. С его ориентацией, выбором, возрастом. Как в сказке. Среди панков было не понятно, это будет или нет. Но Князю повезло, он очаровал всех, показал себя, добился. Он был молодец. И по телу разливалась гордость, в перемешку с любовью.       Входная дверь открылась, пропуская внутрь молодого парня. Князь стянул с себя косуху, оставляя ее, как человек, около входа, где лежали остальная верхняя одежда. Проходя внутрь он пошел на звук перепалки Шуриков, в ходе которой Балу стырил барабанные палочки, а Поручик воинственно старался их вернуть. Миша сидел на диване, попивая пиво из холодильника и подбадривая Пора. Рябчик изучал, что они сегодня вообще играют, слова и смотрел картинки. — Панки, хой, — поздоровался Андрей, проходя внутрь. — Привет, мелкий, — отозвался Балу, оббегая барабанную установку. — Привет, — сказал Поручик, стоящий на другой стороне от этой же установки.       Рябчик просто махнул в знак приветствия, не отрываясь от бумаг. Горшок допил до конца бутылки, ставя ее на пол, и расставил руки. Князь довольный в эти объятия упал. Не виделись всего пару часов, а соскучились неимоверно. Им не нужно было лишних слов, они и так все понимали. Князь всегда горел, как будто у него температура или угли под кожей. Всю зиму Горшок об него грелся, запуская холодные руки под одежду или оставляя их на шее. Князь от такого даже не морщился, полностью готовый делиться своим теплом и принимать чужой холод. Это было приятно. Касаться Князя приятно. Леша постоянно говорил, что ненавидит эти его телячьи нежности, а Князь любил. Тактильность, что Миша всегда держал при себе, прорывалась, а Андрей на это только сильнее ластился. Сейчас он грелся под Горшеневским боком, под рукой, аккуратно лежавший у него на плече. Ему было удобно, невероятно удобно и приятно. В животе порхали бабочки, а в волосы дышал самый лучший человек, самый близкий. Когда Балу сжалился над Поручиком и отдал тому все-таки палочки, они перешли к репетиции. Князь притащил новый текст, отдавая его на рассмотрение Мише, на что тот, поисправляя какие-то слова, начал класть его на музыку, которую недавно писал. Андрей пел, Миша играл на гитаре, а Балу на нервах у Поручика, Дима смотрел на объяснения Горшка, и хоть ничего и не понимал, но все равно иногда кивал. Через час, добавив в план репетиций новую песню, они отыграли то, что уже получалось нормально, что играли не раз и пошли отдыхать. Вечер пятницы. Никто не хотел долго сидеть на репточке, поэтому Дима уехал домой, к девушке, а Балу ушел за пивом, праздновать очередной холостой день.       Миша сидел на диване, перебирая не очень длинные волосы Андрея, чья голова располагалась носом к потолку у него на коленях. Парень что-то рассказывал, по-моему что-то про побег с уроков, Миша честно старался слушать, но не слушал. Он наслаждался любимым голосом, близостью и доверием. И все казалось таким хорошим. Он не знал почему, видимо он уже был пьян на степень любви ко всему миру, и любовь ко всему этому миру перенаправилась на один маленький его кусочек, он для Миши теперь самый важный. На эту белобрысую голову на его коленях. И любить хотелось только его, отдавать ему все, что было. И видеть хотелось только его. В какой-то момент Андрей замолчал. Он закончил свой рассказ и в комнате стало тихо. Поручик давно слинял на поиски Балу, потому что отсутствие того больше пятнадцати минут не грозило ничем хорошего. Миша наклонился к чужим губам, оставляя нежный поцелуй. Мягкие губы были всегда приятными и желанными, нежными, отвечающими на все действия. От каждого поцелуя било током. От каждого прикосновения фон становился размытее, а Андрей рядом четче. Горшок пропустил момент, когда Князь уже сидел на нем, зажимая между худых бедер. Целовал резко, грубо, кусался и поглаживал руками плечи. И Миша это принимал, Миша всегда его принимал. Потому что любил. Потому что это его Князь.