Сотканный из света

Темнота тоже бывает красивой — когда в ней прячется свет. С. Лукьяненко

Слабый прохладный ветер колышет отросшие высветленные волосы, у уха пищит комарьё, а расплодившийся клевер нежно гладит зелёными щеками подошвы кед. Вокруг — мёртвая тишина. В прямом смысле. На кладбище, кроме Хёнджина — ни души. Разве что только одна — бабушкина, нежная, вязаная, пропахшая фасолью, которую она так сильно любила. Хёнджин прямо, не увиливая, смотрит на её выгравированное, выскобленное, вырыданное имя на надгробном светло-сером камне. Он очень плохо помнит её похороны: только варёную курицу, фасолевый паштет и орехи, потонувшие в меду, как в болоте. И белый платок мамы, трепыхавшийся на ветру скорбно и неприкаянно, будто желавший умчаться вслед за душой почившей. Куда лучше Хёнджин помнит день, когда бабушка непосредственно умерла: родители сказали ему — семилетнему — что её забрал небесный дух, Хёнджин почесал щёки от солёных льдинок слёз, а через полчаса пошёл кататься на велосипеде во дворе, радостно визжа. Ему стыдно в какой-то мере. Скорее, просто жаль. Он был беспечным ребёнком, а сейчас в голове считает, насколько давно он не навещал родную бабушку. Лет восемь, не меньше. Родители привозили его сюда, когда ему было около тринадцати, но тогда в памяти не отложилось ничего, кроме надоедливых мух, сухой, режущей полыни и свежевыкрашенного заборчика, воняющего химическим ядом. Сейчас, спустя много лет, Хёнджин сидит на уже давно облупившейся ограде, скрестив ноги и скинув рюкзак с плеч на бугристую землю. Смотрит. И — слушает. Слушает, как бабушка поёт. Её почвенно-травяной приглушённый голос просачивается сквозь гальку и убаюкивает Хёнджина прекрасной колыбельной о белоснежной вишне и горной луне. Под серенады сверчков и баллады чибисов Хёнджин превращается в маленького ребёнка, калачиком свернувшегося на жёсткой и низкой кровати, укрытого колючим пледом с цветочными кляксами и упетого любимой колыбельной. Как жаль, что бабушку отпевали не колыбельной, а какой-то заунывной песней. Хёнджину кажется, что лучше бы эти угрюмые безликие люди спели о вишне под окном, нежели о неисчерпаемой скорби. Потому что скорбь — не то, что его бабушка хотела после себя оставить на этой земле; она всегда рассказывала, что чья-то смерть становится началом другой жизни. Молодая, едва проклюнувшаяся вишня единственно верно отражает бабушку: её шёлково нежную душу, обнимающую весь бескрайний мир. Хёнджин вдыхает поглубже раз в десятый за вечер и наконец произносит: — Здравствуй. Резко, металлически, чуждо. Его голос больше не тот тонкий мальчишеский, трещащий без умолку. Его голос изменился вместе с его сердцем. Но бабушка узнаёт своего внука, поэтому продолжает петь, а интонации становятся только теплее — словно греешь руки о воскотечную свечу. Хёнджин прикрывает одеревеневшие веки (кажется, он не моргал с тех пор, как сюда пришёл), покачивается в такт мелодии и сам подпевает родимому голосу. Ветер им аккомпанирует, шелестя резными листьями вымахавшей за восемь лет яблони, и даже ворчливый сторож, со скрипом зубов и ворот пропустивший сюда приехавшего под конец рабочего дня Хёнджина (только потому, что тот надавил на жалость, рассказав о своём нелёгком пути по перекладным) не шумит и тихо сидит в своей сторожке… — Здравствуй, Хёнджин. Хёнджин моментально распахивает глаза. Перестаёт напевать, едва ли не вскрикивая от страха. Озирается. Солнце уже почти уснуло за горизонтом, так что вокруг всё подёрнуто золотистой вечерней дымкой, но такой блёклой, что она похожа на кисель — тронь ствол яблони, и он податливо промнётся под ладонью. А прямо перед глазами — парень. Парень, светящийся ярче заходящего солнца. Парень, сам сотканный из тёплого огненного света. — Ты… ты кто? — севшим голосом спрашивает Хёнджин с бешено колотящимся сердцем. Парень солнечно (правда, ярко-ярко так, аж жар покалывает остывшие щёки) улыбается до лучей морщинок под проницательными глазами и усмехается: — Я — Феликс. И всё. Вот тебе и ответ. Видимо, этот световой парень думает, что имени будет достаточно — Хёнджин в корне не согласен. Слышно, как колыбельная постепенно затихает, и бабушка словно прислушивается к завязавшемуся разговору. — Феликс… — имя шипит и искрится на языке, будто солнечный протуберанец щекочет нёбо. — Ты ангел? — Хёнджин продолжает с сомнением и нервным смешком. Светлые брови Феликса вздёргиваются, а сам он забавно перетряхивает плечами, мол, возмущён таким нелепым вопросом. Он в два шага выходит из-за соседней могилы и подходит чрезмерно близко к Хёнджину: недавно подмёрзшие в сумерках руки отогреваются, а уши даже припекает. — Я? Ангел? Ты шутишь! — поражение сменяется смехом неверия. — Посмотри на меня — какой уж тут ангел! Хёнджин усилием воли отрывает взгляд от прекрасного светящегося лица, на котором едва различимы особенно яркие блёстки веснушек, и осматривает Феликса целиком. Невысокий рост, босые широкие ступни, подпоясанная рубаха и штаны — тоже сшитые из света, а также длинный, искривлённый, загнутый сверху наподобие крюка посох, доходящий до уха. Всем своим видом Феликс напоминает вышедшего из сказки пастуха, но никак не ангела, действительно. Даже крыльев нет. — Да, не похож, — неловко поджимает губы Хёнджин. — Но кто ты? Ты, типа, Божий слуга? В мире всё объясняется фактами. Если что-то не может объясниться фактами — значит, объясняется Богом. Феликс, судя по всему, не от мира сего, потому что для объяснений ему не требуются ни факты, ни Бог, ни что-либо иное. Ему достаточно солнечного света. — Я не слуга! — он с напускной обидой надувает губы и скрещивает руки на груди, ловко зажав посох под мышкой. — Я никому, кроме себя, не прислуживаю. Между прочим, я — Хранитель. Хёнджин с придыханием клонится ближе к силуэту Феликса, норовящему растаять в густеющих сумерках, и переспрашивает: — Хранитель чего? Тот быстро стряхивает с лица недовольство и напускает деловитый вид. — Не чего, а кого — всех их. Феликс многозначительно поднимает брови и размашисто обводит рукой все привольные земли кладбища. Его светящиеся пальцы словно гладят мимоходом каждую могилу, обводя по контуру буквы тысяч имён, и выглядит это так логично и правильно, что у Хёнджина само собой отпадает недоверие. Остаётся лишь щекочущий интерес. — То есть о них заботится не… Бог? Все говорят, что после смерти человек попадёт либо в Ад, либо в Рай, где над всем властен, ну, Господь, — Хёнджин слегка тушуется, понимая, как наивно звучат его слова. Но Феликс участливо слушает, склонив голову ближе. — Так Бога нет?.. В глазах Феликса движутся, сияя, галактики. Не хватит и миллиарда лет, чтобы сосчитать все звёзды, странствующие внутри полыхающей огнём радужки. Феликс смотрит своими невозможными глазами прямо в душу, в самое нутро, и не колышется. Копается в себе, скитаясь по собственным караванам мыслей в поисках ответа. Потом отмирает, перекладывает посох в правую руку и невесомо приземляется на обшарпанную ограду сбоку от Хёнджина. — Не знаю, — просто выдаёт. — Как?! Ты — такой, чёрт возьми, нереальный и всевышний — не знаешь? Возмущённое пыхтение забавит Феликса, и он от души смеётся басовитым голосом, запрокидывая голову и смешно подёргивая растопыренными пальцами ног. — Я не знаю! Правда, не знаю. Никогда не видел Бога, понимаешь ли… — тянет он и скрещивает руки за головой, задумчиво вглядываясь в вечернее небо, накрытое звёздным одеялом подкрадывающейся ночи. — Я существую в отдельности от Него, никакие задания по Его велению не выполняю. Спроси что-нибудь попроще, Хёнджин. Тот машинально кивает, но вдруг до него доходит: Феликс уже дважды называет его по имени. Откуда он его знает вообще? Это Хёнджин и спрашивает в первую очередь, хотя и других вопросов у него скопилось немало. — Я частенько говорю с твоей бабушкой, — тёплая улыбка трогает вздёрнутые губы Феликса, — она мне и рассказывает про тебя. Ох, как я наслышан! Аджума любит поговорить, — он мягко усмехается, устремляя взор на могилу перед собой. — Ты умеешь говорить с мёртвыми? — полушёпотом, воровато косясь на надгробный камень, вопрошает Хёнджин. — Я умею говорить не с мёртвыми, а с их душами. Тон Феликса такой интимный, такой тихий, словно он вверяет Хёнджину строжайший секрет. Тот вовлечённо ловит каждое вылетевшее ласточкой слово и старается запомнить все мгновения, проведённые в головокружащей близости к сотворённому из света существу. — Звучит впечатляюще, — кивает Хёнджин. — То есть они все… — взгляд блуждает по косым тропинкам и одинаковым серым стелам, — живы? Феликс размышляет несколько минут, пытаясь подобрать правильные слова, и покачивается, будто следуя, как яблоневый лист, за направлением ветра. Наконец он решается сказать: — Нет. Они мертвы. Точнее, для тебя — да, но я имею поразительную возможность общаться с ними, с их душами. Они не обладают телесным воплощением, в отличие от меня, — он демонстративно вытягивает руки, — но имеют голос. И я его слышу. Улыбка Феликса — ярче солнца. Хёнджин клянётся. Даже сегодняшний закат в ясном небе не был настолько ослепительным. — Я тоже. Нерешительно, вопросительно, но отважно заявляет Хёнджин. По плечам бегут мурашки: то ли от вечера, то ли от открывшейся тайны. Он медленно переводит взор на заинтересованное лицо Феликса, и солнечный зайчик искрой проскакивает между ними. Взаимопонимание? — Ты их слышишь? — Феликс поражённо, но откровенно радостно восклицает. — Только свою бабушку, остальных нет. Пока ты не пришёл, — логичнее сказать «возник из ниоткуда», но Хёнджин вежливый мальчик, — я слышал, как она пела. — О, ту самую колыбельную? Она замечательная! Обожаю, когда аджума её напевает… Мечтательный вздох звенит в умиротворённой тишине, а Феликс начинает возиться: пристраивает посох в уголке ограды, роется за пазухой среди различных мешочков, которые с самого начала незаметно приютились у чужой талии, и вдруг вытягивает небольшой деревянный най. Хёнджин читал о таком только в древнегреческом мифе, где Афродита влюбилась в обыкновенного пастуха и нажила себе кучу приключений на одно место, но вживую видеть такой причудливый музыкальный инструмент было ещё забавнее. — Я не очень хорош, но за столько лет приноровился. Скосив глаза к носу, Феликс бережно подносит най к пересохшим губам, и из многочисленных трубочек стрелами вылетают ноты, выстраивающиеся, подобно солдатам, в единый ранжир. В тонких деревянных стенках рождается уютный, тёплый звук — Хёнджин греется от мелодии и самого Феликса, как от трескучего костра. — Расцвела под окошком… — мурлычет он, не замечая, как слова слетают с языка, — белоснежная вишня… В памяти сами собой всплывают густые вечера, когда бабушка укладывала его спать, оставляя одну тусклую лампочку включённой и напевая свою колыбельную, пока маленький Хёнджин не засопит. Сейчас он сидит на заборчике у её могилы и слушает ту же самую колыбельную в исполнении незнакомого светящегося парня, сотканного из лоскутков солнца. — Из-за гор, из-за леса показалась луна… Мирный жар исходит от чужой кожи — об него можно греться круглый год, целый век, до тех пор, пока Феликс не погаснет, как свеча на ветру. Хёнджин поражён. Как ему удалось встретить такое неземное, призрачное существо? К тому же добродушное и открытое. Судьба всегда заводит нас в парадоксальные дебри. Ноты звучат длиннее, и со временем Феликс заканчивает: щёки полыхают ярче (имей он обыкновенную кожу, то покраснел бы от натуги), а улыбка сверкает и того пуще. Он так бесхитростно рад — что у Хёнджина его черствоватое человечье сердце сжимается и обливается кровью — как жаль, что люди так не могут. Доверчиво, самоотверженно, простодушно. — Сколько ты уже здесь? — щурясь от света справа, спрашивает Хёнджин. — Даже и не сосчитать точно. Около… двухсот семидесяти лет? Погоди. Или больше? У Феликса в голове протекают сложные математические процессы, а Хёнджин… Хёнджин уже даже не удивляется. За этот вечер свалилось столько необыкновенного, что какие-то триста лет на кладбище не кажутся чем-то фантастическим для Феликса, которому на вид лет девятнадцать. Разве только чуточку. — Ладно-ладно, не мучай себя, — усмехается Хёнджин, когда понимает, что скоро чужой мозг расплавится отнюдь не от температуры тела, а от умножений и вычитаний. — Мне просто было интересно. — Любопытным мальчикам отрывают нос на базарчиках, — хихикает Феликс, щёлкая Хёнджина по носу. Прикосновение обжигает. Кажется, что нос горит, полыхает в пожаре, а всё лицо вокруг него плавится. Но отчего-то не хочется визжать, искать огнетушитель и стрелять в себя белой пеной. — Феликс, коснись меня ещё раз. Пожалуйста. От прикосновения горит сердце. Вовсе не нос. Вот в чём загвоздка. — Мне ещё никогда не было так тепло. Феликс медленно поднимает космические глаза и вместе с тем уголки губ, мигающих в темноте, как маяк посреди разбушевавшегося океана. Из него сочится свет, но только уже не физический — метафорический: нежность, искренность и чуткость заключены в его горящем сердце навсегда. Бесшумно перекинув ногу через ограду, Феликс усаживается ближе и кладёт руку на вмиг потеплевшую шею. Хёнджин без задней мысли льнёт к мягким пальцам, подставляется под робкие касания и изнеженно прикрывает глаза. Добрая усмешка Феликса щекочет ухо, а сам он рисует круги на семи позвонках, всё придвигаясь и придвигаясь. Вспышка. Касание губ. Поцелуй. Лоб воспламеняется быстрее лесов Австралии, утопая в огненных языках, лижущих всё лицо. Феликс только что поцеловал его в лоб. Хёнджин распахивает плавящиеся веки, превращающиеся в липкое желе, и глядит — не может наглядеться. — Чего? — улыбается Феликс. — Тепло, Хёни? В горле пересыхает, но Хёнджин вынужден проглотить сухой песок, комом упавший в желудок, и сбито прошептать: — Очень. Мне понравилось. — Могу сделать так ещё раз. — Нет. Я сгорю. Он не врёт. Кажется, ещё один смазанный поцелуй может окончательно сжечь его заживо. Хёнджин, бесспорно, предпочитает кремирование — но не так же скоро! Если он умрёт сейчас, то для Феликса станет лишь секундой, нет, мимолётным мгновением среди его трёхсотлетней жизни. Хёнджин хочет запомниться ему подольше. Хотя бы на пару мимолётных мгновений. — Хорошо, не буду — не хочу, чтоб на моих руках была чья-то смерть. Лучисто улыбнувшись, Феликс напоследок треплет его взъерошенные волосы и усилием воли отнимает руку. Хёнджин дрожит на лёгком ветерке так, будто надвигается ураган. Грудь душат слёзы нежности и любви. Они молча смотрят друг на друга. Галактики сталкиваются, взрываются, рассекаются на мириады атомов, а они продолжают смотреть. — Тебе пора, — ласково шепчет Феликс. — Я хочу остаться, — Хёнджин весь сжимается изнутри и умоляюще роняет слезу. — Пока ещё рано оставаться здесь, Хёнджин. Тебе пора домой. Феликса самого растрескивает его сердце-солнце, готовящееся к сверхмассивному взрыву, но он держится и улыбается. Хёнджин поджимает губы и смиренно кивает. Поднимает с холодной земли рюкзак, накидывая на одно плечо, и на трясущихся ногах встаёт. — Я вернусь сюда, Феликс, обязательно вернусь. Через много лет. Ты меня встретишь? Теперь сложно смотреть в чужие глаза с заключённой в них вселенной. Слишком тоскливо, слишком отчаянно — но Хёнджин ныряет в них со стометровой вышки. — Конечно. Только лет через восемьдесят, хорошо? — Договорились. Не обидишься, если затяну до девяносто? — Только обрадуюсь! Они вместе смеются с дурацких ироничных шуток про смерть, зато тиски, спрессовывавшие душу, разжимаются. Феликс заразительно, раскатисто хохочет, а Хёнджин вторит ему тонким хихиканьем. — Тебя проводить? — отсмеявшись, спрашивает Феликс, ловко подхватывая посох. Хёнджин кивает в ответ и уверенно движется в сторону выхода. Он краем уха слышал, как его звал сторож, но сейчас его это ни капли не волнует. Он просто шагает по буграм и кочкам, изредка оглядываясь, чтобы высмотреть знакомую могилу — только отойдя за неё, ему удаётся разглядеть небольшую семью ромашек, расцветших прямо над его бабушкой. Вот оно — перерождение. Трепетно выдыхая, Хёнджин подходит к воротам, где брюзжит сторож, и оглядывается на молчавшего всю дорогу Феликса. Его свет ни на йоту не угасает, лишь игриво мерцает, озаряя чёрную калитку. — Пока, Хёнджин! Жду не раньше восьмидесяти! — Феликс подпрыгивает на босых ногах и машет маленькой ладонью. Смеясь и щурясь, Хёнджин кивает и машет в ответ. Он уходит спиной, всё никак не отрывая взгляда от спрятанного вдали от автомагистралей и железных дорог кладбища — и сотканного из лучей солнца Хранителя. Его светящегося Феликса. Разворачивается, улыбаясь. — Я вернусь, — заявляет он самому себе, — не скоро. Но вернусь. И в этот раз — навсегда.