Salvation

***

      Пистолет трясся в его руке. Было тепло, слабое, неприятное жжение, обжигающее его кожу. Из ствола повалил едкий дым. В ушах все еще звенело от выстрела, который он сделал.       Федор посмотрел на него спокойно, даже безмятежно. Он выглядел маленьким, сгорбленно сидящим на полу, крошечным и беспомощным. Опасная иллюзия. Левое плечо абсолютно белой тюремной формы было пропитано кровью, но Федор, похоже, не чувствовал боли. А может быть, он просто так привык к боли, что она мало что значила для него, и он ощущал лишь тупой удар и то, что его левая рука теперь беспомощно висела на боку.       Внезапно вес пистолета стал слишком большим. Он упал на пол и загрохотал у ног Сигмы. Из него вырвался крошечный, мучительный крик.       Федор рассказал ему всё.       Возможно, он лгал. Разве не всё связанное с ним было ложью? Все, что он когда-либо говорил Сигме, каждое мгновение, проведенное в присутствии друг друга, не было ли все это ложью? Но нет, не было. Сигма знал это и не мог лгать себе. Правда открылась ему окончательной и неумолимой, и каждое слово было как нож в сердце.       — Ты понимаешь? — ужасающе нежно спросил Фёдор.       Сигма смотрел на него, дрожа всем телом, как испуганный ребенок. Он молчал, борясь с собой, — с тем, что он теперь знал, и с тем, что он теперь понимал и еще не мог понять. Наконец, в отчаянии прошептал:       — Что ты сделал с собой?       Это был явно не тот ответ, который ожидал Федор. Его глаза помрачнели, но в выражении лица было смятение и даже, быть может, намек на боль.       — С собой? — он улыбнулся, но это была тусклая, натянутая улыбка. — Странный какой ты, Сигма. Ты спрашиваешь меня, что я сделал с собой? А как насчет всего, что я сделал с тобой, с многими другими?       — Но худшее страдание ты причинил себе, — сказал Сигма.       Улыбка сошла с лица Федора. Внезапно жизнь как будто вытекла из него, а глаза стали пустыми.       — Жить — значит страдать.       — А убивать?       — Убивать — значит страдать. Люди боятся страдать. Но нет спасения без страданий.       — Спасения?! — в отчаянии и во вспышке внезапного, кипящего гнева закричал Сигма. — Это то, о чем ты думаешь? — его голос снова смягчился. — Разве ты не видишь? Нет никого, никого в мире несчастнее, чем ты сейчас. Ты никогда не был настолько далек от Бога, чем сейчас.       Маска спокойствия треснула, и Федор отпрянул, как от удара.       — А что ты знаешь о Боге, Сигма?       — Я знаю то, что ты сказал мне. Я прочитал книгу, которую ты дал мне. Я, может, и не совсем понимаю, не все из этого, но… я понимаю всепрощение, — он протянул руки, словно предлагая что-то. — Это то, чего ты действительно хочешь, не так ли? Вот кем ты действительно был после всего этого времени. Не так ли? Но как ты мог подумать, что ради этого должен сделать это?       Федор посмотрел на него своими темными, пустыми глазами.       — Не может быть прощения, пока я не закончу работу, которую мне поручили выполнить.       Сигма покачал головой.       — Нет, — сказал он отчаянно, умоляюще. — Разве ты не понимаешь? Никто не возлагал на тебя это бремя. Ты взвалил его на себя, потому что считаешь, что не имеешь права на существование, потому что никто никогда не говорил тебе, что ты заслуживаешь жить. Ты не демон, Федор. Это этой идеe ты позволил завладеть тобой. Это не ты.       Трещины в его маске углублялись, расширялись, и все это начало понемногу рушиться, пока Федор слушал Сигму и смотрел в широко распахнутые умоляющие глаза Сигмы. Но он только улыбался, этой бледной, безрадостной улыбкой.       — Это всё, что я есть, — он сказал это неприклонно, неумолимо.       — Ты не понимаешь.       — Ты — единственный, кто не понимает, Сигма. Я знаю, что я предан дьяволу. Я всегда знал. Но так должно быть. Я дважды пытался убить тебя. Если ты отпустишь меня, я попытаюсь снова. Ты знаешь это. Зачем ты так изводишь себя?       Сигма упал на колени перед Федором. Его зрение затуманилось; он начал плакать. Он понял, что ошибся — рухнул не Федор, а он. Он помнил чувство падения, падения в бескрайнем небе. Он чувствовал, что сейчас они падают, оба, и расстояние между ними никогда не казалось таким большим. Тем не менее, он попытался преодолеть это расстояние, чтобы, по крайней мере, они могли упасть вместе.       — Может быть, ты и прав, — сказал он тихим, заглушённым слезами голосом. — Может быть, мне просто нужно найти себе место, где я могу закрыться от мира и от всех, кто будет использовать меня. Но, возможно, ты ошибаешься насчет Вооруженного Детективного Агентства.       Его взгляд упал на пол, на губах ненадолго появилась грустная задумчивая улыбка:       — Агентство звучит как прекрасное место. Это звучит как хорошая жизнь. Но я знаю, что мне там не место. Ты сказал мне, что слышал вокруг меня мелодии печали. Я никогда не слышал тех же самых мелодий ни у кого другого — ни у кого, кроме тебя.       Он снова поднял глаза на Федора.       — Мы одинаковы, ты и я. Мы оба одиноки. Нам обоим некуда было идти. Мы оба совершили ужасные вещи, чтобы найти что-то для себя. Но теперь все может быть по-другому, для нас обоих. Ты нашёл меня. И теперь, может быть, я нашел тебя. Это-… — он широко взмахнул руками, чтобы охватить и Федора, и их окружение: тюремные стены, в которые их закрыли, — не ты.       Он поднял трясущуюся руку, почти, но не совсем, касаясь груди Федора.       — Может быть… может быть, меня за этим и послали, чтобы показать тебе это.       Федор некоторое время не отвечал. Он переместился так, что они оба стояли на коленях на полу, лицом друг к другу, как кающиеся, а рука Сигмы впилась в его окровавленную рубашку. Способность Сигмы не активировалась. Еще нет.       — Слишком поздно, Сигма, — сказал он наконец, измученно и с какой-то грустью, безысходностью, даже беспомощностью.       — Еще не поздно, — настаивал Сигма твердо, но еще отчаяннее. — Мы можем выбраться отсюда. Мы можем спасти Дазай-сана и Накахару-сана и победить в этой игре Николая. Я знаю, что у тебя был план. Я знаю, что у Дазая, тоже. Мы все можем покинуть это место живыми. И ты и я, мы можем вернуться в Казино, или… или куда угодно, — его голос сорвался, разбиваясь, как стекло. — Разве ты не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты умер.       Он обвил руками шею Федора, неожиданно для самого себя. Теперь его страх исчез.       — Я не оставлю тебя, — пообещал он. — Я за тобой пойду, всюду пойду.       Федор не шевелился, не говорил. Сигма закрыл глаза, крепко обнял его и стал ждать.