Был у Гюль-аги друг!

Гюль-ага разочарованный вышел с покоев Махидевран. Слёзы комом подкатили к глазам, грозясь выплеснуть дождём. Но евнух держался, ведь он служит Османской империи, Хюррем султан... Служил. После того как Валиде султан заболела страшной болезнью, по законам, управляющей гаремом стала Махидевран, и чтобы отомстить Хюррем она решила убрать "её" людей. Вот и до Гюль-аги добралась, бессовестница. Гюль-ага! Самый светлый человек в гареме! Да даже его имя обозначает прекрасный цветок– розу. А с ним вот так повелись! Э-эх! А на дворе ночь. Казалось, за то время пока Гюль-ага был в покоях, ночь навалилась камнем. А сейчас он шел, тихо, осматривая каменные стены коридоров, молча, но красноречивым взглядом прощаясь с ними. Гуль-ага будет скучать, скучать за Сулейманом, хоть и видел его редко, за Хюррем султан, за Дайей-хатун, да даже за сторожами, которые молча стоят свися свои локоны к низу, показывая что они здесь, почти никто. Как же он будет скучать. А слёзы всё ближе и ближе. Решив, и переборов все страхи и укоры, пошел евнух к своему... Другу по ненависти, к Сюмбюль-аге. Да да, именно к этой, причудливой османской кокетке. А в это время, Сюмбюль уже в ночной одежде ел гостинцы, которые успешно "взял" у Шекера, было похоже на рахат лукум, и орешки в карамели, в общем сладости. Постучав два разы, Гюль ждал. Но нет! Слёзы ошпарили щёки, и так вдруг стыдно стало, а Сюмбюль ругаясь уже подходил к двери. И вот роковый скрип двери. – О Аллах! Кого ещё в такой поздний час привело? – Всхлып ударил в уши Сюмбюля. – О вей! Какое мне горе. Заходи плакса сопливая. – и впустил к себе Гюль-агу к себе, попутно закрывая дверь, и смотря по сторонам, свои взглядом хитрым, не видел ли кто, такой позор. Сел Сюмбюль на свой диванчик турецкий, да так властно, показывая, кто здесь хозяин, а Гюль-ага стоял, слёзы мышкой пуская. – Прекрати это дело мокрое, что случилось-то? – В-выгоняют меня – Выгоняют! Точнее выгоняют, горе то какое – сказал наигранно Сюмбюль, прищуривая глаза и голову к верху запрокидывая. – Не придуривайся что тебе ж-жалко. – А чего реветь то? А на ответ, Гюль-ага кинулся к коленям своего "друга". – О Аллах всемогущий! Прекрати! Имей хоть немного гордости! А Гюль-агуша лишь продолжал кропить штаны своего напарника слезами. Но как неожиданно, рука нежно к шее Гюль-аги прикоснулась, нежно поглаживая, и тон у него сменился, на более ласковый или тихий. На такой, которым он обычно с Дайей или Нигяр говорил. – Ну всё, тише. Иди, умойся и поспи. Слёзы вмиг перестали течь. И посмотрел на Сюмбюля как на гостя заморского. – Что смотришь как истукан? Иди живо! А от Гюль-аги уже и след простыл. Но на сердце стало легче, что всё таки был у Гюль-аги друг!