Через небо протяни мне тропинку в рай

Лишь убаюкивающий шёпот листвы, мягкое дуновение ветерка, редкий щебет пролетающих птиц — ничего больше не слышно на этом йокогамском кладбище недалеко от моря. Разве может подобное место дарить покой? Ведь кладбище – это смерть, а смерть всегда ассоциируется с горечью и болью. Потеря близких навечно оставляет на сердцах людей шрамы печали. Казалось бы, вопрос риторический, но Дазай Осаму считал, что да. Здесь юношу одолевало чувство ему самому непонятного умиротворения. Душа Дазая будто бы замирала, и он наслаждался этим. И вот он снова приходит сюда – к этой одинокой могиле под тенью раскидистого дерева. Садится спиной к потёртому надгробию, возле которого никогда не лежат цветы, и вновь в его голове проносятся события четырёхлетней давности: сначала смех, запах сигарет и алкоголя, потом тревога, змеёй закрадывающаяся в сердце, дрожащие руки в крови, боль и сожаление, бесконечное сожаление... Постепенно мысли о старом друге одолевали его. Дазай прищурился и посмотрел на небо. Его яркая синева резала взор. Одасаку, Одасаку... Интересно, где он сейчас? Наверное, в раю. Что ж, такие люди как он заслуживают быть в раю. Дазай вздохнул и прикрыл глаза, ещё крепче прижимаясь к холодному камню. Внезапно юноша почувствовал на своей голове чьё-то тёплое прикосновение. А затем раздался голос: – Дазай? Этот голос может принадлежать только одному человеку. Осаму слегка приоткрыл глаза и тут же закрыл их. Потом снова открыл и, не в силах ничего сказать, уставился на человека, стоящего перед ним. Нет, ему не показалось. Перед ним и вправду стоял Сакуноске Ода. Живой и невредимый. – Одасаку?.. – с трудом выдавил из себя юноша. В то мгновение его голос был не громче шелеста листвы. Ода помог Дазаю подняться. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а потом Сакуноске произнёс: – Пойдём. И Осаму пошёл. Пошёл, ни о чём не спросив, ни о чём не думая. В место, о котором знали только они.

***

Тот же звук льющегося в стаканы виски, тот же звон круглого льда, та же едва уловимая музыка прошлых лет, тот же блеск недавно вымытых бокалов в свете люминесцентной лампы. О Боже, да здесь же ничего не изменилось. За барной стойкой сидят и разговаривают двое друзей. Дазай рассказывает Оде обо всём: о жизни в Агентстве и его сотрудниках, о Куникиде, которого Осаму так любит дразнить, об Ацуши и его поразительной способности и перепалках с Акутагавой, о том, какой вкусный чай подают в кафе этажом ниже Агенства... Дазай рассказывает обо всём. Как будто ничего никогда не происходило. Казалось, сейчас распахнётся входная дверь, звякнув колокольчиком, и в помещение войдёт Анго, окинув присутствующих извиняющимся взглядом, как бы извиняясь за то, что задержался. Они болтают обо всём на свете. Точнее, говорит Дазай. Одасаку больше слушает, не показывая никаких эмоций. Понять, что он наслаждается происходящим можно лишь заглянув в его глаза, в глубине которых теплится нежность и забота, устремлённые к сидящему рядом юноше с растрёпанными тёмными волосами и звонким смехом. Как будто Одасаку никогда не умирал. Неизвестно, сколько времени прошло, когда Ода неожиданно перебил без умолку тараторящего Дазая, положив руку тому на плечо. В воздухе повисла тишина. Казалось, даже музыка перестала играть. – Знаешь, Дазай... Я горжусь тобой, – сказал Ода. Сказал и тепло улыбнулся. Улыбнулся одними краешками губ, но это подобие улыбки было прекраснее всего на свете – такой она была доброй и печальной. Раздался смешок. И Осаму едва заметно кивнул головой. Что-то кольнуло его сердце. Так странно – и больно и приятно одновременно...

***

Закатное солнце тонуло в море, расплываясь в воде оранжевым пятном и окрашивая всё вокруг в золотистые оттенки. А у могилы под деревом, прислонившись затылком к холодному надгробию, всё также сидел юноша. Он спал. Солнце играло в его волосах, а на губах застыла улыбка...