Жить без надежды

Солнце лилось в кухонное окно широкими золотыми лентами, падало на вылизанный до блеска пол, на кружевную занавеску, которую Чонгук собственноручно вешал шесть лет назад, будучи беременным. Пахло яичницей с беконом и свежим кофе. И пахло Тэхёном — его маленьким мальчиком, его чудом. Чонгук мурлыкал себе под нос незатейливую песенку, одной рукой переворачивая бекон на сковороде, а другой придерживая на бедре пятилетнего сына. Тэхён, сонный и теплый после кровати, тыкался носом в отцовскую шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах омеги.       — Кушать хочешь, мой сладкий? — Чонгук чмокнул его в макушку, пахнущую детским шампунем. — Сейчас папа яичницу сделает.       — Молочка хочу, — пробубнил Тэхён, отлипая от шеи и глядя на отца темными, огромными глазами, протягивая ручку к груди омеги. Чонгук улыбнулся еще шире. Он знал, что это баловство. В пять лет уже неприлично сосать грудь. Но Чонгук не мог отказать своему мальчику. Это было их время, их маленький секрет. Жена не одобряла, говорила, что он растит омежнькиного сынка.       — Иди ко мне, — Чонгук опустился на стул отложив сковороду на столешницу, усадил Тэхёна к себе на колени, расстегнул несколько пуговиц домашней рубашки. Маленький рот тут же прильнул к соску, довольно зачмокав прикрыв свои милые глазки. Чонгук, поглаживая сына по спине, другой рукой потянулся к своей тарелке, отправляя в рот кусочки яичницы, поглядывая на тарелку напротив, которая уже начала остывать. Для жены Хёрин. Сильной, властной альфы, которая обеспечивала эту квартиру, этот завтрак и дарила своему омеге букет цветов каждые выходные. Чонгук любил ее, благоговел перед ней, она была его альфой, его защитой, его миром. Он просыпался раньше нее, чтобы приготовить завтрак, погладить рубашку, начистить туфли. Он знал свое место. Омега должен быть ухоженным, покладистым и заботливым. Таким он и был. Тэхён насосался молока и отвалился, сытый и довольный изредка икая. Чонгук застегнул рубашку, вытер сыну губы рукавом рубашки и поставил его на пол.       — Иди, почисти зубки, скоро мама выйдет, будем завтракать вместе. Сам же прошел в спальню, чтобы позвать жену. Толкнул дверь и замер. Хёрин стояла посреди комнаты в дорожном костюме. У ее ног стоял огромный чемодан. Она застегивала второй, видимо ручную кладь.       — Хёрин? — голос Чонгука дрогнул. — Ты… ты куда-то уезжаешь? Ты не говорила… Она даже не обернулась. Сильные пальцы щелкнули замками.       — Ухожу я, Чонгук.       — В смысле? — он шагнул вперед, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в желудок. — Куда? А как же завтрак? Я приготовил…       — Наелась, — отрезала она. Резко развернулась и посмотрела на него. В ее глазах не было ни капли тепла. Только усталость и презрение. — Все, Чонгук. Хватит. Я встретила другого человека, более мужественного, нет желания твои омежьи потребности выполнять.       — Другого… — у него пересохло во рту. — Альфу?       — Бету, с ним проще, с ним интересно. А ты… — она окинула его взглядом. — Ты слишком женственный. Слишком… омега. Сопли, готовка, этот вечно орущий ребенок… Я так жить не хочу.       — Орущий ребенок? — голос Чонгука сорвался на фальцет. — Тэхён - твой сын!       — Твой сын, — поправила она, подхватывая чемоданы. — Он альфа, а ноешь над ним как наседка. Сам его и расти. Мне такой наследник не нужен.       — Хёрин, пожалуйста… — Чонгук бросился к ней, схватил за рукав, ощущая как холодок по спине пробегает. — Не уходи! Я буду лучше! Я все буду делать! Я… я же люблю тебя! А Тэхён? Ты не можешь так поступить с ним!       — Руки убрал, — процедила она сквозь зубы, и давление альфы было таким сильным, что Чонгук инстинктивно разжал пальцы и отшатнулся. — Скажи спасибо, что квартиру оставляю. Не хочу твоё нытье в судах слушать. Она прошла мимо него, громыхая колесами чемоданов по паркету.       — Хёрин!!! — закричал Чонгук, выбегая за ней в коридор. Дверь ванной распахнулась. На пороге, сжимая в руках игрушечного динозавра, стоял Тэхён. Он смотрел на мать снизу вверх, не понимая, что происходит.       — Мама? — позвал он тоненько. — Ты куда? Хёрин даже не взглянула на него. Перешагнула через порог.       — Мама! — Тэхён всхлипнул, динозавр выпал из рук. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Звук колес по лестничной площадке стих. Чонгук стоял посреди прихожей, глядя на дверь. В ушах шумело и звенело. Мир раскололся на две части: «до» и «бесконечное черное «после».       — Папа… — Тэхён заплакал. Громко, раздражающе, на одной ноте. — Папа, куда ушла мама? Папа! Этот звук выдернул Чонгука из оцепенения и вогнал в другое состояние. Внутри что-то оборвалось, и наружу хлынула черная, липкая волна. Ярость. Боль. Отчаяние. Он рухнул на колени. Прямо там, в прихожей, но не от горя. Его ноги подкосились от злости. Он уставился в пол, и слезы градом катились по щекам, но это были не те слезы. Слезы унижения, слезы бессилия.       — Папа! — Тэхён подбежал к нему, дергал за рубашку, за руки, зарываясь лицом в колени, заливаясь навзрыд. — Папа, не плачь пожалуйста! Папа! Куда мама ушла? Па-а-ап! Это «папа» било по ушам, как набат. Тысячами игл вонзалось в мозг.       — ЗАТКНИСЬ! — Чонгук заорал так, как никогда в жизни не орал. Голос сорвался на хрип. Он вскочил на ноги, отшвырнув от себя ребенка. Тэхён отлетел, ударившись головой об угол кухонного гарнитура. Динозавр откатился в сторону. Мальчик затих на секунду от удара и боли, а потом зашелся в новом, испуганном, надрывном крике, закрываясь от папы и отползая назад махая головой.

Этот крик стал последней каплей.

Чонгук не помнил, как дотащил сына до ванной. Очнулся уже там, стоя на коленях перед белой эмалированной ванной, в которой булькала вода, и его руки, его собственные руки, сжимали голову Тэхёна, погружая ее под воду. Мальчик отчаянно барахтался, пускал пузыри, его маленькие ноготки царапали сильные руки отца, пытаясь вырваться.       — Замолчи… замолчи… замолчи… — твердил Чонгук как заведенный, глядя, как пузырьки становятся все реже.

И вдруг — стоп-кадр.

Чонгук увидел в мутной воде открытые глаза сына. Глаза, в которых не было ничего, кроме животного ужаса. Глаза его малыша, его кровиночки. Того, ради кого он вставал по ночам чтобы успокоить, кому отдавал последний кусок вкусненького.       — А-а-а-а!!! — Чонгук закричал так, что, наверное, стекла задрожали. Он рванул Тэхёна из воды. Мальчик был без сознания, бледный, синюшный, с разинутым ртом.       — Тэ… Тэхён… сынок… сыночек… — Чонгук трясущимися руками перевернул его на бок, надавил на живот, как учили в каких-то дурацких передачах. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не умирай! Дыши! Я прошу тебя, дыши! Папочка виноват... только дыши мой хороший!! Изо рта мальчика полилась вода. Он закашлялся, захрипел, вдохнул, и снова зашелся кашлем, а потом — заплакал. Тихо, жалобно, навзрыд. Чонгук прижал мокрое, дрожащее тельце к груди, раскачиваясь, заходясь в беззвучных рыданиях.       — Прости меня… прости… я не хотел… я не знаю, что на меня нашло… — шептал он, целуя мокрые волосы, лоб, щеки сына. — Я никогда больше… никогда… прости меня, мой маленький, прости… Тэхён плакал, вцепившись в отцовскую рубашку, не понимая, почему папа, его добрый, ласковый папа, сделал ему так больно. С того дня Чонгук словно сломался внутри. Он больше никогда не повышал на сына голос. Был тихим, ласковым, заботливым, всё как обычно. Но глаза его потухли. Та радость, что жила в них по утрам, когда он готовил завтрак своей семье, исчезла навсегда. Хёрин не вернулась, алиментов не было. И Чонгук, домохозяйка-омега, которому вдруг пришлось выживать, отправился на поиски работы. Без образования, без опыта, с маленьким ребенком на руках. Он мыл полы в офисах, разгружал фуры ящиками по ночам, работал курьером, уборщиком в закусочной. Брался за любую, самую грязную и низкооплачиваемую работу, потому что альфам и бетам везде было место, а омегам — только на побегушках. Платили копейки. Он возвращался домой затемно, валясь с ног. Спина ныла, руки тряслись от усталости. В глазах застыла серая, безысходная печаль. Иногда он ловил в прихожей взгляд Тэхёна — тот уже подрос, ходил в школу — и отводил глаза. Ему было стыдно. Стыдно за ту вспышку внезапной агрессии в ванной, стыдно за то, что не может дать сыну нормальной жизни, стыдно за то, что он просто омега, которого бросили. Он пахал, как проклятый. Ради Тэхёна. Чтобы его сын был сыт, одет, ни в чем не нуждался. Чонгук отказывал себе во всем: ел объедки на работе, донашивал старые лохмотья, не покупал лекарств, когда болел. Только бы сыну было хорошо. Только бы он вырос сильным и счастливым. И никогда не узнал, на что способен его отец в приступе отчаяния.

***

Чонгук любил утренние смены в торговом центре. Людей мало, никто не шаркает ногами по только что вымытому полу, не бросает жвачки и окурки мимо урн. Он надевал свою синюю униформу, натягивал кепку с логотипом клининговой компании пониже на лоб и брал в руки швабру. Работа была грязной, низкой, но платили исправно, а утренние часы позволяли днем успеть на еще одну подработку. Он методично водил шваброй по плитке, слушая плеск воды в ведре. Из наушников, дешевых, купленных на распродаже, лилась тихая музыка, заглушая гул первых посетителей. Мысли были далеко — о том, хватит ли денег на новые кроссовки Тэхёну, у того старые совсем развалились, о том, что вечером нужно зайти забрать оплату за ночные смены в пекарне... Краем глаза он уловил движение. Группа парней, человек пять, громко смеясь и толкаясь, вывалилась из-за поворота. Чонгук скользнул по ним равнодушным взглядом и вдруг замер. Швабра застыла в руках, а сердце пропустило удар. В центре компании, в новой толстовке, которую Чонгук купил ему месяц назад, откладывая деньги с обедов, шел Тэхён. Его сын. Его альфа. Он улыбался, слушая какого-то парня с наглым лицом, и выглядел абсолютно счастливым. Чонгук резко дернул кепку вниз, почти закрыв глаза. Руки задрожали, только не это, только не здесь. Он быстро развернулся к ним спиной, делая вид, что усердно трет шваброй одно и то же место, надеясь, что широкие плечи и невзрачная форма скроют его от чужих взглядов.       — Слышь, а этот омега прям раком встал, удобно, — раздался гогот.       — Эй, уборщик, постели нам красную дорожку! Чонгук сжал зубы. Он привык к насмешкам. Это было не впервой, он просто продолжит работать, и они пройдут мимо.

Но они не прошли.

      — Тэхён, глянь, тебе не кажется, что этот омега больно знакомый? — голос принадлежал тому самому наглому парню. — Задница у него, что надо. Как у твоего папаши, м? Громкий, ржущий хор голосов полился от шутки. Чонгук вжал голову в плечи сильнее, будто это поможет провалиться под землю или стать меньше.       — Завали, Минхо, — голос Тэхёна был напряженным, но он тоже смеялся. Нервно.       — А че заваливать? Правду говорю, твой ведь? Давай поцелуй эту папашу, от него феромонами веет за версту, — сказал он, толкая Тэхёна прямо в Чонгука, что оба под шатнулись.       — Да пошел ты...       — Ну давай же. — не унимался Минхо. И прежде, чем Чонгук успел хоть что-то сделать, сильный пинок прилетел в ведро. Вода, грязная, мыльная, с ошметками пыли, взметнулась в воздух и обрушилась на Чонгука ледяным душем. Он вздрогнул, втянул голову, но не обернулся. Вода стекала по кепке, по щекам, по униформе, собираясь в лужицу у ног. Парни зашлись в истерическом хохоте.       — Ой, извини, папаша, он у тебя такой неловкий! — кривлялся Минхо. Чонгук стоял, не двигаясь. Молча. Он только сильнее сжал ручку швабры, побелевшими костяшками.       — Пошли отсюда, — сказал Тэхён, толкая ногой ведро к ногам омеги.       — Ой, какие мы жестокие... Ладно, пошли, пацаны. Пусть омежка сохнет. Чонгук услышал удаляющиеся шаги. И только тогда, краем глаза, сквозь мокрую челку, прилипшую ко лбу, он увидел, как Тэхён, не оборачиваясь, идет прочь, подгоняя друзей. Он не защитил. Он даже не посмотрел в его сторону. Он просто ушел, оставив отца мокнуть в луже собственного унижения. Чонгук постоял еще минуту. Потом медленно, очень медленно, опустился на корточки, поднял опрокинутое ведро, поставил его на место. Достал тряпку из бака и начал собирать воду. Слезы капали прямо в лужу, смешиваясь с грязной водой. Он вытирал их рукавом, но они текли снова. Нос распух, он шмыгал им как маленький, но продолжал работать. Потому что надо. Потому что смена еще не закончена. Потому что ему нужно кормить сына. Вечером Тэхён пришел домой поздно. Чонгук сидел на кухне, за маленьким столом. Перед ним стояла тарелка с зачерствевшими кусками хлеба — обрезки из пекарни, которые ему иногда отдавали даром. Он макал хлеб в дешевый чай, чтобы размягчить, и жевал, глядя в одну точку. По щекам все еще текли слезы, нос покраснел и опух, он периодически вытирал его рукавом старого свитера. Тэхён вошел, бросил рюкзак в углу, мельком взглянул на отца и прошел в свою комнату.       — Есть будешь? — тихо спросил Чонгук хриплым голосом. — Я картошки сварил, там в кастрюле.       — Не хочу, — донеслось из комнаты, и дверь закрылась.

Чонгук кивнул сам себе. Он и не ждал другого ответа.

Они не разговаривали об этом. Ни тогда вечером, ни на следующий день, ни через неделю. Тэхён делал вид, что ничего не произошло. Чонгук молчал, боясь даже поднять эту тему. Он видел, как сын отводит глаза, когда они случайно сталкиваются в коридоре. Видел, как тот сжимает челюсти, если Чонгук слишком долго задерживается на кухне, когда Тэхён там ест. Стыд. Тэхёну было стыдно. Стыдно за то, что его отец — омега, который моет полы. Стыдно, что он слабый. Стыдно, что из-за какой-то жалости он может потерять уважение друзей. И этот стыд был сильнее, чем жалость к отцу, который, сгорбившись на кухне, давился черствым хлебом, потому что все деньги уходили на еду для растущего альфы. Чонгук чувствовал это. Чувствовал каждой клеточкой своего омежьего тела, но молчал. Потому что он был только омегой. А Тэхён был альфой, и в этом мире альфы всегда правы. Даже если они причиняют боль.

***

Тот вечер ничем не отличался от других. Чонгук задержался на уборке в офисном центре — начальник накричал, что плохо вымыты полы в переговорной, пришлось переделывать. Потом пешком до остановки, потому что на маршрутку не хватило мелочи, а карточку он оставил дома, чтобы Тэхён мог купить себе ужин. Было далеко за полночь, когда он свернул в знакомый переулок, сокращая путь к дому. Фонари здесь не горели уже года два — вечно экономили на окраинах. Чонгук шел, прижимая к груди пакет с дешевыми булочками, которые ему отдали в пекарне с истекающим сроком, и думал о том, что завтра нужно встать пораньше, чтобы успеть на утреннюю смену в торговый центр.

Он услышал их слишком поздно.

      — О, смотрите, кто тут у нас ночью шастает. Голос показался смутно знакомым. Чонгук поднял голову и похолодел. Из темноты переулка выступили трое, он узнал их сразу — компания Тэхёна. Точнее, те трое, что вечно крутились вокруг Минхо. Самого Минхо не было, но эти трое — высокие, наглые альфы, которым плевать на законы и на чужие жизни — перегородили ему путь.       — Омежка-уборщик, — оскалился один, блондин с противной ухмылкой. — А где твоя швабра? Полы мыть не будешь?       — Пропустите, — тихо попросил Чонгук, опуская голову и пытаясь обойти их. — Пожалуйста.       — Слышь, а он вежливый, — засмеялся второй. — Пожалуйста говорит. А что ты нам дашь за то, что мы тебя пропустим? Чонгук почувствовал, как внутри все сжалось от страха. Он знал этот взгляд, животный, голодный, омега один, ночью, в безлюдном месте, а вокруг трое молодых альф.       — Отойдите, — он попятился, но третий уже зашел со спины. — Я никого не трогал, я просто иду домой...       — Домой? — блондин шагнул вперед и рванул пакет с булочками. Те рассыпались по грязному асфальту. — О, гляньте, омежка булочки несет. Наверное, своему альфочке? Кормит его, значит, а сам по ночам шляется с нами.       — Заткнись, — выдохнул Чонгук, и в голосе впервые прорезалась злость. — Не смей говорить про моего сына.       — О, смотрите, у него зубки есть! — заржали альфы. — А ну-ка, покажи нам свои зубки, омега. Первый удар пришелся в солнечное сплетение, Чонгук согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй — в челюсть, и он почувствовал, как лопается губа, а рот наполняется кровью. Третий пинок сбил его с ног, и он рухнул на грязный асфальт, прямо на рассыпанные булочки.       — Чего с ним делать будем? — лениво поинтересовался тот, что был сзади.       — А что обычно делают с одинокими омегами в такой час? — блондин наклонился, схватил Чонгука за волосы и задрал его голову вверх. — Мордашка еще ничего, даже со шрамами пойдет. Давно омежек друзей не пробовал.       — Только давай быстро, пока менты не наехали. Чонгука рванули, переворачивая на спину. Кто-то сел на ноги, кто-то рвал рубашку, пуговицы летели в стороны. Холодный воздух коснулся живота, и Чонгук закричал. Заорал так, как не кричал никогда — дико, отчаянно, на одной ноте.       — Заткнись, сука! Пощечина обожгла щеку. Но Чонгук уже не контролировал себя. Страх и отчаяние затмили разум. Он бился, царапался, кусался, но альфы были слишком сильны. Трое против одного истощенного омеги.       — Держите его! — рычал блондин, расстегивая ширинку. — Сейчас мы ему покажем, как надо альф уважать... Рука Чонгука, шарящая по асфальту в поисках опоры, наткнулась на что-то холодное и тяжелое. Кирпич. Половинка старого, рассыпающегося кирпича, валяющаяся у стены. Он не думал. Просто размахнулся, вкладывая остатки сил, и со всей дури обрушил кирпич на голову альфы, сидящего у него на ногах. Хруст. Глухой звук падающего тела.       — Че за... Второй не успел среагировать. Кирпич, уже мокрый от крови, встретился с его виском. Еще один глухой удар, и альфа осел рядом с первым. Альфа с тупым выражением лица отшатнулся, глядя на окровавленный кирпич в руках омеги и на два неподвижных тела у его ног.       — Ты... ты псих! — заорал он, пятясь. Чонгук, тяжело дыша, с трудом поднялся на четвереньки. Руки дрожали, кирпич выпал и покатился по асфальту. Кровь — своя и чужая — заливала лицо, капала с подбородка. Он поднял глаза на блондина, и тот увидел в них что-то такое, от чего его альфа-сущность дрогнула. Не страх. Безумие. Чистое, концентрированное безумие загнанного в угол зверя.       — УБИРАЙСЯ!! — закричал Чонгук разбитыми губами. Брюнет не стал испытывать судьбу. Развернулся и побежал, спотыкаясь, скрываясь в темноте переулка. Чонгук сидел на асфальте, глядя на два тела. Они дышали, живы, кажется. Он не убийца, он просто защищался. Руки тряслись все сильнее, к горлу подступала тошнота. Нужно встать, нужно уйти, нужно домой. Он поднялся, пошатываясь, подобрал остатки пакета с растоптанными булочками, и побрел к дому. Каждый шаг отдавался болью во всем теле. Ребра, кажется, треснули. Губа распухла, из рассеченной брови текла кровь, заливая глаз. Он вытирал ее рукавом, но она все текла. До дома он добрался только через час. Полз, цепляясь за стены, останавливаясь каждые пять минут, чтобы перевести дыхание, пока за ним простирались кровавые полосы. Ключи выпадали из дрожащих рук трижды. Наконец, дверь открылась. В прихожей горел свет. На диване в гостиной, развалившись, сидел Тэхён. В руках телефон, на коленях пакет с чипсами, которые Чонгук купил ему вчера, отложив деньги на свои лекарства от давления. Он даже не обернулся на звук открывающейся двери. Чонгук закрыл дверь, прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Кровь капала на пол, на старый линолеум, который он сам стелил лет.. уже даже и не вспомнить когда.       — Тэ... Тэхён... — позвал он хрипло. Тэхён медленно повернул голову. Посмотрел на отца. На его разбитое лицо, разорванную рубашку, окровавленные руки. На то, как он дрожит и еле держится на ногах.

Их взгляды встретились.

В глазах Тэхёна не было ни испуга, ни тревоги, ни желания помочь. Только холодное, высокомерное любопытство. Как будто он смотрел на насекомое, которое случайно заползло в дом и теперь корчится в агонии. Брезгливость. Презрение.       — Что, папаша, альфы отметелили? — лениво протянул он, учуяв чужие запахи на омеге, откусывая чипсу. — А ты не лезь, куда не просят. Чонгук смотрел на него. На этого мальчика, ради которого он вкалывал сутками, которому отдавал последнее, которого едва не убил когда-то в припадке горя и который сейчас смотрел на его кровь с таким равнодушием, будто перед ним не отец, а грязная тряпка. И впервые за многие годы в груди Чонгука что-то перевернулось. Не боль. Не обида. Отвращение.

Чистое, ледяное отвращение к существу, которое он вырастил.

Он не сказал ни слова. Просто развернулся и, прихрамывая, пошел в ванную. Закрыл дверь, включил воду и сел на холодный кафельный пол, глядя, как розовая от крови вода утекает в слив. Тэхён даже не предложил помочь. Не спросил, что случилось. Не вызвал скорую. Просто продолжил жевать чипсы и смотреть в телефон, изредка бросая на закрытую дверь ванной взгляды, полные ледяного превосходства. В эту ночь Чонгук понял окончательно: он один. Совсем один. И тот, ради кого он жил, давно превратился в чужого, опасного хищника, который только ждет момента, чтобы показать свои когти.

***

Чонгук вышел на кухню, взял свою обычную порцию — два куска черствого хлеба и кружку кипятка — и ушел в свою комнату. Есть при сыне ему больше не хотелось. Смотреть на него не хотелось. Отвращение поселилось в душе холодной змеей и свернулось там клубком, ожидая своего часа. Вечер заменил день незаметно. Чонгук провалялся в своей комнате весь день, то проваливаясь в тяжелый, без снов, сон, то выныривая из него с колотящимся сердцем и липким потом на лбу. Ребра ныли, разбитая губа распухла еще сильнее, но это была не самая страшная боль. Самая страшная боль сидела там, в гостиной. Около восьми вечера Чонгук встал. Тело ломило, каждое движение отдавалось противной, тянущей болью. Он вышел на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. Руки все еще дрожали — то ли от шока, то ли от голода. Он не ел ничего со вчерашнего вечера как вернулся домой, если не считать тех растоптанных булочек, которые так и остались лежать на столе. Взгляд упал на бутылку. Старый, забытый кем-то из редких гостей вискарь, который Чонгук берег «на всякий случай». Стояла в верхнем шкафчике уже года два, покрываясь пылью. Он не думал. Просто достал бутылку, открутил крышку и сделал большой глоток прямо из горла. Обжигающая жидкость покатилась в пустой желудок, ударила в голову почти мгновенно. Чонгук закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на бутылку. Потом сделал еще глоток. И еще. Он не был пьяницей. Никогда не позволял себе расслабляться, потому что надо было работать, надо было следить за сыном, надо было выживать. Но сегодня... сегодня он позволил. Алкоголь разлился по телу теплом, притупил боль в ребрах, размягчил ледяной ком отвращения в груди, превратив его в жидкую, горькую, ядовитую жижу, которая просилась наружу. Он не заметил, как бутылка опустела наполовину. Не заметил, как ноги принесли его в гостиную. Просто вдруг оказался стоящим в дверях, глядя на Тэхёна, который валялся на диване с телефоном.       — Тэхён, — позвал Чонгук. Голос был хриплым, пьяным, не своим. Тэхён лениво поднял голову, скользнул взглядом по отцу, по пустой бутылке в его руке, и скривился.       — Ты че, нажрался? С ума сошел?       — Я? — Чонгук икнул и шагнул вперед. — Я сошел с ума? Это я сошел с ума? А ты, значит, у нас самый нормальный?       — Чего ты несешь? Иди проспись.       — НЕ СМЕЙ МНЕ УКАЗЫВАТЬ! — голос Чонгука сорвался на крик. Он швырнул бутылку в стену, и та разбилась с громким звоном, осыпав пол осколками. Тэхён дернулся, но с дивана не встал. — Ты... ты знаешь, сколько я для тебя сделал?! Ты знаешь, чем я ради тебя жертвовал?!       — О, началось, — закатил глаза Тэхён, откладывая телефон. — Сейчас будем слушать про я тебя растил, я на тебя пахал.       — А ты не слушай! Ты вообще ничего не слушай! — Чонгук подошел ближе, пошатываясь. Лицо его, разбитое, в синяках и ссадинах, было перекошено гримасой боли и злости. — Ты видел меня вчера? Видел, в каком я виде пришел? Кровь, грязь... Меня твои дружки, твои, Тэхён, друзья-альфочки, ебать их в рот, избить хотели! Изнасиловать хотели! А ты? Ты даже не спросил, как я! Ты даже воды не подал! Сидел, жрал свои чипсы и смотрел на меня как на говно! Тэхён молчал, сжимая челюсти. В его глазах загорелся опасный огонек.       — Я ради тебя на нескольких работах вкалываю! — продолжал Чонгук, уже не в силах остановиться. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Я последнее себе отказываю! Жру черствый хлеб, пока ты мясо жрешь! Сплю на продавленном матрасе, пока у тебя кровать новая! Ты хоть раз спасибо сказал?! Хоть раз!       — Я тебя об этом просил? — вдруг холодно спросил Тэхён.

Чонгук замер, глядя на сына.

      — Что?       — Я тебя просил рожать меня? Я тебя просил вкалывать? Я тебя просил жрать свой черствый хлеб? — Тэхён медленно поднялся с дивана, нависая над отцом. Даже в свои семнадцать он был выше, шире, сильнее. — Ты сам так решил, папаша. Ты сам захотел быть мучеником. Ты сам выбрал эту роль — несчастного омежки, который всего себя положил на алтарь. А я тебя об этом не просил.

Чонгук отшатнулся, будто его ударили.

      — Ты... ты скотина, — прошептал он. — Ты не сын мне. Ты чудовище, зверь. Я тебя вырастил, выкормил, а ты...       — А я что? — Тэхён шагнул ближе, и Чонгук попятился, ударившись спиной о косяк. — Я тебя трогал? Я тебя бил? Я тебя из дома выгонял? Нет. Это ты меня в детстве топить пытался, забыл? Это ты, папаша моих дружков в больницу загнал. Так кто из нас чудовище? Чонгук смотрел на него снизу вверх, и впервые в жизни видел в сыне не просто равнодушного альфу, а врага. Чужого, опасного, хищного врага, который только и ждал момента, чтобы вцепиться в глотку.       — Я... я защищался, — выдохнул он.       — А я защищаюсь от тебя, — усмехнулся Тэхён. — От твоей любви. От твоей жертвенности. От твоего вечного нытья. Знаешь, почему мать ушла? Не потому что она сука. А потому что ты ее задушил своей заботой. Ты всех душишь. И меня душишь.       — Заткнись! — Чонгук замахнулся, но Тэхён перехватил его руку на полпути, сжал запястье так, что кости хрустнули.       — Больно? — ласково спросил он, глядя в расширенные от боли глаза отца. — Терпи. Ты же у нас терпеливый. Ты же у нас все терпишь, ради меня. Он отпустил руку, и Чонгук сполз по косяку на пол, хватая ртом воздух. Тэхён постоял над ним пару секунд, глядя сверху вниз с тем же ледяным презрением, что и сегодня ночью. Потом развернулся и ушел в свою комнату, громко хлопнув дверью. Чонгук сидел на полу в прихожей, среди осколков разбитой бутылки, и тихо плакал. Пьяный, разбитый, уничтоженный. Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час.

В голове крутились слова сына: «Я тебя об этом просил? Ты сам выбрал».

Может, он прав? Может, Чонгук и правда сам во всем виноват? В том, что не ушел вслед за женой, не отдал сына в детдом, не сдался, не умер? В том, что продолжал любить это чудовище, которое сам же и вырастил? Мысли путались, алкоголь делал свое дело, и в какой-то момент Чонгук просто отключился. Прямо там, на холодном полу, поджав ноги и обхватив себя руками, пытаясь согреться в пустой квартире, где единственный родной человек стал самым страшным врагом.

***

Чонгук не помнил, как уснул.

Память обрывалась на том моменте, когда он сидел на полу в прихожей, среди осколков разбитой бутылки, и смотрел на закрытую дверь комнаты сына. А потом была темнота. Провал. Ничего. Сознание возвращалось медленно, тяжело, сквозь ватную пелену похмелья и боли. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько, ребра ныли при каждом вдохе. Но что-то было не так.

Что-то было очень не так.

Чонгук попытался пошевелиться и понял, что лежит. Не на жестком полу в прихожей, а на чем-то мягком. На кровати, на своей кровати. Как он здесь оказался? Он не помнил, чтобы вставал и шел в спальню.

И тут он почувствовал прикосновение.

Чьи-то руки касались его тела. Грубые, нетерпеливые пальцы расстегивали пуговицы на его рубашке, стягивали ткань с плеч. Холодный воздух коснулся кожи, и Чонгука пробрала дрожь — но не от холода.       — М-м-м... — промычал он, пытаясь разлепить опухшие веки. — Что... кто... Руки на секунду замерли, а потом продолжили свое дело с удвоенной настойчивостью. Штаны потащили вниз, вместе с бельем, обнажая бедра. Чонгук с трудом разлепил глаза. В комнате было темно, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкую занавеску, выхватывая из мрака знакомые очертания. И силуэт. Широкоплечий, тяжелый, нависающий над ним.       — Тэ... Тэхён? — голос прозвучал как сиплый шепот. — Что ты... зачем... Тэхён ничего не ответил. Его руки сжали бедра отца с такой силой, что наверняка останутся синяки. Он раздвинул Чонгуку ноги, устраиваясь между ними, и это движение было слишком уверенным, слишком хищным, чтобы оставить место для сомнений.       — Нет, — Чонгук дернулся, пытаясь отползти, уперся руками в грудь сына, пытаясь оттолкнуть, но сил не было от похмелья. — Нет, Тэхён, не надо... ты что... я отец твой... не надо...       — Заткнись, — голос Тэхёна был низким, севшим, незнакомым. В нем не было ничего от того мальчика, которого Чонгук когда-то кормил грудью. Только голод. Темный, животный голод альфы в гоне. — Ты сам напросился. Ноешь весь вечер, как много ты для меня сделал. Так сделай еще кое-что.       — Нет!!! — Чонгук закричал, вцепившись ногтями в плечи сына, оставляя кровавые полосы. Он бился, вырывался, царапался, пытался ударить коленом, но Тэхён был слишком тяжелым, слишком сильным. Все эти годы Чонгук надрывал спину, чтобы накормить сына, и теперь эта сила, эти мышцы, это мощное тело использовались теперь против него самого. Тэхён перехватил его запястья одной рукой и завел за голову, прижимая к подушке. Другой рукой он нашарил что-то на тумбочке и сунул Чонгуку в рот — тряпку, кажется. Какую-то старую тряпку, которая заглушила крики, превратив их в приглушенное, жалобное мычание.       — Не кричи, пап, — прошептал Тэхён ему на ухо, и от этого шепота, от этого слова пап в такой момент, Чонгука вывернуло наизнанку. — Соседи услышат. А ты же не хочешь, чтобы соседи знали, какой у тебя сын? Чонгук замотал головой, слезы градом катились по вискам, затекая в уши. Он мычал в тряпку, пытался вырвать руки, но Тэхён держал крепко. А потом пришла боль. Сухая, рвущая, чудовищная боль, когда чужой член врывается в тело, не подготовленное, не смазанное, сжимающееся от ужаса. Чонгук выгнулся дугой, заорал в тряпку так, что, наверное, порвал голосовые связки, но наружу вырвался только жалкий, приглушенный скулеж.       — Тихо, тихо, — Тэхён двигался внутри него, глубоко, грубо, не думая о том, что причиняет боль. — Терпи. Ты же у нас терпеливый. Ты же все терпишь. Ради меня. Чонгук слышал эти слова — те самые, что Тэхён сказал ему несколько часов назад в гостиной — и чувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается. Не тело. Душа. Та самая душа, которая еще держалась на соплях все эти годы, рассыпалась в прах. Он перестал сопротивляться. Силы кончились. Алкоголь, побои, бессонница, этот чудовищный день — все смешалось в одну сплошную агонию. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо скулил, пока его собственный сын насиловал его, раз за разом вбиваясь в истощенное омежье тело. Иногда сознание уплывало, и тогда боль притуплялась, а вместо нее приходили странные, рваные картинки из прошлого. Вот он держит на руках новорожденного Тэхёна, такого крошечного, такого родного. Вот кормит его грудью, глядя, как жадно сосет маленький ротик. Вот ведет за руку в первый класс, гордый и счастливый.

А вот топит его в ванной, глядя в полные ужаса глаза.

      — Пап, — голос Тэхёна вырвал его из забытья. — Пап, ты чего? Ты плачешь? Слезы текли сами собой, смешиваясь с соплями, заливая подушку. Он скулил, как побитая собака, и не мог остановиться. В глубине души, где-то очень глубоко, он понимал, что происходит. Понимал, что это его сын, его кровь, его мальчик сейчас делает с ним это. Но алкоголь, выпитый сегодня, притуплял здравый смысл, превращая реальность в какой-то бесконечный, кошмарный сон, из которого нельзя проснуться.       — Ты так сладко пахнешь, — выдохнул Тэхён, утыкаясь носом в его шею, туда, где билась жилка под тонкой кожей. — Всегда пах, я с детства помню этот запах, твой запах, ты только мой. Понял? Только мой. Чонгук не ответил. Он уже не мог. Только скулил и вздрагивал в такт грубым толчкам, чувствуя, как предательское тело омеги начинает откликаться на насилие — выделять смазку, расслабляться, принимать. Это было самое страшное, не боль. А то, что тело, созданное природой для альфы, не различало — любовь это или насилие. Оно просто подчинялось. Тэхён кончил глубоко внутрь, с рыком прикусив плечо отца — не в метку, нет, просто так, оставляя след. Чонгук даже не почувствовал боли от укуса. Он вообще ничего уже не чувствовал. Тяжесть исчезла. Тэхён встал, поправил штаны, посмотрел на распластанное тело отца сверху вниз. В свете фонаря Чонгук видел его лицо — спокойное, удовлетворенное, без тени раскаяния.       — Спи, пап, — сказал он будничным тоном. — Завтра на работу тебе.

И вышел.

Чонгук остался лежать в разорванной одежде, в луже собственных слез и чужой спермы, глядя в потолок невидящими глазами. Реальность медленно возвращалась, но он отгонял ее. Не хотел понимать, не хотел осознавать. Потому что если осознать — придется умереть. Он не заметил, как уснул. Или потерял сознание. Сон пришел тяжелый, черный, без сновидений — милосердная амнезия, подаренная уставшему организму. Утром Чонгук проснулся от будильника. Тело ломило так, будто его переехал грузовик. Между ног саднило, низ живота ныл тупой болью. Он сел на кровати, огляделся. Разорванная рубашка, спутанные штаны, пятна на простыне. Воспоминания ночи обрушились лавиной, и его вырвало. Прямо на пол, рядом с кроватью. Желчью, потому что в желудке ничего не было. Он сидел, трясясь, обхватив себя руками, и смотрел на дверь. Оттуда доносились звуки — Тэхён уже встал, гремит посудой на кухне, собирается в школу. Чонгук медленно, очень медленно поднялся. Ноги дрожали. Он дошел до ванной, включил воду, залез под душ, не раздеваясь, просто в том, что осталось от одежды. Стоял под ледяными струями и смотрел, как розовая вода утекает в слив. Из ванной он вышел через полчаса. Переоделся в чистое, трясущимися руками заклеил пластырем свежие укусы на плече, замазал тональником синяки на запястьях. Вышел на кухню. Тэхён сидел за столом, ел яичницу, которую Чонгук, видимо, приготовил для него вчера. Поднял голову, посмотрел на отца спокойным, равнодушным взглядом. Чонгук смотрел на него. На этого мальчика, которого родил, которого выкормил грудью, ради которого вкалывал сутками, которому отдавал последнее. Который прошлой ночью... он не мог даже думать об этом.       — Там хлеб есть, — сказал Тэхён, кивая на стул. — Черствый. Твой любимый. В его голосе не было насмешки. Констатация факта. Чонгук всегда ел черствый хлеб, оставляя свежий сыну. Чонгук молча подошел к столу, взял кусок черствого хлеба, налил кружку кипятка и ушел в свою комнату. Есть при сыне он больше не мог. Видеть его не мог. Ему было тошно от него. Но уйти не мог тоже. Потому что надо работать, потому что надо кормить. Потому что он омега, а этот альфа — его сын. Его проклятие. Его кровь.

***

Три недели. Три недели Чонгук жил как в тумане.

Он вставал затемно, уходил на работу, возвращался за полночь, падал на свою кровать и лежал, глядя в потолок, терпел пока это чудовище, брало его грубо каждую ночь, пока сон не забирал его в спасительное забытье. С Тэхёном они почти не разговаривали. Тот приходил и уходил, когда хотел, ел то, что находил в холодильнике, и даже не смотрел в сторону отца, после очердного насилия. Их общение ограничивалось сухими мгм. Чонгук старался не думать о ночи. Закрывал глаза, затыкал уши, закутывался в одеяло и приказывал себе забыть. Но тело помнило. Тело отзывалось на присутствие сына дрожью, которую Чонгук не мог контролировать. Иногда его тошнило по утрам, но он списывал это на нервное истощение и дешевую еду. Пока однажды утром его не вывернуло настолько сильно, что он еле дополз до раковины, держась за стены. Чонгук стоял, вцепившись в холодный керамический край, и смотрел на свое отражение в зеркале. Бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, запавшие щеки. И вдруг, как молния, мысль, от которой похолодело внутри.

Токсикоз.

Он был без защиты каждую ночь. Тэхён кончил в него. Дважды. Может, больше — он не помнил, проваливался в забытье.       — Нет, — прошептал Чонгук собственному отражению. — Нет, нет, нет, только не это. Паранойя вцепилась в горло мертвой хваткой. Весь день на работе он не мог сосредоточиться, ронял швабру, путал заказы. В голове билась одна мысль: "А вдруг? Вдруг это правда?" Он не выдержал. После смены, вместо того чтобы идти на следующую подработку, Чонгук забежал в круглосуточную аптеку на окраине. Выбрал самый дешевый тест на беременность, сунул в карман куртки, низко опустив голову, чтобы фармацевт не увидел его лица. Домой он шел как на казнь. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. Он то молился, чтобы тест оказался отрицательным, то вдруг понимал, что если он положительный... Чонгук не знал, что тогда. Не хотел знать. Тэхёна дома не было. Чонгук выдохнул с облегчением, заперся в ванной, сел на край ванны и дрожащими руками распечатал коробку. Дальше все как в тумане. Проклятые две минуты ожидания растянулись в вечность. Чонгук сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на тест, лежащий на раковине. Боялся подойти. Боялся увидеть. Наконец он заставил себя встать, сделал шаг, другой, взял тест в руки. Две полоски. Яркие, четкие, жирные. Мир рухнул. Чонгук пошатнулся. Ноги подкосились, перед глазами все поплыло. Он попытался ухватиться за раковину, но пальцы соскользнули с мокрого керамического края, и он рухнул вниз, задев локтем полку с шампунями и гелями. Те с грохотом посыпались на пол, бутылки покатились под ноги, тест отлетел в сторону. Чонгук сидел на холодном кафеле, среди разбросанных флаконов, и смотрел на валяющийся в луже воды тест с двумя проклятыми полосками. Он даже не плакал. Не мог. Просто сидел, обхватив голову руками, и мелко дрожал. Беременен. Он, омега тридцати пяти лет, истощенный вечным недосыпом и недоеданием, забеременел. От кого? От собственного сына. От мальчика, которого кормил грудью, которого растил, которому отдал всю жизнь. В груди поднялась такая волна отвращения к себе, что Чонгука едва не вывернуло снова. Он зажал рот рукой, сдерживая рвотные позывы, и тут дверь ванной распахнулась. Тэхён стоял на пороге. Судя по всему, он только что вернулся — куртка нараспашку, в руках телефон. Он лениво скользнул взглядом по отцу, сидящему на полу среди рассыпанных бутылок, по его бледному, перекошенному лицу, по дрожащим рукам.       — Чего разорался? — лениво спросил он, закатывая глаза. — Вечно ты что-то роняешь, вечно шум... И тут его взгляд упал на тест. На ту самую пластиковую полоску, валяющуюся в луже воды рядом с отцом. Две полоски. Жирные, четкие, неоспоримые. Тэхён замер. Телефон в руке застыл на полпути к уху. Воцарилась тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Чонгук смотрел на сына снизу вверх, и в его глазах застыл такой ужас, будто перед ним стоял не мальчик, которого он вырастил, а сам дьявол. Тэхён медленно перевел взгляд с теста на отца, с отца на тест. И вдруг на его губах заиграла усмешка. Медленная, довольная, хищная усмешка.       — Ого, — сказал он, и в голосе не было ни удивления, ни отвращения, ни ужаса. Только какое-то гнусное, самодовольное удовлетворение. — А ты у нас, оказывается, плодовитый, папа.

Чонгук дернулся, будто его ударили.

      — Замолчи, — прошептал он. — Замолчи, скотина.       — Я скотина? — Тэхён шагнул в ванную, нависая над отцом. — Это я скотина? А кто ребенка от собственного сына понес? Это я скотина или ты, папаша, брюхо нагулял?       — Я не хотел! — выкрикнул Чонгук, и голос сорвался на визг. — Ты меня изнасиловал, ты, тварь! Ты!       — Изнасиловал? — Тэхён присел на корточки, оказавшись с отцом лицом к лицу. Чонгук вжался спиной в стену, чувствуя, как от запаха сына, от его близости все внутри переворачивается. — А как ты вякал подо мной, скулил, стонал выгибаясь спиной, которая в обычное время не выгнется. Ты не убежал потом. И в полицию не заявил. И сейчас сидишь тут, под дверью, с моим ребенком в животе.       — Нет... — Чонгук замотал головой, зажимая уши. — Заткнись, заткнись, заткнись...       — Поздно, пап, — Тэхён протянул руку и легонько, почти ласково, погладил отца по все еще плоскому животу. Чонгука передернуло от этого прикосновения, как от удара током. — Теперь ты мой, по-настоящему. На всю жизнь. Он поднялся, посмотрел на съежившегося на полу отца сверху вниз и улыбнулся своей новой, страшной улыбкой.       — Родишь мне альфу, пап. Будешь нянчиться. Ты же любишь нянчиться. И вышел, оставив Чонгука одного на холодном полу, с тестом в дрожащих руках и новой жизнью под сердцем — жизнью, зачатой в насилии, во тьме, в крови. Чонгук сидел и смотрел на закрытую дверь. И впервые за много лет не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только пустоту. Глухую, черную, бесконечную пустоту, в которой тонули все звуки, все мысли, вся жизнь. А в животе, там, где когда-то рос Тэхён, теперь рос его ребенок, его.. внук. Его проклятие.

Чонгук не помнил, как встал с пола в ванной.

Не помнил, как прошел по коридору мимо комнаты сына, из которой доносились звуки игры на телефоне. Не помнил, как зашел на кухню, как открыл ящик с ножами. Он просто вдруг оказался стоящим посреди кухни с большим ножом для разделки мяса в руке. Тяжелым, острым, блестящим под тусклым светом лампы, хороший нож, дорогой. Чонгук купил его год назад, чтобы нарезать мясо для Тэхёна, потому что дешевые ножи плохо резали, а сын любил, чтобы мясо было нарезано тонко и красиво. Чонгук посмотрел на нож, потом на свой живот. Там, под тонкой тканью старой футболки, за тонкой стенкой кожи и мышц, росло то, что не должно было существовать. То, что сделало его окончательно и бесповоротно чужим для самого себя.

Он развернулся и пошел обратно в ванную.

***

Тэхён лежал на кровати, крутил телефон, когда краем глаза уловил движение. Отец прошел мимо открытой двери. Тэхён лениво скользнул по нему взглядом и вдруг замер. В руке отца что-то блеснуло. Что-то длинное, острое.

Нож.

Тэхён сел на кровати, прислушиваясь. Шаги затихли. Щелкнул замок в ванной.       — Чего это он? — пробормотал Тэхён себе под нос, откладывая телефон. Мысль была ленивой, не оформившейся. Может, пошел нож помыть? Может, ужин собрался готовить? Сейчас же ночь почти...

Прошла минута. Другая.

Из ванной не доносилось ни звука. Только шум воды — Чонгук включил душ.

И вдруг Тэхёна как током ударило.

Нож. Ванная. Тишина, и лишь шум воды.

      — Пап? — позвал он, вставая с кровати. Голос прозвучал хрипло. — Пап, ты там чего?

Тишина. Только шум воды.

Тэхён подошел к двери ванной, дернул ручку. Заперто.       — Пап! — он заколотил кулаком по двери. — Пап, открой! Ты чего задумал? Пап!!! Тишина. Вода льется. Ни другого звука в ответ.       — Чонгук!!! — заорал Тэхён, вкладывая в удар всю силу. Дверь жалобно скрипнула, но не поддалась. Он бил снова и снова, плечом, ногой, кулаками, пока старая фанера не затрещала и не поддалась, вылетев из косяка вместе с куском замка. Тэхён влетел внутрь и замер.

То, что он увидел, будет сниться ему в кошмарах до конца жизни.

В ванной Чонгук лежал в ней на спине, в одежде, которая набухла и почернела от крови. Вода из душевой насадки льется прямо на него, разбрызгиваясь, смешиваясь с кровью, розовыми ручьями стекая на дно ванны и уходя в слив. Но главное — не это. Главное — его руки. Одна сжимает край ванны, побелевшими костяшками. Вторая... вторая все еще держит нож, но нож воткнут не в живот. Нож воткнут ниже, гораздо ниже. И вокруг этого места — черная, зияющая рана, из которой вываливается что-то серо-красное, скользкое, невообразимое.

Чонгук вырезал свою матку.

Он лежал в луже собственной крови, которая все прибывала, несмотря на поток воды, и смотрел в потолок мутными, уже почти невидящими глазами. Губы шевелились, но звука не было. Только тихий, истошный стон вырывался из горла — звук, который не могла заглушить даже вода. Тэхёна вывернуло. Прямо там, не в силах сдержать рвотный позыв. Желудок сжался, выплескивая остатки ужина на кафельный пол.       — Пап... папа... — прохрипел он, бросаясь к ванне. — Нет, нет, нет, ты чего.. ты что наделал, папа!!! Он схватил отца за плечи, пытаясь приподнять, вытащить из ванной, пытаясь остановить кровь, но ее было слишком много. Она заливала руки, одежду, пол. Чонгук был легким, слишком легким, истощенным, и теперь из него вытекало последнее, что в нем было.       — Скорая... скорая... — Тэхён шарил по карманам в поисках телефона, но телефон остался в комнате. Он дернулся было выбежать, но Чонгукова рука вдруг слабо сжала его запястье.

Тэхён обернулся.

Глаза отца смотрели на него. Мутные, затухающие, но в них не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Тэ... — прошептал Чонгук разбитыми губами. Кровь пузырилась в уголках рта. А сам он мотал головой чтобы тот не вызывал скорую. — Не... не надо...       — Заткнись! — заорал Тэхён, вырывая руку. — Сиди здесь, я сейчас! Слышишь? Сиди!!! Он вылетел из ванной, поскальзываясь на мокром полу от собственной блевотины, вбежал в комнату, схватил телефон, трясущимися пальцами набрал 112.       — Скорая! Скорее! Мой отец... он... он себя! Кровь! Много крови! Адрес... Диспетчер что-то говорила, но Тэхён уже не слушал. Он бросил телефон на кровать и кинулся обратно в ванную. Чонгук лежал там же. Но теперь его глаза были закрыты. Рука, которая держала нож, разжалась, и нож с тихим звоном упал на кафель. Грудь больше не вздымалась. Тэхён рухнул на колени рядом с ванной, схватил отца за руку — холодную, уже холодную — и замер.       — Пап, — позвал он тихо. — Пап, вставай. Скорая едет. Слышишь? Пап... Тишина. Только вода льется на безжизненное тело, смывая кровь, но не в силах смыть то, что произошло. Тэхён смотрел на лицо отца. Спокойное, наконец-то спокойное, без вечной тревоги, без боли, без усталости. Таким он не видел его никогда. Таким красивым, таким молодым.

И таким мертвым.

      — Я не хотел, — прошептал Тэхён, сжимая холодные пальцы. — Я не хотел, чтобы так. Я просто... я не знал, что делать. Ты всегда был... ты всегда был моим. Только моим. А теперь... — язык заплетался, казалось мысли путались от шока.

Слышался вой сирены за окном. Скорая. Поздно. Они слишком поздно.

Тэхён сидел на полу в ванной, держа за руку мертвого отца, и смотрел, как розовая вода утекает в слив на полу, унося с собой последние следы жизни человека, который отдал ему всё — и в итоге отдал даже ее. И пустота в груди, которую ничем не заполнить. Потому что он не успел. Не успел сказать. Не успел попросить прощения. Не успел стать человеком. Чонгук ушел туда, где нет боли, нет унижений, нет сына-насильника. Туда, где его наконец оставят в покое. А Тэхён остался, с воспоминаниями, с виной, с пустой квартирой, пропахшей кровью и отчаянием.

***

Участок встретил Тэхёна запахом дешевого кофе, табака и казенной бумаги. Его посадили на жесткий стул в комнате для допросов, напротив сидел следователь — уставший мужчина-бета лет сорока с глазами человека, видавшего всякое.       — Чон Тэхён, семнадцать лет, альфа, — следователь листал протокол, не поднимая глаз. — Студент. Проживал с отцом, Чон Чонгуком, омегой тридцати пяти лет. Так?

Тэхён молчал, глядя в стол.

      — Ты слышишь меня, парень? — следователь поднял глаза. — Твоего отца нашли в ванной с ножевым ранением брюшной полости. Он истек кровью. По предварительным данным, ранение нанес себе сам. Пока сын сидел рядом. Ты что-нибудь хочешь сказать?       — Он сам, — голос Тэхёна был хриплым, пустым. — Я дверь выбил, а он уже...       — Да, мы знаем. Соседи слышали шум, крики, скорою. — следователь отложил бумаги, внимательно посмотрел на парня. — Но у нас есть вопросы, Тэхён. Экспертиза показала, что у погибшего были следы продолжительного сексуального насилия и не только. Следы спермы. И свежие гематомы на запястьях, характерные для удержания. Сотресение мозга где-то недели три назад, а так-же сломанное ребро и вывихнутая ключица. Ты что-нибудь можешь сказать по этому поводу?

Тэхён дернулся, но промолчал.

      — Мы взяли образцы, — продолжал следователь. — ДНК-экспертиза займет время, но я тебя сразу предупреждаю: если окажется, что твой отец подвергался насилию, и если это насилие исходило от тебя...       — Это был я, — перебил Тэхён, поднимая голову. В его глазах не было страха. Только пустые глаза без воли к жизни. — Я его изнасиловал. Три недели назад, он вернулся домой к ночи, с побоями. Он потом выпил, что-то пьяно выкрикивал.. а ещё, я тогда не принял подавители, которые отец мне давал. Я его изнасиловал когда он был в нетрезвом состоянии. И не только тогда. Следователь замер. На лице отразилась сложная гамма чувств — от отвращения до усталой обреченности.       — Ты понимаешь, что говоришь?       — Понимаю. — Тэхён сжал кулаки на коленях. — Сажайте. Мне все равно.       — Посадят, — кивнул следователь, делая пометки. — За изнасилование, за доведение до самоубийства... учитывая, что потерпевший — твой отец, который тебя растил один... лет пять-семь получишь, не меньше. А то и все десять.

Тэхён молчал.

      — Но сначала похороны, хотя не думаю, что он был бы счастлив, узнай что ты бессовестно явился туда, — добавил следователь, закрывая папку. — Тебя отпустят под подписку до погребения. Не вздумай сбежать, парень. Все равно найдем.

***

Похороны были серыми.

Серое небо, серый дождь, серые лица редких соседей, пришедших проститься. Чонгука хоронили на окраинном кладбище, в секторе для малоимущих — денег на нормальное место не было, а Тэхёну было плевать. Он стоял у гроба в черной куртке, с опухшими от бессонницы глазами, и смотрел на лицо отца, такое прекрасное в редком спокойствии, навсегда. Гроб был закрыт наполовину — тело слишком повреждено, чтобы показывать людям. Но Тэхён знал, что там, под крышкой, лежит тот, кто дал ему жизнь, и тот, у кого он эту жизнь отнял. В голове крутились его же слова, сказанные тогда, в тот пьяный вечер, когда отец кричал на него, обвиняя в неблагодарности:

Знаешь, почему мать ушла? Не потому что она сука. А потому что ты ее задушил своей заботой. Ты всех душишь. И меня душишь.

Теперь эти слова жгли изнутри каленым железом.

Затем он увидел ее.

Женщина в черном платье, с идеальной укладкой, в темных очках, стояла чуть поодаль от остальных, будто не решаясь подойти ближе. Но Тэхён узнал бы эту фигуру из тысячи. Хёрин, его мать. Та самая альфа, которая двенадцать лет назад собрала чемоданы и ушла, даже не оглянувшись.

Она посмела прийти.

Тэхён смотрел на нее, и внутри что-то переворачивалось. Слова, сказанные им отцу, эхом отдавались в голове, но теперь они звучали иначе. Теперь он понимал, кому они должны были быть адресованы на самом деле. Она стояла там, красивая, ухоженная, с идеальным макияжем, и делала вид, что скорбит. Делала вид, что имеет право здесь стоять. Делала вид, что она — часть этой трагедии.

Тэхёна вывернуло.

Буквально. Прямо там, у свежей могилы, его вырвало желчью на сырую землю. Люди зашептались, кто-то отвернулся, кто-то подал воды. Но Тэхён уже не контролировал себя.

Он бросился на нее.

      — Ты!!! — заорал он, сбивая женщину с ног, вцепляясь в ее идеальное пальто. — Ты, тварь, посмела прийти?! Ты!!! Хёрин вскрикнула, пытаясь отбиться, но Тэхён был сильнее. Он тряс ее, как тряпичную куклу, крича в лицо, брызгая слюной:       — Это ты виновата! Ты!!! Если бы ты не сбежала, если бы не бросила нас, ничего бы не было! Он не пахал бы на нескольких работах! Он не сломался бы! Он не... он не стал бы терпеть меня! Это ты сделала его таким! Ты сломала ему жизнь, а теперь приперлась на его похороны?! Убирайся!!! Убирайся отсюда, сука!!!       — Тэхён, прекрати! — кто-то пытался оттащить его, соседи, могильщики, но он не отпускал.       — Это ты виновата!!! — орал он, захлебываясь слезами и злобой. — Ты! Ты бросила нас! Ты оставила его одного с ребенком! Он ночами не спал, он жрал черствый хлеб, он спину рвал, чтобы меня прокормить, а ты в это время трахалась со своим бетой! А теперь ты смеешь плакать?! Смеешь притворяться, что тебе не все равно?! Хёрин смотрела на сына снизу вверх, и в ее глазах не было ни раскаяния, ни боли. Только испуг и брезгливость. Она вытирала лицо, на которое попали его слюни, и пыталась отползти.       — Тэхён, успокойся, — прошипела она. — Ты не понимаешь...       — Это ты не понимаешь! — заорал он в последний раз, и голос сорвался на хрип. — Его больше нет! Из-за тебя! Из-за меня! Из-за нас! Ты хоть знаешь, что я сделал? Ты хоть знаешь, почему он это сделал?! Хёрин замерла. Тэхён смотрел на нее, и вдруг вся злость ушла. Осталась только пустота. Та же пустота, что была в глазах отца, когда тот лежал в ванной.       — Он забеременел, — тихо сказал Тэхён. — От меня. И вырезал из себя матку ножом. Чтобы не рожать от собственного сына. Лицо Хёрин побелело. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука.       — А ты пришла на похороны, — горько усмехнулся Тэхён, отпуская ее пальто. — Красивая, ухоженная, с маникюром. Последний раз ты видела его, когда он стоял на коленях в прихожей с ребенком на руках и умолял тебя не уходить. А теперь его нет. Нет.. Он поднялся, пошатываясь, и пошел прочь от могилы, от матери, от людей, которые смотрели на него с ужасом и жалостью.

Сзади кто-то плакал. Или просто дождь усиливался.

Тэхён шел, не разбирая дороги, и не знал, что делать дальше. Впереди был суд, тюрьма, годы за решеткой. А позади — могила человека, которого он убил. Не ножом, нет. Гораздо раньше. Равнодушием, жестокостью, слепотой. Он вспомнил тот день, когда пнул ведро с грязной водой в торговом центре. Вспомнил, как отец стоял, мокрый, униженный, и даже не посмотрел на него. Вспомнил, как проходил мимо, когда тот сидел на кухне и давился черствым хлебом. И понял, что нет ему прощения. Ни от отца, ни от себя.

Никогда.

***

Суд длился три дня.

Три дня Тэхён сидел на скамье подсудимых в клетке из оргстекла, слушая показания, которые разрывали его душу на части. Соседи рассказывали, какой Чонгук был тихий, трудолюбивый, как тащил на себе сына, как отказывал себе во всем. Эксперты зачитывали заключения — о побоях, об изнасиловании, о беременности, о самоубийстве.

Прокурор был беспощаден.

      — Подсудимый, будучи альфой, обладая физическим превосходством, систематически подвергал насилию собственного отца, омегу, который в одиночку растил его с пяти лет! — гремел его голос под высокими сводами зала. — Он изнасиловал человека, который кормил его грудью, который ночами не спал, который последний кусок отдавал ему! Итог — самоубийство потерпевшего, который предпочел смерть - жизни с собственным сыном! В зале плакали. Женщины из общественности, случайные зрители, даже судья несколько раз снимала очки, чтобы промокнуть глаза платком. Тэхён не плакал. Он сидел, опустив голову, и смотрел в пол. Адвокат пытался давить на возраст, на несовершеннолетие на момент первого преступления, на сложные семейные обстоятельства. Но это звучало жалко даже для него самого.       — Слово предоставляется подсудимому, — объявила судья. Тэхён поднялся. Встал, глядя куда-то в пустоту. Открыл рот и закрыл. Снова открыл.       — Я... — голос сорвался. Он прокашлялся. — Я не буду просить о снисхождении. Я заслужил всё, что получу. Я убил своего отца. Не ножом, но... я убил. Я видел, как он плачет, и проходил мимо. Я видел, как он ест черствый хлеб, и молчал. Я знал, что друзья надо мной смеются из-за него, и вместо того, чтобы защитить, я пнул его ведро с водой. В зале стало тихо. Слышно было, как муха бьется о стекло.       — Приговор, — судья надела очки. — Именем Республики Корея... признать Чон Тэхёна виновным в изнасиловании, в доведении до самоубийства, в насильственных действиях сексуального характера в отношении близкого родственника... приговорить к восьми годам лишения свободы в колонии строгого режима... Дальше Тэхён не слушал. Восемь лет. Восемь лет без солнца, без свободы, без права забыть. Он посмотрел на судью, на прокурора, на людей в зале и вдруг понял — ему всё равно. Абсолютно всё равно. Отец не воскреснет. А он, Тэхён, уже мертв внутри.

***

Конвой повел его по длинным коридорам. Щелкали затворы фотоаппаратов, журналисты кричали вопросы, но Тэхён не оборачивался. Он смотрел прямо перед собой, на спину конвоира, и считал шаги. Автозак. Решетка на окнах, холодный металл скамьи. Соседние камеры перевозили других заключенных, кто-то матерился, кто-то смеялся, кто-то плакал. Тэхён молчал. Тюрьма встретила его запахом хлорки, казенной еды и безысходности. Досмотр, оформление, роба, номер. Камера — одиночная, потому что "особо опасен" и "статья позорная даже для зоны". Педофилов и насильников здесь не любят. Даже убийцы смотрят на них свысока.

Тэхёна это устраивало. Он не хотел ни с кем разговаривать.

***

Первая неделя в камере слилась в один бесконечный серый день.

Режим. Подъем. Завтрак. Прогулка. Обед. Сон. И снова.

Тэхён сидел в углу своей камеры, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в маленькое зарешеченное окно. Там, за стеклом и решеткой, был двор тюрьмы. Серый бетон, колючая проволока, вышки с автоматчиками. И кусочек неба. Маленький, грязно-серый, но все же небо. По телевизору в коридоре, который было слышно через решетку, то и дело мелькали новости. Его имя, его история.

Скандальное дело Чон Тэхёна: сын, изнасиловавший отца омегу, приговорен к восьми годам...

Отец-омега покончил с собой после того, как забеременел от собственного сына...

Общественность требует ужесточить наказание за инцест и насилие в семье...

Тэхён закрывал глаза, но голос диктора все равно проникал в уши, впивался в мозг, заставлял сжиматься внутренности.

Отец. Папа. Чонгук.

Он вспомнил его руки. Мозолистые, в трещинах, вечно пахнущие моющими средствами. Как эти руки гладили его по голове, когда он болел. Как эти руки держали его, когда он ходил учиться. Как эти руки пытались оттолкнуть его в ту ночь, царапая плечи, оставляя кровавые полосы. Слезы потекли сами. Тэхён даже не заметил, когда они начались. Просто вдруг по щекам потекло тепло, а в горле застрял ком, который невозможно было проглотить. Он подтянул колени к груди, уткнулся лицом в колени и затрясся в беззвучных рыданиях. Плечи ходили ходуном, спина содрогалась, но звука не было. Только тихое, надрывное сипение и всхлипы, которые он пытался задавить в себе. Рукавом тюремной робы он вытирал слезы, но они текли снова. И снова. И снова.       — Папа, — прошептал он в тишине камеры. — Папа, прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Я просто... я не знал. Я не знал, что ты так страдаешь. Я думал, ты всегда будешь. Ты всегда был. А теперь... теперь нет никого. Прости своего сыночка папочка.. За решеткой окна медленно темнело. Наступал еще один вечер, еще одна ночь, еще один день без отца. Восемь лет. Восемь лет думать о том, как одним пинком ведра, одним равнодушным взглядом, одной пьяной ночью он разрушил всё. Тэхён сидел в углу камеры, смотрел на темнеющее небо и тихо плакал, вытирая слезы рукавом. А за стеной, по телевизору, снова крутили его историю.

Трагедия в семье Чон: отец покончил с собой после изнасилования сыном...

Он зажмурился и заткнул уши. Но голос в голове не замолкал.

Папа, прости меня...