3.
8 июля 2023 г., 22:05
Дни становились похожими один на другой. И далеко не в плохом смысле: Тсунаёши нравилось времяпровождение с Хибари-саном, счастливая мать, часами воркующая по телефону, насмешки сверстников, с каждым разом становившиеся неважными.
Он всё меньше читал комиксы и играл в приставку в одиночестве и всё больше засматривался на книги с художественной литературой и думал о том, что было бы неплохо разделить привычный досуг с Хибари-саном.
Тсунаёши нравилось, во что превратилась его скучная реальность, но в то же время он чувствовал подвох. Ведь почти никогда не было так хорошо. Он наконец-то обрёл друга в лице нелюдимого Главы Дисциплинарного Комитета, больше не заставал последствия пьяных истерик матери, а мысли о том, что хочется исчезнуть, не посещали его голову.
Напротив — хотелось остаться и наслаждаться тем, что у него было.
Хибари-сан заметно раскрепостился в его присутствии, мог поделиться историями из прошлого, хотя поначалу Тсунаёши казалось, что выудить минимальную информацию о прошлом у него невозможно. Впрочем, как и о его семье. Но Хибари-сан спокойно рассказал Тсунаёши, какая у него семья, как его воспитывали, кого и чего они желали ему в будущем, что ему позволяли, а за что ругали и даже сажали на домашний арест.
— Вот уж не думал, что вас можно посадить на домашний арест, — Тсунаёши с интересом подался вперёд.
Они сидели друг напротив друга в местной кафешке. В Намимори вообще было не так много подобных заведений, но если они и открывались, то за ними очень хорошо ухаживали, и, как правило, сервис был отличным. Например, кафешкой, в которую зашли, управляла приятная женщина в возрасте и очень обрадовалась столь юным посетителям. Тсунаёши заказал себе молочный коктейль, а Хибари-сан пил чёрный кофе и совсем не морщился.
Тсунаёши интереса ради решил попробовать и скривился сразу же. Хибари-сан многозначительно промолчал, прикрывая лицо ладонью, а потом в шутку попросил поменять ему кофе, потому что Тсунаёши осквернил его своими микробами.
Само собой, новый кофе ему не принесли. Хибари-сан с невозмутимым видом допил чашку и только тогда заказал повторно.
— Меня посадили на домашний арест из-за того, что я перелез через забор на соседний участок и украл яблоки из сада, — Тсунаёши едва не подавился. — Мне тогда не разрешали есть что-либо между установленными приёмами пищи, чтобы не перебивать аппетит, а я очень хотел яблоки.
— И поэтому вы украли их из чужого сада?
— Да, — Хибари-сан был таким искренним в этот момент, что Тсунаёши вдруг захотелось ради него полезть к кому-нибудь на участок и украсть все яблоки. — Но родителям, разумеется, это не понравилось, хотя соседи только посмеялись над моим поступком и предложили взять побольше.
— В вашем стиле. Берёте всё, что вам хочется, и не думаете о последствиях, — Тсунаёши размешал трубочкой сливки в коктейле. — Яблоки хоть съели?
— Нет, их забрали. Но я спрятал одно в кармане, — Хибари-сан выглядел огорчённым. — Правда когда я хотел его съесть, то заметил в нём подозрительное отверстие…
— Только не говорите…
— В яблоке был червяк, и я его выбросил.
Тсунаёши звонко расхохотался на всю кафешку. Он смеялся до выступивших в уголках глаз слёз и до болей в животе, а когда отсмеялся, то столкнулся с внимательным взглядом серых глаз напротив.
Хибари-сан смотрел на него, не отрываясь, и улыбался одними уголками губ. Тсунаёши опустил взгляд в столешницу и придвинул к себе стакан ближе.
— Это ужасная история.
— Ага, ужасная до слёз, — Хибари-сан перестал всматриваться в него и тоже принялся за свой напиток. А Тсунаёши пришлось молиться, чтобы покрасневшие кончики ушей как можно скорее вернулись к естественному цвету кожи.
* * *
На следующий день Глава Дисциплинарного Комитета пришёл в кабинет и заметил на столе целлофановый пакет. Когда он подошёл ближе, то не смог сдержать улыбку: в пакете были зелёные яблоки. Он не уточнял, что терпеть не может кислое, что те яблоки, которые он украл, были жёлто-красными, спелыми и сладкими. Но от столь милого жеста со стороны Тсунаёши ему было приятно и… радостно на душе. Во время обеденного перерыва они снова встретились на крыше. Хибари-сан не сказал ему спасибо, но поделился обедом, и это было лучше всяких благодарностей, поскольку яблоки Тсунаёши не забыл, но мысль о том, что нужно было взять с собой еду, совершенно вылетела у него из головы. Они сидели рядом, соприкасаясь коленями, и ели в тишине, стараясь не смотреть друг на друга. И было в этом что-то неловкое, непривычно странное, словно тишина обрела телесную оболочку и давила им на плечи, не позволяя расслабиться. Хотя между ними ничего не изменилось. Они по-прежнему были друзьями. Просто Тсунаёши не видел ничего странного в том, чтобы принести Хибари-сану яблоки и оставить их в кабинете на его столе. Просто Тсунаёши думал, что абсолютно нормально так реагировать на сообщения от человека, переживать из-за его отсутствия и срываться, бросая дела, на улицу поздним вечером, лишь бы провести с ним время. Просто Тсунаёши думал, что в порядке вещей подмечать красоту человека, если он действительно был красивым. Даже несмотря на то, что красота была субъективным понятием и что, например, на других парней Тсунаёши не смотрел так, как смотрел на Хибари-сана. Он не знал, считал ли симпатичным его Хибари-сан. Вряд ли он вообще о таком думал, ведь ему признавались в любви многие красивые девчонки, но он и на них совсем не смотрел. Тсунаёши считал красивой Киёко. Оно и неудивительно: она — первая красавица школы, айдол, все парни молились на неё и не смели дышать в её сторону. Что, к слову, Тсунаёши тоже никогда не понимал: возводить на пьедестал обычного человека, просто потому что ему повезло с генетикой, и даже не задумываться о том, что у него могут быть точно такие же проблемы и комплексы, как и у всех подростков. — Хибари-сан, а как часто вам говорят о том, что вы красивый? Глава Комитета замер с поднесёнными ко рту палочками. Яйцо, в конечном итоге, не выдержало напряжения и упало обратно в лапшу. Тсунаёши морально подготовился к тому, что его заставят выплюнуть всё, что он прожевал, и съесть снова. — Ты что такое говоришь, Савада? — Хибари-сан выглядел растерянным и серьёзным одновременно. Растерянность выражалась через его взгляд, направленный куда-то вперёд, в пустоту. Казалось, он только что потерял связь с реальностью и отчаянно пытался её найти. — Ну… — Тсунаёши не нашёлся, что сказать, и медленно жевал лапшу, понимая, что зря он вообще спросил об этом. Нужно хотя бы иногда держать рот на замке и фильтровать вопросы, вертящиеся на языке. Мало того, что неудачник, так ещё и социально неловкий неудачник. Просто потрясающе. — Не часто, — наконец-то произнёс Хибари-сан. — Если быть точнее, ты первый, кто сказал об этом. Могу тебя поздравить. А теперь ешь. — Но вы ведь действительно красивый, — Тсунаёши хотелось откусить себе голову и вывалиться в окно. — Странно, что вам не делают комплименты по поводу внешности. Вы бы имели успех в модельной карьере. — Савада, ещё слово — и я засуну тебе эти палочки, — Глава Комитета продемонстрировал искомый объект, которым минутами ранее грациозно держал половинку яйца, — в нос. И я не ручаюсь, что сделаю это аккуратно. Остаток обеденного времени прошёл в тишине, но уже не такой неловкой. Всё вернулось на круги своя, а всего-то нужно было разрядить обстановку и сделать пометку в списке, что да, мы друзья, никаких странных мыслей и не менее странных вопросов. Всё нормально, всё хорошо, всё отлично. Но после этого разговора ставшая привычной текучка беззаботных дней подошла к концу. Хибари-сан стал немногословным, редко отвечал на сообщения и отказался от встречи за приставкой в воскресенье, аргументируя тем, что ему нужно сосредоточиться на надвигающихся тестах и, в принципе, на учёбе, потому что выпуск не за горами. Тсунаёши никак на это не отреагировал, лишь пожал плечами и сказал, что во всяком случае будет рад, если вдруг Хибари-сан передумает. Но Хибари-сан не передумал, и воскресенье Тсунаёши провёл в одиночестве за чтением художественной литературы. Ближе к вечеру он вышел из комнаты, чтобы сделать себе какао, и заметил мать, сидящую за столом со спицами и мотком шерстяных ниток. Она мычала себе под нос незатейливый мотив и выглядела умиротворённой. — Дорогой, вы поссорились? — она спросила это тогда, когда Тсунаёши уже собирался подниматься обратно. Тсунаёши неосознанно крепко сжал кружку, из-за чего кончики пальцев обожгло кипятком, и ойкнул от боли. Было такое ощущение, будто в его пальцы впились иголки, и пришлось поспешно перехватить кружку другой рукой. Мать взволнованно привстала с места и поинтересовалась, всё ли с ним хорошо. Ему пришлось сесть за стол, поставить кружку с горячим напитком и покорно выставить вперёд руку, чтобы мать осмотрела её на наличие ожогов. После быстрого осмотра она сказала, что ничего серьёзного, но, на всякий случай, наказала ему подойти к раковине и подставить руку под струю холодной воды. — Так вы поссорились? Тсунаёши хотелось закатить глаза, сказать, чтобы мать не вмешивалась в его жизнь, но потом он взял себя в руки. Ведь она не лезла в его жизнь, она просто беспокоилась за него и интересовалась искренне, не ради какой-то особой родительской галочки, как, например, это было с успеваемостью. — Я не знаю, мам, — Тсунаёши выключил кран, осторожно вытер руку махровым полотенцем и снова сел за стол. — Я не знаю, поссорились ли мы, но у меня ощущение, будто меня избегают. — Может быть, ты сказал или спросил у него что-то такое, что заставило его смутиться? — женщина ободряюще улыбнулась. — Знаешь, если он дорожит вашей дружбой, то вряд ли станет её рушить из-за пустяка. Если бы было что-то серьёзное, думаю, он бы сказал об этом? — Если честно, сомневаюсь. — А иногда людям, знаешь, нужно время, чтобы подумать, переработать и принять те эмоции, с которыми они не смогли справиться на месте. И это нормально, дорогой, об этом не нужно беспокоиться. — Мам, — Тсунаёши чувствовал, как потеют его ладони, а щёки наливаются ярким пунцовым цветом, но вовсе не из-за смущения — из-за внезапного стыда, — скажи… а нормально ли, что я часто думаю о нём? Просто я уже не уверен, что испытываю к нему исключительно дружеские чувства. Женщина пару раз моргнула, но ничего не ответила. На кухне образовалась гнетущая тишина, и Тсунаёши вдруг понял, что очень устал от этой тишины в любых её проявлениях, потому что совсем от неё отвык. Ему было некомфортно и всячески хотелось её чем-нибудь заполнить. Возможно, гнетущей тишина была только для него одного, так как мать не хмурилась, не была готова заплакать или вообще устроить истерику. Она лишь думала, как оформить свои мысли в слова и быть правильно понятой. — Тсуна-кун… когда я встретила твоего отца, то мы не сразу начали встречаться. Перед тем, как вступить в отношения, нам пришлось долго играть в хороших друзей и делать вид, что случайно вырывающиеся фразы, неосторожный флирт были лишь шутками и не более, — женщина сцепила пальцы в замок и положила на них подбородок. Её взгляд впервые за долгое время был ясным, а не поддёрнутым дымкой грусти и тоски. Она окончательно отпустила его. — Помню, как я переживала за него, от писем, которые он мне присылал, внутри всё переворачивалось, я подолгу не могла уснуть и всё время улыбалась. Я интересовалась тем, что он слушал либо читал, перенимала это, потому что хотела проводить с ним больше и больше времени. Я к тому, что это нормально — испытывать такие эмоции к человеку, который тебе очень нравится. В этом нет ничего плохого. Тсунаёши не мог выдавить из себя ни единого слова. Он сидел и пытался совладать с дрожью в теле, а ещё чувствовал, как в глазах начинает щипать и собираться влага. Ему хотелось поддаться внутреннему порыву и позорно расплакаться, но он поспешно вытер глаза рукавом и поднял беззащитный взгляд на мать. Та лишь улыбнулась и раскрыла руки для объятий. — Раньше я почти не отлипала от тебя и ужасно за тебя переживала. Я и сейчас переживаю, не буду скрывать, но ты уже взрослый мальчик. И я более чем уверена, что ты не совершишь никаких глупостей. У меня лишь одна просьба… будь счастлив, хорошо? Тсунаёши шмыгнул носом и всё-таки дал волю слезам под негромкий смех женщины и успокаивающие поглаживания по спине.* * *
Хибари-сан отошёл к понедельнику. Он поздоровался с Тсунаёши и спросил, взял ли он с собой обед. Тсунаёши так и подначивало спросить, неужели великого и бесстрашного Главу Дисциплинарного Комитета больше не беспокоят тесты и экзамены, раз уж у него появилось время пообедать с другом, но подавил в себе колкость и лишь согласно кивнул. Они договорились пересечься, как обычно, на крыше и разошлись каждый по своим делам: Тсунаёши на занятия, Хибари-сан — вершить правосудие и разбираться с нарушителями порядка. Тсунаёши-то знал, что с большей вероятностью Хибари-сан пошёл досыпать заслуженные часы на крыше вдали от суеты и шума. На первых двух уроках Тсунаёши тоже клевал носом, так как после откровенного разговора с матерью и не перестающих идти слёз у него разболелась голова и он долго не мог уснуть, всё время ворочался и отрубился ближе к утру. Когда пришло время обеда, Тсунаёши всеми силами хотел остаться в классе, как и другие, но вспомнил, о чём они договорились с Хибари-саном, и неохотно направился на крышу. На него напали жуткая апатия и сонливость, благодаря которым Тсунаёши не беспокоили другие эмоции, либо беспокоили, но на фоне первых двух были совершенно неважными. Хибари-сан не спешил с разговорами, а у Тсунаёши, в целом, не было желания начинать диалог, и они молча приступили к обеду. Только спустя пять минут Глава Комитета вдруг отложил палочки в сторону и взял Тсунаёши за запястье, поднося к своему лицу его пальцы и внимательно рассматривая. — Обжёгся, что ли? Тсунаёши немного замялся и медленно потянул руку к себе, высвобождая её из хватки Хибари-сана. Тот, в свою очередь, не торопил с ответом, но это была лишь иллюзия выбора: ты, конечно, можешь не отвечать, но я задал тебе вопрос — и было бы очень некрасиво с твоей стороны оставлять его без ответа. — Да, вчера задумался и пролил на себя кипяток. Ничего серьёзного, — чуть подумав, он добавил: — Но спасибо, что поинтересовались. У вас всё в порядке? — Да, вполне, — Хибари-сан помрачнел, когда получил такое сухое и безэмоциональное объяснение полученным ожогам. — А вот у тебя явно что-то произошло. И ты не хочешь об этом говорить. — Хибари-сан, — Тсунаёши устало выдохнул, — давайте не будем поднимать эту тему. Когда вы молчите, придумываете глупые отмазки или не хотите чем-то со мной делиться, я к вам с расспросами не лезу. Вот и вы ко мне не лезьте. Это хотя бы будет честно. Глава Комитета удивлённо приподнял брови, а Тсунаёши принялся интенсивно жевать еду. Ему ужасно хотелось ускорить время, чтобы обед подошёл к концу, и он мог с чистыми совестью и душой уйти со злополучной крыши и вернуться на занятия. Даже если они не вызывали в нём дикого восторга. — Савада, ты с дуба рухнул? — тем временем Хибари-сан не понял прямого намёка на нежелание продолжать диалог. Жаль, конечно, что Тсунаёши ничем не мог ему в этом помочь. — Что случилось? — А у вас? Почему вы то отталкиваете меня, то снова подпускаете? Может, у вас какие-то проблемы? Раньше Хибари-сан не стал бы терпеть подобного отношения к себе. Он бы без разбора врезал Тсунаёши по лицу, а потом добавил бы сверху, чтобы закрепить результат. Но они давно прошли через это. Хибари-сан больше не бил его, позволял ему нарушать правила и спокойно реагировал на бесконечные расспросы. — Ты обиделся на меня из-за того, что я отказался играть с тобой в приставку в воскресенье? — Если я скажу, что да, вы от меня отстанете? — Но есть что-то ещё? Не только в играх дело. — Вы очень сообразительный. Всегда это раздражало в вас. — Мы же с тобой… друзья, Савада. Мы с тобой друзья, — голос Хибари-сана дрогнул, и Тсунаёши грустно улыбнулся. — Или ты считаешь иначе? — В том-то и дело, Хибари-сан, — Тсунаёши расправился с обедом и поспешно убрал контейнер в сумку, поднимаясь на ноги. Глава Комитета смотрел на него снизу вверх и терпеливо ждал завершения начавшейся мысли. — Я считаю иначе. Потому что то, что я к вам испытываю, нельзя отнести к чему-то дружескому. Но это целиком и полностью моя проблема и моя ответственность. Просто… вы мне нравитесь. А я далеко не милая японка, которую вам желают родители. Хибари-сан был обескуражен и не торопился с тем, чтобы что-то сказать. Тсунаёши выждал ровно минуту, низко ему поклонился и скомкано произнёс, что ему пора на занятия. Когда он уже спускался вниз с возвышения по пожарной лестнице, то услышал от Хибари-сана достаточно громко и отчётливо следующее: — Я не рассказываю про свою семью и не делюсь обедом с кем попало. Вечером Глава Комитета ему написал и поинтересовался, не хотел бы он немного пройтись и нормально поговорить. Тсунаёши ничего не ответил, но поднялся с места и надел сверху домашней растянутой футболки спортивную кофту с капюшоном. Поговорить по душам им бы действительно стоило, особенно после того, как Хибари-сан поделился с ним очередным откровением, которое всё же давало какую-то надежду. Хибари-сан ждал его неподалёку от дома. На улице было прохладно и темно, даже несмотря на включенные фонари, под светом которых собирались мотыльки. Как и в прошлую их прогулку, Хибари-сан был в кожаной куртке, которая ужасно ему шла, и потёртых чёрных джинсах, и на его фоне Тсунаёши чувствовал себя гадким утёнком. — Любите же вы тёмное время суток. Прям повелитель тьмы. — Только в твоих влажных мечтах, Савада. Тсунаёши будто током ударило, пусть он и понимал прекрасно, что это была безобидная колкость и не более. Просто после признания любое слово, любая шутка — всё играло новыми, не всегда приятными красками. Не каждый день осознаёшь и принимаешь факт того, что тебе нравится не противоположный пол, а наоборот. Хибари-сан, видя ответную реакцию, понял, что сказал лишнего, но не попытался как-то исправить ситуацию. Да и был ли в этом какой-нибудь смысл? — А как давно? — Что? — Тсунаёши чуть поморщился. — Как давно я понял, что вы мне нравитесь? — Да. Хибари-сан был удивительно спокоен для человека, только недавно узнавшего, что в нём не видели друга, в нём видели потенциальный любовный интерес. И ладно бы он дружил с девочкой, но когда тебе в чувствах признаётся другой парень? На его месте Тсунаёши бы позорно сбежал. Он всё ещё пытался понять, к чему должна была привести эта спонтанная встреча. — Я не могу вам сказать конкретную дату и время. Это произошло постепенно, по мере нашего с вами сближения. — Наверное, я должен был догадаться раньше? — Хибари-сан засунул руки в карманы кожаной куртки и запрокинул голову вверх, всматриваясь в затянутое облаками тёмное небо. Возможно, он рассчитывал увидеть звёзды, но из-за плотных облаков единственное, что он мог увидеть — это угрозу дождя. — Хотя мы мало говорили о наших взаимоотношениях. Мы просто проводили время вместе. — А к чему вы клоните? — К тому, что ты не первый, Савада. Даже в этом остался неудачником, — Хибари-сан посмотрел на Тсунаёши. Из-за отросшей чёлки, вечно закрывающей половину лба и лица в целом, на глаза упала тень, из-за чего Тсунаёши стало немного неуютно, потому что в глазах напротив не было ни грамма веселья. — В каком плане «не первый»? — Я не знаю, как это происходит у обычных людей, но лично мне ты всегда был интересен, ещё до начала нашего общения. Только я никогда не мог понять, почему ты ничего не делаешь со своей жизнью и почему принимаешь всё на свой счёт, почему совсем не борешься с несправедливостью. Меня это бесило. Тсунаёши смотрел куда угодно, но только не на Хибари-сана. Внутри поднималось необъяснимое ему волнение, будто слова Хибари-сана были наделены волшебными свойствами с двумя исходами — сохранить и разрушить. Сильный разброс. Будто от того, что он сейчас говорил, зависела дальнейшая жизнь Тсунаёши. И он молчал, кусал изнутри губы и ждал, ждал, ждал. — Честно, мне было интересно за тобой наблюдать. Было интересно узнать, на какие эмоции ты ещё способен, — Хибари-сан сделал паузу и приблизился на пару шагов к Тсунаёши. — Я не скажу, что мы с тобой похожи, потому что это не так. Но, как выяснилось, мы неплохо друг с другом ладим. И мне становилось всё труднее и труднее сдерживаться рядом с тобой. Тсунаёши слушал как завороженный. Он не мог вспомнить ни одного момента, когда Хибари-сан был таким разговорчивым и откровенным с ним. Стоило Тсунаёши прощупать почву и понять, что ему ничего не будет за многочисленные, порой глупые вопросы, шутки и истории из жизни, как у него открылось второе дыхание — и разговаривал, в основном, он. — Сдерживаться? Что вы имеете в виду? Всё произошло слишком быстро. Ещё один шаг в его сторону, протянутая к локтю ладонь, крепкая хватка — и чужие губы накрыли его собственные. Тсунаёши так и стоял, задержав дыхание и широко раскрыв глаза, в то время как Хибари-сан закрыл их и положил свободную руку Тсунаёши на талию, притягивая ближе к себе. Запах искусственной кожи и слабого одеколона с травянистыми нотами забился в нос, а после — заполнил лёгкие. Когда ступор сошёл на нет, Тсунаёши прикрыл глаза и подался вперёд, неумело отвечая на поцелуй и чувствуя, как Хибари-сан улыбается. Они целовались под фонарями посреди тёмной улицы, где-то вдалеке слышался шум автомобилей, а из соседнего дома доносился плач маленького ребёнка. Тсунаёши с сомнением назвал бы свой первый поцелуй романтичным, но факт того, что его чувства оказались взаимны, закрыл недочёты окружающей их обстановки. Хибари-сан прервал поцелуй первым и прильнул лбом ко лбу Тсунаёши, всматриваясь в его глаза, а Тсунаёши всё никак не мог оторвать смазанного взгляда от блестящих от слюны губ Хибари-сана и думать о том, что они очень мягкие и холодные. Наваждение спало в считанные секунды. Он несмело поднял взгляд. Серые глаза опасно блестели, зрачки заполнили всю радужку, и Тсунаёши точно бы испугался, если бы был вне контекста. Но вместо того, чтобы поспешно отстраниться и сделать вид, что ничего не было, он привстал на цыпочки и снова приникнул к чужим губам. — А скажите честно, когда мы с вами играли в приставку… — Уже тогда хотел тебя поцеловать. Но меня больше заинтересовал грязный носок у тебя в постели. Я ожидал чего-то более провокационного. — Не напоминайте, пожалуйста, мне до сих пор стыдно. В тот вечер они не стали задерживаться на улице, так как температура стремительно приближалась к единичной отметке, и никакие спортивные кофты и кожаные куртки от холода не спасали. Тсунаёши пригласил Хибари-сана зайти, и тот не видел никаких причин, чтобы отказываться. Единственное, о чём Тсунаёши его не предупредил, так это о том, что знакомство с его родственниками могло произойти гораздо раньше, чем тот мог себе представить.
