Actum, ajunt, ne agas (с чем покончено, к тому не возвращайся)

Цвет предательства – красная ночь,

Одиночество – больше не пытка.

Говоришь, что хотел мне помочь?

У тебя есть вторая попытка…

Вкус предательства – пресная соль,

Жажда мести осушит озёра.

Говоришь, тоже чувствуешь боль?

Я не смею тебе стать укором…

Звук предательства – сдавленный крик.

Пули могут однажды вернуться.

Расскажи, что ты вспомнишь в тот миг,

Перед тем, как решишь не проснуться?

(Виктория Теймуразишвили)

Перед глазами Романова, как картинки понеслись события этого правления, этой жизни. Будто ему не несколько сотен лет, а только двадцать, и он просто человек, который теперь может потерять всё. Иронично понимать, что, когда люди говорят «Всё», они часто преуменьшают, но город, который только и делал, что существовал в рамках одной фамилии, знал только одну власть, так не считал. Романов Александр Петрович – столица Российской Империи, город, построенный Петром Великим, оплот и надежда абсолютной монархии. Он позволил… позволил себе, позволил этим людям, позволил всем уничтожить его жизнь. Почему так категорично? Потому что другой жизни он и не видел. Эти тридцать лет правления Николая 2 стали насыщеннее, чем смутное время. Их хотелось забыть, вычеркнуть из памяти, но в темноте перед глазами снова и снова всплывали отчётливые страницы его истории, написанные кровью и безумием. Выстрел…

***

14 (26) мая 1896 года Этот день как начало обратного отсчёта Российской Империи, Романов помнил прекрасно. Скромная, по меркам остальных правителей, коронации Николая 2, после траура по умершему отцу Александру 3. Тогда ещё невозможно было представить, что это будет последняя коронации Романовых, последняя коронация в России. Успенский собор в Москве утопал в свете свечей, которые отражались в позолоте храма. Романов стоял тогда рядом с Московским за тронами для Николая 2 и его супруги Александры Фёдоровны. Их скрывала в тени красные бархатные занавеси. Вся церемония сопровождалась длительными молитвами и речами. Правда после, им даже не дали обмолвиться парой слов, пришлось в срочном порядке заниматься государственными делами. Михаил только и успел коснуться холодных пальцев Северной Пальмиры, прежде чем того увели чиновники. 18 (30) мая 1896 года В этот день Московский выловил Романова в череде его утренних дел, пока тот не уехал из города. Ему было несколько тревожно, и эта тревога не отступала даже в процессе беседы с Сашей. Он не пустил его проверить приготовления, происходящие на Ходынском поле. Как оказалось дальше – это спасло столицу от неизбежного. Саша помнил тот момент, когда Миша неожиданно побледнел в его объятиях и будто бы ослаб на доли секунд. Это вызвало у Романова лёгкий приступ паники, который тут же погасила рука Миши, погладившая его по щеке и родной голос первопрестольной, заверивший, что всё хорошо. Как оказалось, это было совершено не так. Спустя время пришло сообщения о массовой давке на торжестве в честь коронации, которая привела к смертям жителей Москвы и Московской области. Именно поэтому Миша всё утро чувствовал себя не на своём месте. Оба города вместе с императором и императрицей стояли в маленькой домашней часовне на коленях несколько часов, молясь за здравие жителей. После этого на место трагедии уехала только царская семья, а вот Саша и Миша в молчании простояли ещё целый час перед иконами, надеясь на лучшее. 12 (24) марта 1901 года Семья императора вместе с Романовым отправились в Царское село, чтобы открыть шкатулку с предсказанием Павла 1 после его беседы со старцем. Тогда прошло ровно сто лет с момента его правления, и пришёл срок вскрывать вековую тайну. Саша написал тогда Мише в письме, что все, включая его, считают эту поездку увеселительным мероприятием, никак не больше, однако же вечером по возвращению домой слуги увидели, что царская семья и сам Романов были удручены, от их весёлости не осталось и следа, а точнее они находились в задумчивости перед чем-то неизвестным, что может потрясти всех вокруг. Только спустя несколько дней Романов написал строки в своём дневнике, спрятанном даже от глаза Московского, которые запомнил наизусть: «Многое было в этом послании, но более запомнились мне слова, относящиеся к правлению Николая, императора нынешнего. Что святой царь Иову многострадальному подобен, будет иметь разум христов, долготерпение и чистоту голубиную, на венец сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда сын Божий. Война будет! Великая война! Мировая! По воздуху люди, как птицы летать будут, под водою как рыбы плавать, серою зловонной друг друга истреблять начнут. Сменит город столичный имя своё немецкое, да поздно будет. Измена же будет расти и умножаться, безумие власти захватит верх. Накануне победы рухнет трон царский, кровь и слёзы напоят сырую землю. И будет свидетель вечный слеп, сменит он власть свою на темноту красную. Мужик с топором возьмёт в безумии власть и наступит по истине казнь египетская». Тайна ларца Павла 1 будет скрыта и дальше, продолжая считаться легендой, о которой даже города не имеют никакого понятия, однако следующие года начнут наполнятся страхом и неизбежностью происходящего, как будто Россия – поезд, летящий с вершины горы вниз, который невозможно остановить. 8 февраля 1904 года К этому моменту Романов стал всё больше спорить с императором о правилах правления, власти самодержавия. Миша видел, что его возлюбленный менялся, и менялся с ужасной скоростью и последствиями. Он переставал быть тем Сашей, которого знал до этого. Они всё больше выясняли отношения, и Романов тогда совсем не понимал, почему первопрестольная столица соглашается с мнением каких-то выступающих, вместо того чтобы помогать ему поддерживать самодержавие императора. В течение всей войны приказы, что Николая 2, что Александра, что высших руководителей армии становились наперекор друг другу. Становилось сложно понимать, где находится правда, где ложь, что правильно, а что нет. И среди этой суматохи единственным выходом, который выдвинул император и поддержал Миша, и который в штыки воспринял Саша – закончить эту безосновательную войну и заключить мир. Тогда Романов сказал фразу, о которой пожалел в последствии: «Я уже перестал быть тем учеником, которому ты мог указывать. Проваливай в свою столицу.» Московский выполнил и эту просьбу, они даже продолжили общаться спустя какое-то время, но в их отношениях появился лёд, который ещё не скоро смог растаять. 5 сентября 1905 года Заключение Портсмутского мирного договора в США, на котором присутствовал только Московский по личному поручению Романова. Тот уже давно перестал выезжать в дальние поездки, предпочитая переправлять поручения в другие города, контролируя их из столицы. 1905 - … года С этого момента некоторые свои выходки Романов помнил лишь урывками. Да и в принципе он переставал понимать себя, свои действия. Забастовки рабочих по всей стране и массовый протест против самодержавия давались Романову с трудом. Он приказывал подавлять их силой, часто спорил с императором, даже иногда сам выезжал на казни. Александр Петрович отдавал себе отчёт, когда в первый раз брал в руки пистолет и расстреливал предателей, готовых пойти против царя и против власти. Это не становилось обыденностью, но казалось правильным. Потом он мог долго лежать у себя в комнате, вспоминая тяжесть оружия в руке, взгляды ненависти, направленные на него – палача, который отнимет их жизнь. Они называли его иродом и послушником царя, который умрёт и попадёт в ад, не понимая, что перед ними стоял тот, кто уже находился в своём персональном аду. Убийство своих же жителей сильно косили здоровье и психику города. Миша тогда приезжал несколько раз, даже заставал его на месте расстрела, умолял остановиться, пытался образумить того, кто стал ему дорог. Романов отвечал ему всегда одной и той же мыслью, вертевшейся в голове: «Они предатели, которые пошли против власти». Это становилось безумием столицы, которое наблюдал Московский со стороны, не зная, что можно сделать. Любовь этим и страшна, ведь она связывает и людей, и города по рукам и ногам, влияя на разум и позволяя разрывать сердце. А дальше… что дальше? Вроде же было что-то… Витте… Столыпин с его реформами… точно, Столыпинские реформы! Учреждение Государственной думы… 1911 год Тогда Романов осознанно пошёл со Столыпиным в театр. Хоть что-то, оставшееся неизменным с тех самых времён великих императоров 18-х и 19-х веков, и то, что в дальнейшем стало вызывать у него кошмары. Страшные воспоминания, которые приходят постоянно вместе с остальными, не позволяя сделать вдох измученному временем и болью потерь телу. Тогда он услышал лишь выстрел, а потом крики и падение тела, точнее звук падения уже почти мёртвого тела на пол. Саша помнил, как стало очень темно в глазах, и воздуха резко перестало хватать даже на малейший вздох. Тот человек, который минуту назад рассказывал о своих планах, сейчас лежал в луже крови и умирал, умирал за страну, которую пытался поднять с колен. В этот миг в глазах Саши стали рушиться те остатки Империи, которые удалось сохранить именно этому человеку. Тогда он впервые заехал в Москву лично, без охраны, на взмыленной лошади, чтобы обнять Мишу и на минуту закрыться от того, что медленно настигало его, приближая конец. 1914 год Начало Первой Мировой войны. Та самая, которой так бессознательно страшились все города и население Российской Империи. Противостояние Тройственного союза и блока Антанты, которое перечеркнуло существование четырёх империй, правда, тогда этого ещё не знали. Романову вместе с Московским пришлось вспоминать опыт всех прошлых войн, неудачи Крыма и Японской войны, победы и поражения. Вот только теперь началась новая эра ведения боёв, прозванных «окопными». Войска сидели в вырытых каналах, находясь в таких ужасных условиях месяцами. Саша помнил те запахи: крови, разложения и вони от испражнений, которые приносили на себе командующие фронтами. Он видел тех, кто погибал на войне. Он был на фронте. Пустота… Смерть… «Императором Николаем 2 было высочайше объявлено о смене названия города с иностранного Санкт-Петербург на Петроград, как более патриотическое и во избежание каких-либо нежелательных ассоциаций.» Ужасное имя… 1917 год По мере сражений на фронте, в тылу происходили громкие споры о том, как именно должно идти наступление на фронте, какие экономические решения важно принимать в первую очередь, чтобы страна даже на военных рельсах могла развиваться и существовать полноценно. Неожиданным решением для Романова стало перенесение ставки в Могилёв. Тогда Николай 2 даже не поставил столицу в известность, он уехал, оставив всё в городе на императрицу и Сашу, переставая прислушиваться к его словам окончательно. Тогда он написал Мише, что император становиться безумцем, и между ними вспыхнула затяжная ссора, перешедшее в холодное игнорирование оппонента, хотя у обоих уже разрывало сердце от таких отношений. В этот момент всплывает ещё и фигура Распутина, который полностью отворачивает Александру Фёдоровну, супругу императора, от Саши, его перестают воспринимать в семье Романовых как друга, только дети императорской семьи всё ещё иногда приходили к нему, чтобы послушать истории про серебряный и золотой века, про то, как выглядели их прадедушки и прабабушки. Этот бесчестный колдун тогда начинал активно влиять на дела государства через письма императрицы императору, пользуясь своим успехом в помощи цесаревичу Алексею в борьбе с гемофилией. Его убийство вызвало у Романова скрытую радость и ликование, которое продлилось, правда, недолго. «В народе её сейчас февральской революцией называют, да?» Смехотворно… 22 февраля 1917 года Саше тогда сообщили, что Николай 2 поехал из Царского села в Могилёв. Он чувствовал себя неважно, поэтому решил немного развеяться и прогуляться по Зимнему дворцу, пытаясь успокоить взбесившийся разум и неожиданно ушедшее в пляс сердце. Его планы тогда прервало сообщение о всеобщей забастовке… этот клочок бумаги, который прислали ему, как одному из вхожих в дом Романовых, заявлял также и о забастовке среди командующих флота. В эту секунду казалось, что весь мир неожиданно стал против семьи Романовых на троне. Неужели эти триста четыре года канут в лету? Ответьте кто-нибудь, хоть кто-то… Помогите… помогите стране… 2 марта 1917 года В 23:40 Николай 2 подписал отречение от престола и становился, с этого момента, полковником Николаем Романовым. Вековая история императорского дома заканчивалась этой подписью, этой дурацкой подписью на листке бумаги со словами, которые перечеркнули всё. Дубликат этого манифеста Романов держал у себя несколькими часами позднее, буквально падая с ним на колени перед людьми, пришедшими рассказать о последнем указе императора. Московский ещё через пару дней найдёт Романова в одной из дальних комнат Зимнего дворца, стоящего у портрета Петра Великого и преклонившего перед ним голову: «Я не справился, папа…». Тогда он второй раз за свою жизнь назовёт Петра Первого своим отцом. 1917 год При содействии Московского, Саша смог остаться тогда в Петрограде и даже немного занимался под надзором какими-то делами. Хотя сейчас, больше уже напоминая механическую куклу, чем город, который всё ещё остаётся столицей России. Тогда он отпустил свои волосы, дал возможность им вырасти, чтобы скрывать своё лицо от глаз других. Некогда гордо ходивший по этажам Романов, теперь передвигался в тени, радуясь наличию ковров, скрывающих его шаги. С ним перестали разговаривать даже слуги, единственным информатором о том, что происходит за пределами стен стал Миша. Он же и рассказал, что Николая 2 и его семью сначала держали под арестом в Царском селе, а теперь в Тобольске. Остальные же слова про политику пронеслись перед Романовым, как в тумане. Московский всё также пытался вразумить Романова, просил его принять новое время, присмотреться к совершенно другой власти. Вот только Саша никогда не видел другой власти, он родился с фамилией императорской семьи, родился в период её правления и наблюдал за её взлётами и падениями, ему некогда было задумываться о другом мире, в котором не существует монархии. Это и стало ошибкой, за которую пришлось платить. Учредительное собрание… Отказ Михаила Романова от престола, которого следовало ожидать… Временное правительство… Гражданская война… Красные и белые… Сложно… и страшно… Октябрь 1917 года События того Октябрьской революции размываются перед глазами Романова, как калейдоскоп. Они наполнены суматохой, а ещё красным цветом… кроваво-красным… Отчётливо помнится только холостой залп Авроры, который Романов наблюдал из окна Зимнего дворца. Его внутреннее состояние давно приближалось к полному краху, будто заряженная пружина, которая в одно мгновенье решила выпрямиться, вызывая головокружение и тошноту. Саша в тот момент будто стал каждым камушком своего города, по которому бежала толпа, оглашающая начало революции, призывающая начинать войну за свободу и независимость. Буйство ощущений вызывало боль, отдающую во всём теле. Последней каплей для Петрограда стал штурм Зимнего дворца, тогда спасительная темнота затмила разум, чтобы не вспоминать ту боль, которую ему причинили эти захватчики. Романова нашли слуги спустя несколько дней. Он лежал на полу со сломанной рукой и ссадинами. Такие травмы нельзя было объяснить падением, хотя Саша и сам смутно помнил то, что происходило с ним за эти сутки. Он мог сказать только то, что большевики нашли его в одной из комнат и отвели в покои где-то в глубине дворца. Солдаты просто тащили Романова по полу, даже не задумываясь о его состоянии. Похоже именно тогда ему и «посчастливилось» получить перелом. Найти Петроград было приказом Московского, которому пришлось в срочном порядке перестраивать государственные дела, пытаться найти ту силу, которая сможет сохранить государство на плаву. Это было приоритетной задачей первопрестольной, и он не мог поехать за Сашей лично. Но ему удалось убедить власть, чтобы они отконвоировали Романова и семью Николая 2 в Тобольск. 12 марта 1917 года Романова в срочном порядке тогда ещё сутки назад увели из дома императорской семьи, в которой они пребывали, и посадили на поезд. С ним говорили не больше, чем обычно, отказываясь отвечать на вопросы. Саша заподозрил что-то неладное только тогда, когда увидел в окне поезда очертания Москвы. Зачем они сюда прибыли? Его привели в кремль и посадили на какое-то заседания. Комната постепенно наполнялась разными людьми, в которых Александр Петрович стал узнавать Временное Правительство, которое обычно заседало до этого в столице, в Петрограде. – В условиях того кризиса, который переживает сейчас русская революция в данный момент, положение Петрограда как столицы резко изменилось. Ввиду этого съезд постановляет, что впредь до изменения указанных условий столица Российской Социалистической Федеративной Советской Республики временно переносится из Петрограда в Москву, – вещал какой-то мужчина с трибуны. По спине Саши прошлись мурашки, а в комнату в этот момент вошёл Московский. Он принёс документ с подписями членов съезда. На этой бумаге оставалось только одно место, которое предоставлялась Романову. Тогда Петроград с горькой усмешкой оставил свою подпись в углу листа, завершая эти формальности. – Миша, зачем? – Я выбрал свою сторону. Тебе пора так же выбрать свою. Это важная необходимость, которая ведёт к процветанию. Ещё в детстве я тебе говорил, что не надо привязывать к людям… – «Привязанность влечёт к слабости, а люди будут умирать на твоём веку ещё много». Я помню. А ещё я помню слова Петра Великого: «Будь мудрым советников и крепкой опорой для моих наследников. Не дай империи умереть». Так что вы от меня хотите? Империю я уже потерял, оставьте меня хотя бы с наследниками. Прошу, верните меня к царской семье. После этого планы красной армии стали часто разрушаться белогвардейцами, недовольными переносом столицы. Они требовали выдать им Романовых. Тогда, по указы верхушки власти, всю царскую семью отправили в Екатеринбург, в дом особого назначения Ипатьева. Миша поручил заботу о состоянии Саши и оставшихся Романовых Екатеринбургу. С ними теперь, по особому распоряжению, находились врач Евгений Боткин, камердинер Алексей Труп, горничная Анна Демидова, поварёнок Лёня Сиднев и повар Иван Харитонов, а также охранники и сторонние наблюдатели, иногда приходившие для проверки, в том числе и Уралов, который всё также считал Романова своим другом, вот только власть красных, которые полностью управляли городом, для него казалась куда справедливее монархии.

***

– Александр Петрович, вы уже проснулись? Нас зовут на завтрак, вы же знаете, что тут он по расписанию, – за дверью раздался голос княжны Татьяны. Романов встал с кровати, на которой лежал в полусонном бреду, больше напоминающем кошмар. Перед глазами проносились те ужасы, которые пришлось пережить, пока его не отконвоировали сюда. – Спускайся без меня, я иду следом. Есть не хотелось совершенно, однако в доме Ипатьевых все условия содержания Романовых сводились к тюремному заключению. Еду им выдавали строго по расписанию, был ограниченный запас кипятка, который так же выдавали лишь по строгой нужде, сделав исключение для больного цесаревича Алексея. Со стороны стражников к заключённым имелось грубое отношение, Романов нередко замечал, что солдаты с удовольствие сталкиваются с ним, задевая сломанную левую руку, зафиксированную в согнутом положении, которая срасталась уже полгода из-за слабости здоровья Петрограда и ситуации в городе. Прогулки также разрешались лишь с позволения надзирателей, в остальное время смотреть на улицу запрещалось, окна были плотно зашторены, а некоторые даже забиты балками. Скудная еда, которую выдавали порционно, не особо блистала разнообразием. И в таком состоянии они дожили до июля месяца. – Александр Петрович, как ваша рука? – спросил поварёнок Лёня, который помогал царской семье во время приёмов пищи, в особенности Саше. – Спасибо, я в состоянии уже есть сам. Помоги лучше Алексею. Это была частичная правда. Благодаря помощи со стороны врача, Романов перестал чувствовать боль в левой руке и даже стал снимать фиксатор, чтобы разминать затёкшую конечность. Однако теперь его постоянно мучали кошмары, он переставал спать вообще, пугая своим видом по утрам всю семью. – К вам сегодня должен прийти Константин Петрович? – со своего места подала голос княжна Ольга. – Да, он сказал, что присоединиться к нам на дневной прогулке. – Тишина за столом! – в комнату вошёл один из надзирателей, стукнув рукой по косяку двери. – Готовиться всем к дневной прогулке после еды! Его голос прервал и так скудный диалог четы Романовых. Им было не привыкать к такому обращению, тем более что он хотя бы не распускал руки и позволял им гулять каждый день, даже разрешал играть на улице под весенним солнцем, будто бы и не существовала никогда никакого заточения, иллюзия свободной жизни, которой изредка могла наслаждаться бывшая императорская семья. Николай и его супруга даже чувствовали в такие моменты особую радость, потому что больше не несли бремя всей страны на своих плечах. Только Саша понимал глубоко внутри, что всё больше падает в непроглядную тьму, теряя вообще смысл своего рождения, будто мир рассыпался перед ним, как песчаный замок, построенный им однажды вместе с Москвой на берегах Санкт-Петербурга рядом с Петропавловской крепостью. На улицу все вышли спустя два часа после завтрака и сборов. Только- только наступил июль, но солнце уже хорошо прогревало землю и воздух, даря ложное ощущение безмятежности. Девушки собирались на небольшой полянке перед домом и плели венки из полевых цветов, растущих во дворе дома: лютики, колокольчики, васильки. Эти венки потом носил на себе Николай Александрович и Александра Фёдоровна, часто красивый венок, сплетённый девушками, доставался и Александру Петровичу. В таком виде, с венком на голове, его сегодня и обнаружил Екатеринбург, пришедший для беседы с давним другом, чтобы рассказать новости, может передать послание Москвы или же просто поговорить, хотя последнее время они всё чаще молчали, чтобы не предаваться спорам. Костя не хотел видеть Сашу в таком состоянии и постоянно просил его принять красных, тогда бы они его отпустили обратно в Петроград, в его город. – Ты сегодня снова не спал? – тень закрыла Романову обзор, и тот прищурился, чтобы увидеть пришедшего. – Здравствуйте, Константин, – его вопрос Романов проигнорировал, соблюдая приличия и здороваясь с пришедшим. – Здравствуйте, Александр Петрович. Вы ответите на мой вопрос? – Не горю желанием. У меня нет причин объяснять вам что-то, как и у вас нет причин спрашивать меня о таком. Что происходит в стране? – Мне докладывают о продвижении белых к Екатеринбургу, идёт война за власть. Многие требуют показать императорскую семью миру, чтобы успокоить гражданских. Стоит вопрос о вашем переезде и усилении охраны. – А… – Михаил Юрьевич передавал вам только пожелания скорейшего выздоровления, надеялся на ближайшую встречу и просил принять решение о выборе стороны. Он не хотел этих смертей, но так вынуждает ситуация, за что он нижайше просит прощения. – Понятно, – на этих словах Романов опустил голову, пытаясь принять такой ответ от столь любимого и столь ненавистного им человека, хотя и давно готовился к такому. – Саш… – Нет. – Петроград перебил уральский голос своей короткой репликой, не терпящей возражений. – Я ношу фамилию императорской семьи, я бывшая столица Российской Империи, которая исчезла с лица земли. Это мой крест, который я продолжу нести. – Но монархия не идеальна, почему ты не хочешь меня понять? Почему не хочешь понять своего Москву? – Потому что я… я был рождён таким. И Миша больше не мой. Он это отлично дал понять, – Романов остановил Уралова, только открывшего рот, поднятой рукой. – Давай прекратим этот диалог. Я устал. Так они заканчивали свои разговоры изо дня в день. Оба видели в своих словах правоту, только Уралов смотрел на мир за стеной свободным взглядом, а Романов просто верил в свои убеждения до самого конца. Не такой конец они оба хотели для своей дружбы, не такой. Смех Алексея привёл Романова в чувство. Оказывается Костя уже давно его покинул, а он всё так же сидел на скамейке, смастерённой Николаем, перед небольшой лужайкой, на которой сейчас цесаревича пытался догнать поварёнок Лёня. Они бегали между фигурами царской семьи, которые с улыбкой смотрели на забаву младших. На какой-то момент даже Романов улыбнулся этой картине, будто разрешая себе забыться в этом моменте. Такие забавы стали не чужды семье Романовых, так как на улицу их стали выпускать на порядок чаще. Саша даже смог примириться с бывшим императором, они часто вели короткие диалоги, сидя на крыльце или на скамейке, наблюдая за играми старших дочерей и Алексея с собаками: бульдогом французской породы Ортино, кинг-чарльз-спаниелем Джимми и кокер-спаниелем Джоем. Джой – верный пёс и друг цесаревича Алексея часто ложился у ног Александра, а тот любил гладить эту собаку. Как-то уже в десятых числах июля между Александром Петровичем и Николаем Александровичем произошёл диалог, который после ещё часто звучал у Саши в кошмарах, как фоновый звон, не дающий покоя. Одна из дочерей императора даже записала ответ своего отца в дневнике. – Вы бы хотели отомстить предателям? Чтобы отомстили за вас? – Романов смотрел на закатное солнце, спрашивая сидящего рядом императора. Остальная семья, сидящая рядом так же прислушалась к ответу императора. – Я бы хотел передать всем тем, кто остался мне предан, чтобы они не мстили за меня, так как я всех простил и за всех молился, а ещё чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет ещё сильнее, но не зло победит зло, а только любовь, – с этими словами бывший император потрепал пришедшего к нему Алексея по голове и улыбнулся жене и старшим дочкам. Романов промолчал на такие слова, про себя пытаясь понять смысл любви. Он считал, что знает это чувство, но сейчас Петроград не понимал, что больше у него внутри: ненависти или любви. Можно ли любить и одновременно с этим ненавидеть человека, который одним упоминанием заставляет обострившиеся нервы натягиваться до предела? В течение следующей недели Уралов стал навещать их всё реже, но каждая такая встреча несла за собой большие беды, в том числе и ссоры, которые стали пресекать надзиратели, возвращая пленников к порядку. Но новости Екатеринбург всё же сообщал, и они были различны, вплоть до желания многих красных убить Романовых, так как белая армия наступает сюда. В какой-то момент Саша даже решил, что скоро увидит Московского, но это оказалось не так. Тогда он ещё не знал, что сможет увидеть Москву очень нескоро и совершенно в ином обличье. Утром 16 июля неожиданно на завтрак подали ещё и яйца, сваренные вкрутую, два из которых достались цесаревичу Алексею. . После этого семья занялась привычными делами. Княжна Ольга и матушка-императрица Александра Фёдоровна находились в своих комнатах, перебирая свой немногочисленный багаж и вшивая в одежды украшения, так как верили в слова Кости, что их скоро могут перевезти в Москву, а может быть и в Крым . В это же время в саду Ипатьевского дома цесаревич Алексей в сопровождении своего отца и остальных сестёр гулял и играл в траве, радуясь летнему солнцу. Романов облюбовал свою любимую скамейку, на которой даже смог немного вздремнуть. Он всё больше ослабевал из-за кошмаров и политической ситуации, были даже такие моменты, что он даже не мог нормально ходить и приходилось опираться на стены, пользуясь помощью императорской семьи и прислуги. К 8 часам вечера семья со своей свитой собрались за ужином, Саша пришёл туда в сопровождении врача и выглядел совсем уставшим. Он быстро принял пищу и удалился в свою комнату, чтобы не мешать остальной семье наслаждаться вечером и играть в безик . Со второго этажа он слышал весёлый смех старших дочерей и мягкий говор императора, когда тот говорил со своей супругой. Неожиданно для себя Александр Петрович даже смог провалиться в какое-то забытье, прислушиваясь к шуму внизу, позволившее хоть немного восстановить силы. Неизвестно сколько прошло времени во тьме, но Саша почувствовал, как его кто-то настойчиво будил. Перед глазами сначала всё расплывалось, будто дымка сна не хотела отпускать город, но потом изображение обрело чёткость и Романов узнала врача царской семьи Боткина. – Александр Петрович, нас позвали вниз, всю чету позвали. Говорят, беда какая-то приключилася, просят собраться в подвале и взять вещи, если на то есть необходимость. – Сейчас же почти два часа ночи, – Романов посмотрел на часы и встал с кровати, быстро одеваясь и спускаясь следом за врачом. Всю семью повели вниз в подвал, не давая каких-то чётких объяснений. Их просто подталкивали вперёд и говорили, что наверху небезопасно и надо переждать какую-то угрозу. Кто-то из солдат сказал, что скоро они покинут это место. Но кто они? Все или только солдаты? . Можно ли было говорить о свободе или же сейчас их повезут на казнь в Москву? Вокруг было одновременно и очень тихо и очень шумно. Всю императорскую семью завели в небольшую комнату, которая полностью пустовала. Романов видел, что Алексей, видимо ещё с вечера, чувствовал себя не очень хорошо, поэтому его нёс Николай на руках. – Здесь даже стульев нет, – императрица немного удивилась и попросила принести их сверху, чтобы была возможность усадить хотя бы сына. – Давайте я помо… – Саша попытался подойти к императорской чете. – По указу сверху, вы, Александр Петрович, должны находиться в стороне, – его остановил какой-то чекист, в котором Саша узнал их главного наблюдателя Якова Юровского. Он даже не дал подойти, просто указал рукой на Петроград, и его тут же схватили двое, удерживая рядом с проходом и не давая пошевелиться. – Что происходит? – Романов попытался возмутиться. – И молчать! – после этого, солдат обернулся обратно, начиная объяснять ситуацию. – За границей бытует мнение, что вы, Николай Александрович, и ваша семья расстреляны. Но это не так. Мы вас сейчас просто сфотографируем. – Юровский улыбнулся. В этот момент принесли два стула. На один села сама Александра Фёдоровна, на другой посадили Алексея. Старшие девушки вместе с прислугой выстроились вдоль стены, следуя указам солдат. Николая попросили встать ближе к этому чекисту, чтобы он был центром фотографии. В это время в комнату зашло ещё несколько человек. Саша наблюдал за всем этим с какой-то болью в глазах, ему казалось, что всё происходит очень медленно, будто во сне. Что они вообще от них хотят? – Решением Исполкома УралСовета, – Яков Юровский достал из внутреннего кармана пиджака бумагу и стал зачитывать. – Вы, Николай Александрович, и ваша семья сейчас будете расстреляны. Его спокойный тон ввёл бы в прострацию кого угодно, особенно, когда тебе в лицо с такой манерностью зачитывают смертный приговор. Саша почувствовал себя не в своей тарелке, в ушах раздался звон, перекрывающийся всё остальное. – Что? Что вы сказали? Повторите… – Николай попытался выяснить ситуацию, но тут раздалась череда выстрелов. На глазах у Романова, будто в замедленной съёмке, несколько пуль попало в Николая и тот упал на пол, больше не шевелясь. Некоторое время шла беспорядочная стрельба, в процессе которой часть пуль рикошетила и задевала команду стрелков. Всё это время Саша смотрел на то, как умирает один за другим его семья, как умирает страна, созданная когда-то первым Романовым. Он попытался вырваться из рук солдат, удерживающих его, но те скрутили ему руки, не давая сделать и шагу. Александр Петрович упал на колени и закричал, вторя последним крикам императорской семьи и прислуге, не сдерживая слёз, катившихся из глаз. После первого залпа оказалось, что цесаревич Алексей, дочери царя, горничная Демидова и доктор Боткин подают признаки жизни. На глазах Петрограда закричала великая княжна Анастасия, которой тут же выстрелили в горло, поднялась на ноги горничная Демидова, её тоже добили следующей пулей в сердце, длительное время оставался жив цесаревич Алексей, в него Яков Юровский выпустил сразу три пули. Ещё шевелившиеся в агонии смерти тела закололи штуками винтовок, протыкая насквозь, оставляя в полу грубые дыры, заполняющиеся кровью. Романов смотрел на всё это, сидя на коленях. Он пытался сделать вдох, но у него не получилось. Вроде как в тот момент по лбу скатилось несколько капель крови, попавших на него во время расстрела. После его куда-то повели, но он перестал соображать. В глазах стояла эта жуткая картинка, будто кто-то поставил на перемотку лишь один фрагмент и заставлял Романова смотреть его постоянно, заставляя Петроград тонуть в собственном аду, превратившимся в реальность. На улице он услышал какие-то крики, лай собак. Какой-то человек выстрелил в любимого бульдога княжны Анастасии – Ортино. Следом на улицу вытащили маленького спаниеля Джимми, лающего на людей. Его сначала пнули, чтобы он затих, а потом так же застрелили, как и бульдога. Романов больше не мог видеть этот ужас. Ему становилось тошно от запаха крови, от людей вокруг, он чувствовал, что ещё пара мгновений в сознании, и он сам разорвётся на части этим ночным воздухом, наполненным горечью потери. Он взглянул на луну, вышедшую на небо, и тихо прошептал «Une personne ne comprend la valeur de quelque chose qu'après l'avoir perdue.» . После этого Саша потерял сознание.

***

Романов очнулся на чём-то мягком, напоминающим матрас. Сначала ему даже захотелось поверить, что вся ситуация ночью это лишь сон, плод его больного воображения, расшатанного пребывания в доме Ипатьевых, тем более вокруг было настолько темно. Романов попытался проморгаться, чтобы обрести хоть какие-то очертания перед глазами, потом он помахал перед собой рукой, но лишь почувствовал колыхание воздуха у носа. В дверь кто-то вошёл, он понял это по отчётливо звуку открывания двери. — Саша! — такой родной голос Московского казался былью. — Саша, это я. Ты... ты меня видишь? Романов с горькой усмешкой покачал головой, смотря куда-то в сторону, надеясь, что на Мишу. Он больше ничего и никого не видел. Вот и судьба потребовала плату за эгоистичность с его стороны, когда он надеялся сохранить осколки прошлого в настоящем. Московский осторожно подсел к Саше, пытаясь взять его руки в свои, но тот только отстранился. — Михаил Юрьевич, соблюдайте субординацию. У вас ведь дел невпроворот, новая власть должно быть уже обыскалась. — Саша, я всё объясню... — Ты добился своего. У меня нет теперь выбора, потому что другой стороны больше нет, — в голосе Романова не чувствовалось никаких эмоций, он только сжал одеяло сильнее, смотря куда-то в сторону своими замутнёнными серыми глазами. — Оставь меня в покое, Москва. А лучше... отправь меня в Петроград. — Александр Петрович, вы не можете! — в голосе Московского появилась нотка жёсткости. — Петроград до сих пор считается "колыбелью революцию". Оставайтесь в столице, пока ситуация не нормализуется. Я пришлю вам доктора и помощников. Саша никак не прокомментировал это выступление, однако на слове "столица" у него сжалось сердце. Ведь теперь Петроград просто город, в котором просто остается призрак имперской эпохи. Он больше не столица Российской империи... он... а кто он?

***

В марте 1920 Романов наконец вернулся в Петроград . Ему пришлось заново учиться ходить, опираясь на стены, вспоминать предметы по тактильным ощущениям, запоминать людей по голосам и многое другое. Зрение за эти два года ему не восстановить. Серые глаза, в которых Миша раньше видел шторм, сейчас были прикрыты белой пеленой. Для выходов в люди, чтобы не пугать толпу, и для удобства самого Романова, Московский вручил Саше черную ленту, которой тот прикрывал глаза, если находился не один в комнате. Скрип половиц в его новой квартире известил о приходе какого-то человека, только вот сам Петроград никого не ждал. — Александр Петрович, это я.… — голос, такой знакомый, звучал как приговор, который возвращал Романова обратно в 1917 год. — Екатеринбург? Константин, это вы? Петроград повернулся к вошедшему всем телом. Он почувствовал внимание гостя на своих глазах. Они были всё также покрыты белой дымкой, будто туманом за окном. Спохватившись, Саша тут же повязал на глаза чёрную повязку, которую держал в руках, сделав это так быстро, как смог бы человек, ещё не привыкший к своей слепоте. Гость застал его врасплох. Уралов также был в полнейшем шоке, или можно даже сказать в ужасе, от увиденного. Бледный Петроград стоял в своей квартире абсолютно слепой. Это было ударом, к которому Костя не мог подготовиться. Он хотел поговорить в Романовым, внести ясность в происходящее, возможно утешить человека, потерявшего семью, но состояние Александра привело Уралова к совершенно иному диалогу. — Александр Петрович, я.… вы... я хочу попросить прощения... —Прощения? — Романов остановил этот поток бессвязных слов. — Тебе ведь это нравится? Думаю, тебе отрадно смотреть на меня в таком виде, как и Москве, как я потерял всё. Я принял вашу сторону и больше ничего не имею против советской власти. Российская империя канула в лету, и я тоже. Что же вы ещё от меня хотите? Уйдите, Константин... нам не о чем с вами говорить.       

Знаете, что самое страшное?

Самое страшное – не успеть…

Не успеть сказать, как дорог тебе человек,

не успеть протянуть руку.

Просто не успеть стать чем-то большим,

сделать что-то важное.

Не успеть, потому что,

если что-то слишком поздно – это навсегда!