Бессмертный

Как же неудобно писать, когда не видишь текста. Но я уверен в своих рефлексах, писать мне приходилось множество раз, километры бумаги были запачканы историями и мыслями, стихами и прозой, но этот раз будет последним. Возможно я наконец нашёл способ. Меня зовут Александр, родился в Кирилловском уезде Новгородской губернии. Семья простых помещиков, никогда мы богатыми не были, что есть на то и живём. Отец был чиновник, губернский секретарь, матушка всё по дому бегала, вроде и могла себе позволить поменьше работать, а всё экономила. А экономить было надо. Отец был заядлый картёжник, играл он хорошо, но даже так умудрялся себя переоценивать. Так что сказав, что мы никогда не были богаты я слукавил. Мы были богаты иногда. И не долго. Проигрывалось всё, недвижимость, лошади, фамильные ценности, если бы не былая офицерская честь и меня бы проиграли. Но я был мал и меня в такие подробности никто не погружал. Это сделало азартным и меня, я радовался выигрышам, они означали что ближайшие дни, а может и недели мы будем жить в достатке. Не было предела искренней детской радости, когда в очередной раз вернувшись отец доставал подарки, тратил он так же как проигрывал, всё и сразу. А я в то время подрастал и вот из восторженного сладостями ребёнка уже стал человеком которому необходимо было получать образование. Для этого меня отправили в Петербург, столицу, за лучшей жизнью и образованием. Первый год обучения оплатить удалось, но уверенности что так будет всегда не было. Тогда играть начал и я. Конечно же, я видел, как играли у нас дома, видел, как играл отец, но я был в ещё более выигрышном положении, мне было нечего терять. У меня не было долгов, семьи или хоть каких-то обязательств, немного денег на пропитание, одежда и колода карт. Это было начало. Свою первую игру на деньги я буду помнить даже когда забуду своё имя. Ночь, четверо подвыпивших студентов ещё даже не думающих о наступающей службе. Стол освещённый настолько слабо что даже самый неосмотрительный игрок никогда бы не засветил карт соседу. Первый кон. Я никогда не видел карт хуже, заявляю мизер, никто не горел желанием разыграть много, я же старался выглядеть как неуверенный новичок. Мой блеф сработал, после я увидел лишь 2 ухмыляющихся лица, пасующие в надежде на лёгкий выигрыш. Открытие прикупа не стало особой проблемой, иметь на руках сразу 4 семёрки и взять хоть что-то надо быть знатным дураком. Ухмылки с лиц сползли. Спустя множество весьма успешных игр я вижу свою руку, напрочь красная, как и лица, не перестающих пить со игроков. Я решаю схитрить. Темнота, алкоголь, всё это дало свои плоды. Никто не заметил, что из 10 взяток козырем что я забрал от силы половина была взята правильной мастью. На горизонте появилось солнце. Я стал в 4 раза богаче. Конечно, больше со мной эти ребята играть не хотели, обвиняли в шулерстве, пытались припомнить где я всё же схитрил, как же удалось мне обобрать их как липку и на какие шиши им ехать домой. В тот вечер я понял отца, но также поставил окончательный крест на своей жизни. Не думайте, что я гений или любимец фортуны, я проиграл эти деньги, я проигрывал так же как проигрывал отец, стал тем, кем обещал не быть, но я уже умел жить в условиях финансовых качелей, когда деньги были я играл в лучших игорных домах столицы, а когда не было играл с другими студентами чтобы снова туда вернуться. Так я и закончил обучение. После я поступил на службу. Серый и туманный Петербург сменился солнечными горами Кавказа, а шум гуляк за окном звуками смерти и пушечных выстрелов. Неизменным оставалось только то что тёплыми ночами я продолжал играть. Но нет, я устал говорить об одном и том же, давайте перейдём к тому событию которое всё изменило. В 1854 году, в возрасте 31 года я умер. Первый раз. Этот опыт не похож ни на что другое, пуля, проникающая в голову даже не успевает стать болезненной, короткий, в малую долю секунды испуг, за ним следует последний вздох, а дальше падение. Но что было после? Я открыл глаза, вокруг была сплошная темнота, мне понадобилось несколько минут прежде чем я смог зацепиться взглядом за человека стоящего передо мной. Если позволите назвать это человеком. Это был скорее силуэт, что-то среднее между тенью и человеком с головы до пят выкрашенным чёрной краской. Я был в отчаянии. Если здесь мне предстоит провести ближайшую вечность, то я не согласен. Я начал кричать на того, кто стоял передо мной, вся брань что я на тот момент знал была высказана в сторону этого существа, но вдруг меня осенило. «Если ты пришёл забрать меня, то я хочу отыграться. Ставлю всю свою роту. И… и мать.». Я проговорил это спокойно, будто снова сижу за столом в игорном доме зная, что уйду только когда стану богаче чем все остальные. Или, когда стану беднее чем просящий милостыни у входа. Мне ничего не ответили. Лишь моргнув я уже сидел за солом, а во тьме вместо пустой тени проглядывалось лицо того пройдохи что вечно заглядывал мне в карты в ту самую ночь, когда я начал свою «карьеру». Не знаю сколько длилась эта партия, от 10 минут до пары лет, я плохо помню, что происходило, но когда я встал посреди поля и отряхнулся наверняка мне было известно только одно – я выиграл. Ошарашенный я вернулся в лагерь, молча оглядывая лица солдат и офицеров я видел лишь широко открытые глаза и рты, никто не рисковал обратиться ко мне. Я уснул. По утру мне могло показаться это просто дурным сном, если бы все вокруг не выглядели так будто гримасы удивления не сползали с их лица со вчерашнего вечера. Но некоторые уже решались спросить, где я пропадал целый день и как же так случилось что после пулевого ранения в голову что видели некоторые из них Александр Григорьевич стоит перед ними, в весьма, на тот момент, добром здравии. Отмахиваясь от них наспех сочинёнными историями о том, что меня с кем-то перепутали, а я лишь потерял сознание и пришёл в себя только под вечер я так ни с кем и не поговорил, а тем более не сыграл. Я вообще больше не играл. Но суть того что случилось со мной в тот злосчастный день я понял значительно позже, получив другое, уже не смертельное ранение. Мне прострелили колено. Казалось, всё, я больше никогда не смогу ходить, но ничего кроме адской боли не мешало мне двигаться как раньше. Конечно, без большей части колена моя походка стала явно хромой, но это не мешало мне по мере возможностей контролировать сгибание ноги, если закрыть глаза на то что я готов был уже по настоящему умереть от каждой секунды своего существования в целом я не испытывал проблем с тем чтобы дойти до наших. Я решил это не афишировать, по общим правилам меня ждало только одно, ампутация. Надо ли мне рассказывать насколько это не приятный процесс? Я выпил. Выпил, но мне не дали столько чтобы потерять сознание и забыть это. Я даже не думаю, что так могу. Жгут каменной хваткой сжал бедро, ноющая боль раздражала, но она никак не смогла сравниться с болью которую я уже испытывал. А позже появился уже третий источник. Я сразу забыл о некомфортном жгуте и раздробленном суставе, пила вгрызлась ногу разрезая плоть чуть выше колена, а после дело дошло до кости. Быстро справляясь с мягкими тканями инструмент очень долго не мог взять бедренную кость, он шкрябал её издавая мерзкий стрекочущий звук. Этот ад продолжался около 10 минут. Так я потерял первую конечность. Больше мне не нравится по вечерам слушать сверчков. К сожалению, на этом ничего не закончилось, я не перестал её чувствовать. Я до сих пор не перестал. Пока я должен был восстанавливаться всё что занимало мои мысли – это черви, пожирающие мою уже отделённую ногу бесхозно лежащую в братской могиле. Позже я привык. Скорее смирился. А они были там ещё долго. Мне повезло тогда не получить гангрену, не думаю, что с такими резкими переменами я бы смог справиться, всё должно наступать постепенно, даже самые страшные вещи. Для этого солдат учат не бояться выстрелов, для этого моряков специально топят в контролируемых условиях, для этого маленькие студентки-медики ходят на вскрытия. Чтобы привыкнуть. Для этого же меня оградили от гниения на первые 170 лет. А, кстати, наверное я забыл уточнить, я пишу эту историю не просто так, не в страстном порыве самокопания, хоть в этом и есть доля правды, но в первую очередь к юбилею. Завтра мне исполняется 200 лет. Я единственный, если так ещё можно выражаться, человек среди всех, о ком я читал за эти долгие годы, кто сможет документально подтвердить такой юбилей. Вообще, если я правильно помню, первый такой день рождения я отпраздновал ещё при Сталине. Но стоит продолжить рассказ. И так, на дворе были годы ещё беззаботные, я в качестве ветерана имея не плохие деньги даже попытался снова вернуться к играм, но стоило мне ещё раз взять в руки карты со мной случился такой сильный приступ страха, который я не испытывал ни до, не после и с этой идеей пришлось завязать. У меня были деньги, но более того, у меня не было потребностей, да, я испытывал жуткий дискомфорт, но как я уже сказал, привыкнуть можно ко всему. Пил я раз в пару дней, ел и того реже, все деньги что у меня остались я тратил на книги. Сначала по медицине, но быстро понял её бессилие в вопросах бессмертия. Дальше меня заинтересовала философия, может философы что-то знают, но каждый из них делал одну и ту же ошибку. Бессмертный для них был всемогущ, человеком со стальной кожей и бесконечной молодостью чьей единственной проблемой стала тысячелетняя скука и редкая необходимость махинаций с документами из-за подозрительно молодой внешности для глубокого старика. Толи бред, толи правда я первый до такого догадался. После медицины и философии у меня оставался тот вариант после обращения к которому каждый становился безумным старцем, про которого городские детишки слагали легенды о том, что он, этих самых детишек, ворует и ест. Вариант, за который, при особом усердии, легко можно было оказаться в тюрьме или смирительной рубашке. Книжки про чёрную магию и своеобразные верования. Но и они, в большинстве своём, были лишь макулатурой. Богатеи из высшего света любили разные «магические» ритуалы с вызовом чертов и духов умерших. Но у меня было слишком много времени чтобы не усердствовать. За долгие годы я зарос и исхудал, а идя по улице с клюкой на единственной ноге выглядел как нищий. Но в припрыжку я добирался до тех самый безумцев которые были мне нужны, тех, кто знал, что происходит, людей которые верили мне без лишних доказательств, тех кому, и я теперь верил. Колдунов, ведьм, ведунов и культистов, людей которых никогда не воспринимал в серьёз, но отныне в них нуждался. Они давали мне книги, а я их читал. Они молились тем, о ком вы ещё не знаете, а я слушал. Они приносили в жертву животных ради своих целей, а я точил ножи. Я снова стал тем, кем не хотел быть в юношестве, но и в этот раз считал свой выбор осознанным. Мы жили беззаботно, кто-то конечно умирал, даже в первые годы, но были и те, кто знал, как жить дольше. Правда подтвердить они этого не смогут, всё равно не дожили. Но тогда мы об этом не думали. Первое время я ходил к этим людям почти каждый день, потом иногда начал оставаться на несколько дней, но в итоге исследование моей судьбы привлекло достаточное количество людей чтобы мы смогли позволить себе недвижимость. Ветхий домик за чертой города стал местом моего обитания на долгие годы. За это время мне удалось узнать невероятно много. В этих кругах, как и во всех остальных, тема смерти всегда стояла выше всех других, даже зная, что происходило со мной никого не пугала такая судьба, каждый хотел найти свой секрет бессмертия. Некоторые даже пытались повторить мой путь, но, судя по тому, что никто так и не вернулся, способ не был надёжным. Кто-то же искал спасения в служении высшим силам. Но не тем, к которым мы привыкли. Больше всего нашего внимания привлекали книги написанные на языках что никто из нас не мог опознать. Мы читали их в слух по тем правилам что нам были известны из самых разных латинских языков, пытались искать закономерности, заново изобретали криптографию. Каждый день этих мучений не давал никакого сдвига, стоило нам только поверить, что мы поняли текст нас спускала на землю снова выходящая тарабарщина. Эти книги даже начали захватывать мои сны. Мне снилось будто я читаю их, читаю так же просто как на русском, всё понимаю, обсуждаю это с другими, но стоило мне проснуться я не помнил не строчки, лишь помнил неописуемые образы что так же участвовали в наших обсуждениях. Но не текст. Я бился над этими книгами днями и ночами, мне ничем не грозило отсутствие сна, но длительное бодрствование не приводило ни к чему хорошему. Но один раз я запомнил чуть больше. Это было то к чему я стремился. Я понял, как читать этот текст. Звуки, используемые для этого были не похожи ни на что ранее мной слышимое, а навыки их чтения пришлось развивать многие годы. Да, я так и не понял, что я говорю, но был уверен, что делаю это правильно. Жаль, что на этом прогресс прекратился. Но не только со мной случались озарения, все мы положили на это жизнь и каждый имел право узнать информацию, ломающую его до конца. Не все это выдержали. Не все выдержали и присутствия безумца, мнящего себя бессмертным, но недельной жажды им хватало чтобы тронуться умом ещё больше осознав, что это правда. За годы, проведённые в доме там не было никого психически здорового. А если кто и появлялся, то его ломало быстрее всех, прознающие о нас ребята с мистическим складом ума могли уже через неделю повесится на чердаке. Их было жалко. И мы читали эти книжки долго, аскетичный образ жизни и некоторые особые практики позволяли моим друзьям жить сильно дольше обычных горожан, сколько жизней бродячих животных было на это положено я считать не хочу, их тоже в некоторой степени жалко. Но главное, что нас не слишком волновал вопрос скорой кончины. Но старость наступала на пятки. Честно, я не знаю, когда погибли мои родители и в целом как жили в период моего затворничества, я вообще много чего не заметил будучи полностью погружённым в книги. За расшифровками, изучениями древних верований, жертвоприношениями и попытками добыть бессмертие менее опасным образом шли годы, десятилетия. Там я пропускал смерти и рождение государей, там я пропускал войны, там бы пропустил и революцию. При царе мы никому не мешали, может наша работа по отлову бездомных животных даже была полезна. К тому времени я стал уже глубоким стариком, а чтение в полумраке всё больше отражалось на моём зрении. Но в один день всё изменилось. Красные начали перераспределение жилья, но мне об этом сообщить не удосужились, по этому когда они ворвались в дом и начали спрашивать кто есть кто я без зазрений совести ответил что являюсь наследным помещиком и офицером. За это я получил пулю в лоб. Эти ощущения мне были уже знакомы, я даже по привычке, упал, но не случилось самого главного, я не умер. Естественно, показывать этого я не стал и мирно лёг на пол пока они не ушли. Я посмотрел в пыльное зеркало которое они не решились тащить в виду малой численности. Да. У меня во лбу пулевое отверстие. И это будет трудно объяснить. Остальных забрали за мракобесие или тоже убили на месте. Книги сожгли. Сожгли бы и меня, но я всё же успел улизнуть. Тогда я умер во второй раз. Отныне мне не было дороги к людям, я неприкаянный Агасфер обречённый скитаться из века в век по земле не зная дома и людей. Отшельник. И нет, здесь я ни в коем случае не преувеличиваю, скорее всего нашедший этот текст уже преисполнен скепсисом, но представь на секундочку одноногого старика с пулевым отверстием во лбу и расколотым затылком что пытается с тобой поговорить. Думаю, это знатно повредит твой рассудок если этот же человек лишающий себя воды даже без ранения заставлял слабых духом кончать с жизнью. Третий раз я стал тем, кем быть не хотел, но только потому что не верил в это. Мне пришлось бежать, бежать далеко оставляя за собой лишь тень. И мне пришлось скитаться долгие годы, я имел лишь одну ногу и смирение с болью, это помогло мне пройти всю страну вдоль и поперёк. Теперь я не игнорировал события, я был их скрытным наблюдателем. Был на северах и видел заключённых Колымы, был на юге и видел, как туда сгружали целые колхозы, ходил по панически настроенной Москве без единого мужчины младше 50 лет и по застроенному заводами Новосибирску. Но всё это время в голове у меня было одно. За годы постоянного изучения я знал эти таинственные книги наизусть. Я знал каждый излом страницы, каждое пятнышко и каждую закорючку. Я блуждал с палкой вместо ноги как пират и бормотал себе под нос строки на неизвестном, но уже почти родном мне языке. Своё первое столетие я встретил в лесу, я даже не совсем понимал где, знал только, что в лесу и что там было холодно. Иногда я встречал людей, да я был слабо похож на человека, но далеко не невидимым, подслушивал потом даже легенды про духов и леших в лесах. Ну и про воровство детей конечно, эта байка была со мной всегда. Сложно точно сказать, но может какая-то из страшилок детства ваших старших родственников и про меня, чёрт его знает. Если первую мировую я пропустил полностью, то вторая происходила буквально вокруг меня, я провёл не мало времени не далеко от мест стычек, я видел, как жгли деревни и видел, как стреляли в людей. И в моменты наблюдения за полем боя меня сжирала зависть. Эти люди умирали. Умирали миллионами, каждый из них отдал свою жизнь за идею, но всё равно умирал со страхом в глазах. А я лишь хотел оказаться на их месте. Конечно, несколько раз мне даже досталось, но я уже не хочу концентрировать на этом внимание, было немногим меньше ста лет как я умер первый раз, боль от пулевых ранений уже не вызывала ни особых эмоций, не страха, ничего. Я десятки лет скитался по северам не надев даже шерстяной рубахи, боль уже была не просто моим спутником, а чем-то столь же обыденным как дыхание, стоит обратить на это внимание и это напрягает, но обычно это просто есть. Победу я встречал в Берлине. В тот день в библиотеки никто не ходил. Меня не смущало то что я не знал немецкого, у меня было достаточно времени чтобы разобраться, я взял баул таких страшных размеров что лишь слегка отклонившись назад мог полностью снять с ног напряжение. Но человеческое тело невероятно выносливое и сильное если тебе не больно. Все эти книги я понёс обратно, по пути я читал их, но не выкидывал, первое время было трудно, но перечитывая их раз за разом через несколько лет я разобрался что там написано. Оказалось, немцы относятся к смерти иначе чем те мнения что были мне знакомы. Они тоже считали её благостью, не грустной обязанностью, а правом каждого человека которое нельзя отнимать. Жаль большая часть литературы оказалась продуктом побеждённого режима и лишь забивала мне голову информацией о том какая форма черепа делает одного человека лучше, чем другой. Но, я не мог скитаться вечно, моё тело с каждым днём иссыхало, за сотней лет пошли и большие сроки, я двигался так же как в юном возрасте, не терял ясность своего ума, но упорно терял зрение. 50 лет чтения в полумраке сделали своё дело, я видел уже не дальше вытянутой руки, а те газеты что попадались мне по случаю в каком-то из городов часто становились поводами лишь поглядеть на картинки. Надо было искать последнее пристанище. Политика государства к тому моменту снова дала резкий поворот и брошенных деревень было достаточно чтобы я имел выбор. В одну из них я и поселился. Там я сел делать то что должен был начать делать гораздо раньше, благо старость не ослабила мою память. Я переписывал книги по памяти. Сначала я писал чернилами. Потом кровью. Сначала на бумаге. Потом на коре деревьев. Сначала я видел, что я пишу. Теперь нет. Лишь однажды это сыграло со мной злую шутку. Если я не мог добыть себе даже бумагу, то из медицины у меня тут были только коренья, но я и не жаловался, это было не надо, как мне казалось. Но одна непромытая рана стоила мне многого. Выше я писал, что гангрена настигла меня лишь в 170, это правда, но к такому я не был готов даже тогда. Сначала рука почернела, но это меня сильно не пугало, позже она начала болеть. Болеть так как не болело ничего. А этот запах… С тех пор я не чувствую запахи. Но эта проблема была гораздо глубже чем мне казалось, ведь я стал разваливаться. Первой пострадала рука, мне пришлось учиться писать левой, потом это уже перешло на моё тело. Мухи облюбовали меня и мой дом, а копошение внутри напомнило времена потери ноги. Рука со временем отмерла. И я решил поступить радикально. Годами я уже писал не видя написанного, и я решил сохранить последнее что не было поражено. Руку. Слабыми старческими зубами из тех что у меня остались я отделил руку от уже непригодного тела. Телом я сел на стул и оставил его на самотёк. Рукой я продолжаю писать. Но к своему двухсотлетию мне пришло озарение. Я выиграл эту жизнь в карты, но мне всегда случалось потратить выигрыш. Мой отец, а позже и я всегда знали кто возьмёт деньги и не спросит откуда они появились. А я знал того, кто наконец заберёт мою жизнь, но годами повторяя слова той книги я упорно игнорировал его. И всё что мне осталось это последними ошмётками голосовых связок сказать: «ЙОГ-СОТОТ Я ГОТОВ ОТДАТЬ ТО ЧТО ПОЛУЧИЛ!»