Ночная смена

К ночи посëлок умирал, словно жизнь ставили на паузу, нажав на кнопку пульта. Укрытые толстым снежным покрывалом дома проваливались в темноту — холодную, промозглую и мëртвую, только где-то пестрели одинокие горящие окна со снующими там неясными силуэтами. Милицейский участок работал круглосуточно, а Тихонов, как участковый и один из немногих блюстителей порядка в этом чахлом селе, шёл работать в ночную смену. Его плечистая фигура была единственной на тихой, вымершей улочке. Ветер гонял по насту слой рассыпчатой пороши — снег мелко шёл уже вторые сутки, и посёлок, летом целиком утопающий в зелени, давно превратился в снежную унылую пустошь. Зима не была Тихонову по душе: он морщил нос, пряча в карманах руки в перчатках, и щурился из-за летящих в глаза назойливых снежинок, цепляющихся за ресницы. Изредка на него лаяли собаки из чужих дворов, и их лай был единственным громким звуком, который носился ветром по снегу. — Тьфу ты, — махнул Тихонов рукой на мелкую дворняжку, рычащую на него через щель в заборе. Он вышел на улицу, которую с натяжкой можно было назвать «главной», если таковая должна иметься в столь глухом поселении: просто она была шире остальных и вдоль неё располагались сельская больница, почта и магазин, единственный на весь посëлок, не считая мелких ларьков, понатыканных в самых разных углах. А в конце за поворотом как раз торчал милицейский участок. Из круглосуточно работающих заведений были только он да больница, что доказывало — на ночь посëлок умирал, а оживал только к шести-семи утра. Разве что изредка приходилось разбираться с шайками сомнительных личностей, в остальном — делать ночами тут было исключительно нечего. Тихонов шёл, носками высоких ботинок вспахивая снег и оставляя за собой цепочку длинных, неразличимых следов, когда впереди, как раз возле магазина, под навесом разглядел силуэт. Кто-то небольшой сидел на невысокой ступеньке крыльца, в пятне тусклого света тщедушной лампочки — словно на мелком островке посреди океана ночной холодной черноты. Тихонов прищурился, поставив ладонь на манер кепочного козырька над глазами, защищаясь от снега. — Хм, — качнул он головой, понимая, что силуэт, тёмным комком выделяющийся в жалком свете лампочки, был определённо детским. Он уже заранее знал, кто это был, но стоило проверить. — Ба, какие люди, — протянул Тихонов, удостоверившись в личности сидящего на ступеньке. — Пятифанов, про комендантский час ты не в курсе? Это ночное время, в которое детишкам без взрослых нечего делать на улице. Ромка, до этого рисовавший огрызком мелка нецензурное слово из трёх букв на мëрзлой поверхности бетона, дополнив это к тому же графическим изображением, поднял голову. И, увидев приближающегося Тихонова, который изначально вообще шёл на противоположной стороне улицы, скривил лицо так, словно к нему спешил на ножках рыбий жир в банке. — Вам чë, делать нех... нечего? — словно костями почувствовав моментальный суровый взгляд милиционера, запнулся и исправился Ромка, выкинув кусок мелка в ночную темень. Подошвой ботинка как бы невзначай зашуршал по бетону, стирая написанное безобразие, словно Тихонов не знал наверняка, какие словечки пишут подобные Пятифанову на всех поверхностях. — Я думал, вы давно храпака даëте в своей норе. — Подрастëшь — узнаешь о понятии «ночная смена», — хмыкнул Тихонов, подойдя к Ромке ближе. Теперь он возвышался над ним, всё ещё сидящим на бетонной ступеньке под навесом. — Хотя, надеюсь, не узнаешь. Чего ночью валандаешься один? Забыл, что здесь детей крадут? — А вот если бы вы работали лучше, их бы не крали, — ехидно окрысился Ромка и напомнил Тихонову скалящего зубы волчонка. — А карапузов не спрашивали мнение о моей работе, их спрашивали, чего они торчат здесь на ночь глядя. Отвечай уж, Пятифанов. — Батя в магазин послал, — нехотя сказал Ромка, пряча руки в карманах кожанки. Тихонов посмотрел на закрытую дверь и саркастично поднял бровь. — Он закрылся полчаса назад. К слову, уже как полтора часа ты должен быть дома и в люльке, завтра школьный день. Неужто опять первый урок прогуливать собираешься, паразит? — Я и все три прогулять могу! Или вообще не прийти. Не сомневайтесь в моих способностях, товарищ лейтенант. Звание Тихонова Ромка произнёс пренебрежительно. — Плакать надо, если единственная твоя способность — чхать на школьные занятия. — Вот и плачьте. — Мне-то что, я своё уже отучился. Итак, в какой такой магазин тебя отец отправил ночью? Ромка страдальчески скривился, оглядываясь, словно собираясь вот-вот сорваться и удрать подальше от Тихонова, затерявшись в темноте. — Ну чë вы пристали? Не в этот, так в другой. Мало у нас магазинов, что ли... Магазинов и правда было мало — Ромка увидел этот ответ в выражении лица Тихонова и вздохнул. Порыв ветра завертел снег совсем недалеко, загудел в унисон с воем одинокой собаки на другом конце посëлка. Ромку пробрало от холода — он поëжился, напоминая вспушившегося воробья. И Тихонов впервые за весь этот разговор по-серьëзному нахмурился. — Дуй домой давай, — сказал он. — И хорош сидеть на холодном, отморозишь себе всё, что пониже спины. — Ага. Ни вставать, ни идти куда-то Ромка не спешил. — Ясно, тогда я тебя сам отведу, — вздохнул Тихонов и наклонился, хватая Ромку за рукав кожанки. Однако тот сразу же, словно на рефлексе, вырвался, отстраняясь от милиционера на самый край ступеньки. — Чего вздыбился? — Не трогайте меня, — сдавленно зашипел Ромка, совсем как рычащий загнанный в тупик щенок. Из-за поворота головы наконец на его лицо попало больше света, и Тихонов заметил пятно на его скуле — ну точно синяк. Слабый, бледный, но заметный. — Папаша напился опять? — Тихонов посмотрел в сторону, где выглядывал угол дома Пятифанова. В окнах там горел приглушëнный тёплый свет. — Нет, — соврал Ромка, а потом выброшенной на берег рыбой забился, забарахтался, когда крепкая рука милиционера хватанула его за шкирку и рывком подняла на ноги. — Да говорю же ж, нет! — Тогда фонарь откуда? — спросил Тихонов, пальцами хватаясь за мальчишеский подбородок. Ромка хотел замотать головой, да не получилось — мужчина, понятное дело, был сильнее, а потому насильно повернул его ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть синяк. Кровоподтëк походил на синюю каплю акварели. — Подрался. Да, подрался! — выкрикнул Ромка, и его возглас унесло ветром по снежному насту. — Я вообще дерусь часто, вам ли не знать! Давайте, начните свой излюбленный допрос: где, с кем и когда, давайте! У меня и костяшки сбитые, показать могу! Ромка кричал это с какой-то злой, отчаянной обидой, отбиваясь от рук Тихонова. — И не бьëт меня батя! И не напился, за хлебом послал! Вам лишь бы пристать! Тихонов видел скопившиеся слезинки в уголках детских глаз. Ромка нëс чушь — какой ещё хлеб ночью? Отрицал то, что многим давно уже известно — старший Пятифанов поднимает руку на сына, когда напивается, и уж кому ещё, как не Тихонову, не знать это. Ромка вырывался из его рук, точно щенок с привязи. Одинокий ребёнок, сбежавший из дома, где сейчас пьянствует отец, предпочитал мëрзнуть на бетонных ступеньках магазина зимней ночью, чем возвращаться обратно. — Да отцепитесь, вашу ж мать! — сквозь зубы процедил Ромка, резко вырываясь из мужской хватки. — Пойду я домой, пойду! Он не смотрел Тихонову в глаза, лишь озирался по сторонам злобно, но с плохо скрытой растерянностью. Ясное дело, домой он идти вовсе не хотел, а потому прикидывал варианты, куда можно было податься этой ночью. Ромка храбрится, будто ему и море по колено, смотрит и ведёт себя порой как дикий зверëныш. Задира и грубиян, проблемный подросток. А ещё — ребёнок, пытающийся выживать в мире, слишком жестоком для детей, где их должны защищать родители. Однако Ромка — один из тех, кто родителями же и оставлен с жестокостью мира один на один. Он живёт, как может, в этой забытой всеми дыре, в которой заперт, как в клетке — ровно как и сам Тихонов, который застрял здесь без шанса на повышение. Ромка защищается, словно хищный зверëк, не зная, каким маленьким выглядит в глазах Тихонова. Ростом ему по грудь, совсем ещё юный пацан — двенадцать лет, шестой класс. А взгляд такой, какой не должен быть у ребёнка. — Дурень ты, — сказал Тихонов совсем без злобы, и Ромка с удивлением смерил его настороженным взглядом. Видимо, ожидал новую порцию злости в свою сторону, а потому растерялся немного, услышав спокойный взрослый голос. — Пошли давай. Рукой он осторожно ухватился за щуплое мальчишеское плечо и потянул за собой, уводя Ромку с островка тусклого света у закрытого магазина. — Мой дом в другой стороне, — буркнул Ромка. — Я в курсе, — ответил Тихонов, опять щурясь из-за падающих снежинок. Ромка сразу же затормозил, упëрся, как козлëнок на верёвке. — Вы чë, угараете? — вопросил он обалдело, не двигаясь с места, и Тихонов обернулся к нему. — Вы серьёзно меня в участок потащите из-за этого вашего сраного часа комендантского? Охренеть вы мелочный! Да дойду я до дома! — Утихни, — сказал Тихонов. — Чтоб ты знал, я ещё не на работе. — Ага, а щас вы туда придëте — и сразу меня под белы рученьки! Нет уж, пока вы до обезьянника своего не дошли, я до дома добежать уж успею. — Обезьянник, Пятифанов, уж точно не мой, — вздохнул Тихонов и хмыкнул. — А когда я приступлю к работе, тебя не трону, потому что в комендантский час детям в одиночку по улице колобродить нельзя, а ты сейчас со мной вообще-то. Хорош упираться, за мной иди. — Да вы меня надурить хотите! — гаркнул Ромка, оставшись на месте. Тихонов пожал плечами и пошёл дальше, оставив его перед выбором. Посмотрев в сторону своего дома, куда возвращаться не хотелось, Ромка злостно сплюнул под ноги, в обиде шмыгнул носом и потрусил следом за милиционером. — Погодите, блин! Снег хрустел под их ногами, взрыхлялся и дыбился. На один широкий шаг высокого Тихонова приходилось несколько шагов спешащего за ним Ромки. Они подошли к милицейскому участку, и Пятифанов сразу стал активнее морщиться — данное место он не переносил. — Морду попроще, — заметил его кривляния Тихонов. — У меня аллергия, — кисло отозвался Ромка, оглядывая территорию участка так, словно стоял посреди мусорной свалки. — Когда ближе чем на десять метров подхожу, лицо сводить начинает. Ромка уже думал, что Тихонов заведёт его внутрь, но, к удивлению, тот оставил его стоять на улице под снегопадом во дворе. — Вот она, ваша гостеприимность! — заязвил Ромка в спину милиционера, заходящего в помещение. Не получив ответа, он остался стоять среди освещённых фонарями сугробов. Тихонов вышел через минуту, позвякивая ключами в руке. Подошёл к машине — тому самому милицейскому «бобику» — и открыл дверь. — Особого приглашения ждёшь, Пятифанов? — Вы чë, — хохотнул Ромка, не понимая, чего от него хотят, — в лесок меня увезти хотите да закопать там? Извините, Лилия Павловна свято убеждала нас не садиться к незнакомым дяденькам в машину. — Ох как права Лилия Павловна, — одобрительно закивал Тихонов, смотря на Ромку поверх капота. — Ну смотри, я хотел тебя с собой на работу взять. Тебе решать. — Я с мусорáми не вожусь, — горделиво задрал нос Ромка, сложив на груди руки, а потом заинтересовался, видя, как мужчина садится за руль. — А что, прям на переднее сиденье? — Могу в багажник посадить. Куда душа пожелает, кроме баранки, руль — мой. Ромка даже заулыбался, запрыгнув на пассажирское сиденье рядом с Тихоновым. На таком месте в милицейском бобике он сидел впервые, а потому ощутил себя вдруг дюже важным. — А чего вы один посëлок объезжаете? — спросил он, видя, как ключом заводят машину. Та тут же загудела. — Без напарника? — Были бы эти напарники, — покачал Тихонов головой, выезжая со двора участка через открытые ворота. — Людей нет, работать некому. Вырастай и приходи, будем рады новой рабочей силе. — Фу, — скривился Ромка. — Не дождëтесь. Служебная машина тихо проезжала по ночным улицам, светя фарами. Ромка вспоминал, как сам прятался периодически от их жëлтого света, как от взора хищного монстра, по закоулкам — комендантский час он, конечно же, не соблюдал, о чём Тихонов догадывается. — А мигалку включать будем? — поинтересовался Ромка, стянув с макушки тëмную шапку. В салоне машины стало наконец теплее. — На кой, гений? — хмыкнул Тихонов, держа руль одной рукой. — Чтоб всех без толку на уши поставить? — А что? — ехидно осклабился Пятифанов, выглядывая в окно. — Мы как раз под окнами истерички, ой, исторички. Это «ой», естественно, было фальшивым. — И что, вы так постоянно посëлок обкатываете? — спустя какое-то время спросил Ромка, развалившись на своём сидении. — Ничë не происходит. Скукота. — Естественно ничего не происходит, ты же здесь сидишь, — хохотнул Тихонов. — Проказить некому. — Ха-ха, — закатил глаза его юный попутчик. — Тут от тоски завыть можно. — Тогда тебе в будку надо, раз выть собрался. На самом деле, Пятифанов, — милиционер почесал пальцами подбородок, — хорошо, если ничего не происходит. Тишина и спокойствие всяко лучше суеты. Уж пускай все по домам сидят и им ничего угрожать не будет. Потом он включил радио — по салону расползлись тихо песни группы «Кино». Голос Цоя звучал глухо, порой пропадал из-за помех, но Ромка, хоть и жаловался на скуку, был доволен. Кажется, ему нравилось колесить на машине. Тихонов, косо поглядывая на него, видел, что юнец наконец был спокоен — пригрелся на пассажирском переднем сидении, прислонился виском к стеклу, подложив шапку, и умиротворëнно смотрел в окно. Иногда подпевал тихонько песням. — Загрëб бы тебя за вандализм, — высказался вдруг Тихонов, а Ромка поднял бровь. — А чë я сделал-то? — Наскальной живописью стену школы украсил. Думаешь, я твои каракули от чужих не отличу? Директор был очень рад узнать, что «Цой жив». Пятифанов цыкнул и закатил глаза, вновь уставившись в окно. Он не признается никогда, но ездить так на машине ему понравилось. Может, потому, что в эти моменты он чувствовал безмятежность — ту, которой ему не хватало в собственном доме, да и вообще везде. Но из собственной гордости вынесет лишь вердикт: в тепле рядом с лейтенантом уж лучше, чем на холодной ступеньке у магазина. Он даже почувствовал лёгкую грусть, когда они приехали обратно на территорию участка, а машина покорно умолкла на своём привычном месте. — Пошли, — сказал Тихонов, вылезая из автомобиля. Поморщился, вновь оказываясь под снегопадом — летящие в глаза снежинки уже в печëнках сидят. Поймав на себе непонимающий, удивлённый Ромкин взгляд, только головой качнул: — Я тебя домой не отсылаю. Мне тут всю ночь коротать, оставайся сколько влезет. Ромка капризно скривился, наигранно обдумывая, как ему поступить. Ясное дело, в дом к пьяному отцу ему не хотелось, но и радоваться предложению остаться гордость не позволяла. Да и, к тому же, милицию он не переваривал... — Ой как скукурузился, — развëл Тихонов руками. — Пошли давай, горе луковое. Они вошли в помещение — тëплое и освещённое желтоватым светом лампочек. Ромка кривился, оглядывая давно знакомый интерьер, и скорчил особенно недовольную физиономию, посмотрев на так называемый «обезьянник», в котором уже пару раз бывал. — Что, туда захотел? — хмыкнул Тихонов, а Ромка фыркнул. — Могу устроить. — Как смешно. — Михалыч, — обратился лейтенант к своему коллеге, кажется, единственному сейчас на весь участок, — я тут. — Слышу-слышу, — закряхтел мужчина постарше, выглядывая из-за угла. Его совиный взгляд остановился на Ромке. — Что, опять? — Да не делал я ничего! — развёл тот руками. — Он со мной. Посидит тут в подсобке, ничего же? — Да ничего, ничего, — кивнул Михалыч. — Может где хочет ходить. Тихонов завëл Ромку в так называемую подсобку — небольшую комнатушку со столом и двумя стульями и даже с одной застеленной кроватью. Выглядело это помещение сродни обычной жилой комнате, где можно было даже разогреть еду или поставить чайник. Даже маленький телевизор стоял на тумбочке. — А неплохо устроились, — хмыкнул Ромка, плюхаясь на скрипнувший стул. Тихонов поставил чайник, а потом пододвинул ему пакет с печеньем. — Сидите тут ночами, плюшками балуетесь. Небось, сериалы по телеку смотрите, аха-ха! — Юморист малолетний. Хочешь, «Винни Пуха» тебе включу? Ехе-хе. На вот, помажь себе свою боевую отметину. В руки Ромки прилетела мазь. «Левомеколь» — как было написано на тюбике. — Если что — я за стеной тут, рядом совсем. И Тихонов ушёл к Михалычу и куче каких-то бумажек. Ромка грустно хмыкнул, растирая мазь по своей щеке, и из его глаз пропало ехидство, утихла язвительность. Он терпеть не мог всю милицию, презирал блюстителей порядка, большинство из которых были отвратительными взяточниками, однако лейтенант Тихонов не вписывался в их число. Он до странного отличался от большинства: возможно, глупо быть честным среди насквозь коррумпированного общества, и именно поэтому он и застрял здесь — не берущие взятки в нынешнее нелёгкое время не поднимаются по карьерной лестнице. Однако удивительно — будучи верным своим принципам, Тихонов добровольно застрял в этой дыре и исполняет свои обязанности получше любого другого его коллеги. Ромке очень хочется презирать и его, не переносить так же, как и всех прочих милиционеров, но не получается. Напротив, поразительно, Тихонов вызывает в глубине души уважение. Не настаивает со своей помощью, даёт выбор и действует ненавязчиво, чтобы Ромка не чувствовал себя обязанным. А на душе гадко, больно и тоскливо скребутся кошки. Ведь рядом с Тихоновым Ромка чувствует себя защищëнным, чего не происходит рядом с отцом. Ромка бесконечно уважает родителя, но его с ума сводят его периодические пьянки, во время которых даже собственный дом превращается в клетку со зверем внутри. Ромка растёт с уверенностью, что защищать себя должен сам — занимается спортом, неизменно таскает в кармане нож-бабочку и запугивает школьников, чтобы никому и в голову не пришло обидеть его. Но он всего лишь ребёнок. Шестиклассник. И ему, как и любому другому ребёнку, важно чувствовать опору, защиту взрослых. Однако если даже в присутствии отца ему приходится заботиться о собственной безопасности, Ромка превратился в зверëныша — его дикость и безумие, на которые он порой способен, по его мнению защищают его. А Тихонов... — Дожили, — фыркнул Ромка невесело, а потом встал и выключил закипевший чайник. В глубине души ему гадко от мысли — а вот если бы у его отца был характер этого Тихонова... Не с лейтенантом он должен ночами ездить на машине, болтать и слушать радио, а с отцом. Но Тихонов — здесь, рядом, забрал его с улицы этой ночью, а отец — там, далеко, в покинутом доме, ещё и в стельку пьяный. И тот, из-за кого Ромка, собственно, на улице и оказался. Ромка нарыл чайный пакетик, залил кипяток в кружку и даже наткнулся на сахарницу, заботливой рукой Тихонова оставленную на видном месте. Этот чëртов лейтенант был внимательным и заботливым, что бесило — Ромке хотелось выкрикнуть, что он с его отцом даже рядом не стоит, но язык не поворачивался. Потому что на самом деле знал, что именно отцу далеко до Тихонова. Ромка с обидой и гнусной печалью уселся на стул и принялся хрустеть печеньем — он полдня ни крошки в рот не клал. — И что случилось? — спросил Михалыч у Тихонова, глянув в сторону подсобки, где сидел Пятифанов. — Да так, — повёл Тихонов широкими плечами, копаясь в бумагах. — Разногласия с папашей. — Пьëт опять, небось, — качнул Михалыч головой, но подтверждения своим словам не дождался — Тихонов молчал, не желая акцентировать внимание на Ромкиной проблеме и что-то рассказывать. Тихонов бесшумно выглянул за угол, видя в открытом дверном проëме сидящего за небольшим столом Ромку. Он грыз печенье и запивал горячим чаем мелкими глотками. И при всём этом выглядел так одиноко, что мужчина скривил губы от презрения к его отцу, по чьей вине этот пацан оказался в такой ситуации. Пятифанов Ромка был той ещё проблемой едва ли не для всего посëлка. Проказил с удивительным упорством, да и участок посещал поэтому часто. Успел переругаться со всеми немногочисленными коллегами Тихонова и с отвращением шарахался от каждого, не считая самого лейтенанта. К нему Ромка относился куда терпимее. Походил на хищного зверька, скалящего зубы волчонка — дикого и неукротимого А ещё такого маленького. Всего-то двенадцать лет от роду. Тихонов не оправдывал его дерзости и жестокости в отношении других, на работе своей поблажек не делал, но это не мешало ему сочувствовать Ромке. Ведь тот всего лишь отражал чужое, особенно отцовское, к нему отношение, как зеркало. Ему больно, и он в этой боли мечется, как зверëныш в ловушке. Рычит, воет и кусается — дерзит, дерëтся и травит других, потому что никогда не чувствует себя в безопасности. А сейчас Тихонов видит одинокого, неприкаянного ребёнка — было в этом нечто такое тоскливое, что в груди щемило. Мелкий Пятифанов сутулился, словно сгибался под тяжестью громадного груза. Так мог выглядеть человек взрослый, но не ребёнок — дети должны сиять, они должны быть беззаботными, защищëнными и здоровыми. Однако это стало недостижимым идеалом. Из-за угла смотрящий на Ромку Тихонов с тихим, тяжёлым вздохом покачал головой и вернулся к работе — зачастую монотонной, однотипной и скучной. Пока посёлок впадал в кому каждую ночь, в участке сонно текла жизнь. Выглядело это уныло. Особенно учитывая, что, как бы Тихонов ни старался, за один присест дело с похищением детей раскрыть невозможно. — Он тебя облюбовал, — хмыкнул Михалыч через час работы. — М? — Пятифанов-то. Со всеми диковатый, а тебя слушается. — О, не слушается, — со смешком покачал головой Тихонов. Чтобы Ромка — и слушался, это должен метеорит упасть. — Но относится по-другому. Михалыч был прав — Тихонов это знал. Ромка просто тянулся к одному из немногих взрослых, кто не относится к нему, как к уличному щенку. Печальная истина, с которой следовало только смириться. Но если этот юнец чувствует себя спокойно рядом с ним, Тихонов готов его чуть ли не каждую смену на машине по посëлку катать. Решив глянуть, как там мелкий Пятифанов, Тихонов заглянул в подсобку, борясь с сонным наваждением. Ромка уже не сидел за столом, а в позе эмбриона калачиком свернулся на застеленной кровати. Недалеко лежала его кожанка, а на полу стояли снятые ботинки. Визуально он ещё сильнее уменьшился, теперь напоминая просто тëмный комок. Подумать только, пригрелся в милицейском участке, который до этого обходил десятой дорогой. — Эх, Ромка-Ромка, — тихо вздохнул Тихонов и порылся в тумбочке. Затем подошёл к кровати и укрыл мальчишку клетчатым колючим пледом. Во сне Ромка изредка хмурился. Пропала вся его дерзость, вся дикость — теперь он был беззащитным, таким безобидным. А всё равно спал в такой позе, будто защищался, словно стремился свернуться в клубок, прямо как ëжик. Тихонов хотел подложить ему под голову подушку, но передумал — ещё проснётся да развоняется. Ромка гордый, сложный характером — он ведь и не уснёт потом заново, а потому не стоит будить его сейчас. Этот мальчишка выглядел так, словно долго искал покой. Место, где мог заснуть без тревоги. Печально и в то же время иронично, что местом этим была подсобка в участке. Ромка проспал всю ночную смену Тихонова и глаза открыл только ближе к шести утра. — Утречка, — хмыкнул заглянувший в подсобку Тихонов, пока Пятифанов рассеянно озирался по сторонам, не совсем соображая, где оказался. — А чë я здесь... — промямлил Ромка, высовываясь из вороха колючего пледа с торчащими во все стороны волосами. — Я чë, здесь спал? — он ошалело подскочил на ноги. — Это ж пи... катастрофа! — Ну и? — поднял Тихонов уголок губ, наблюдая, как Ромка, словно пристыженный, судорожно обувается и надевает на себя куртку. — Это пятно на моих чести и достоинстве! — заявил Ромка, натягивая шапку по самые брови. — Чтоб я — да в участке ошивался, тьфу! Так меня ещё и всю ночь дома не было... Ромка отчего-то покраснел от стыда. Видимо, осознал, каким беспомощным был, а слабаком казаться он терпеть не мог. А потому дерзить Тихонову стал активнее, силясь скрыть свои слабости. Лейтенант только смеялся — ему эти неуклюжие потуги школьника были видны отчётливо, а потому всерьёз ничего не воспринимал. — И это... — замялся Ромка, остановившись на пороге, готовый вот-вот выскочить в морозное утро. Тихонов стоял рядом. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, Пятифанов, — мужская широкая ладонь потрепала щуплое мальчишеское плечо. Ромка вышел на улицу и зашагал по хрустяшему снегу. Тихонов обречённо вздохнул — мелкие снежинки, чтоб их, продолжали падать, как сахарная пудра. Они оседали на мальчишеских небольших следах. — А могу я ещё прийти? — вдруг спросил Ромка, обернувшись к стоящему на крыльце Тихонову. Тот поднял в удивлении брови — это было неожиданно. — В мою смену — всегда пожалуйста, — ответил он, видя, как хищно осклабился Ромка. И крикнул ему в спину: — Ради всего святого, только не дури, чтобы попасть сюда специально! — Обижаете, товарищ лейтенант! — брякнул Ромка в ответку, задиристо усмехаясь, а потом припустил прочь с участка. Удрал шустро, только следы на снегу и остались — да и их скоро заметëт. Тихонов остался на крыльце. Бесëнок Ромка, походящий на зверëныша, на деле имел поистине ранимую, детскую душу, какая была у каждого ребёнка. Однако так усиленно её прятать за семью замкáми умел далеко не каждый. А ещё Ромка впервые сказал звание Тихонова без презрения. Теперь в его «товарищ лейтенант» звучало уважение.