Легенда о Полумесяце и проклятом Ночью

      Всё вокруг было окутано чудовищной метелью и бескрайними снежными степями, но сам ребенок не чувствовал мороза. В руках его сжимался амулет, излучающий теплый янтарный свет и придающий маленькому существу сил продолжать двигаться вдоль ещё не замершей бурной реки, из которой тот чудом выбрался мгновение назад. Одежда была насквозь промокшей, она и непокрытые розовые волосы обледенели за считанные секунды бури, превратившись в ледяные доспехи. Измученный ребенок, пока барахтался в жестоко быстрой реке, разбил себе лоб о возникший на пути валун. Окровавленный и испуганный до смерти он в кромешной слепоте пытался найти дорогу назад. Идя против течения реки, в его голове крутились обрывки воспоминаний. Мир вокруг расплывался, а осадившая со всех сторон буря только усугубляла положение. Ребенок в конце концов потерял реку из виду и сбился в пути, забредя в глухой темный лес. Белая завеса никак не хотела успокаиваться, будто бы нарочно залепляя малышу глаза, чтобы тот не смог найти ни пути назад, ни чьих-то следов в рыхлом снегу. Совсем скоро ребенок свалился в старую медвежью берлогу, распластавшись на обмерзшей земле. Рядом никого не было. На груди мерцал и грел амулет. Сознание потихоньку меркло, а лицо заливалось алой детской кровью. Вдали эхом раздавался рев дюжины зверей, и вместе с гулом бури они превращались в истошный отчаянный крик, словно бы сам лес рыдал над случившимся горем. Перед падением во тьму, ребенок поднял взгляд на абсолютно черное небо и подумал:

«И почему все произошло именно так?»

      «И правда, почему?» — думала Аль, валяясь уже на каменном влажном полу, в непонятном закутке между подземными коридорами. Левое запястье девушки было заковано наручем, а конец тяжелой цепи заканчивался где-то за углом. В первые минуты после пробуждения она никак не могла найти в себе сил и желания подняться. В ушах всё ещё стоял зверский гул снежной метели и вой животных. Обморок совершенно неожиданно выкроил в её сознании странный, очень реалистичный сон. Но с другой стороны, если так подумать, то у Аль на виске действительно был еле заметный шрам… Что же за ересь ей снится в последнее время? Это так на неё выпарившиеся масла подействовали? Каким же образом она всё-таки умудрилась потерять сознание от запаха…       Даже после полного отрезвления от бредового сна, Аль продолжала лежать, но уже не по своей воле. Ни её руки, ни ноги не реагировали на все порывы подняться или хотя бы перевернуться на бок. Тело было ватным, словно в нём и вовсе не было мышц и костей. Она чувствовала себя мешком с мукой, брошенным на дно склада. Только один единственный мизинец на правой руке отвечал и тихонько дергался. Аль окатил холодный пот, когда в коридоре послышался стук твердой подошвы ботинка о гладкий камень.       Надзиратель Таврель выглянул из-за угла, сначала одарив валявшееся в потугах тело холодным взглядом, а затем и дьявольской ухмылкой.       — Что, шавка, двигаться не можешь? — ядовито процедил мужчина, раскатывая между пальцев полупрозрачный пузырек с мутной жидкостью внутри. — Ты знаешь, как нам влетело от хозяина, когда у тех девок заразу нашли? Они должны были отойти кое-кому очень важному, а в итоге из-за одной швали сделка сорвалась. Хозяин все утро рвал и метал, велел он нам допросить всех, с кем они вчера говорили. И тут ты, такая дерзкая и безмозглая.       Аль проглотила всю подступившую к горлу злость. Ей хватило ума не дерзить, когда она находилась в столь уязвимом положении. Надзиратель мог спокойно задушить её прямо здесь, словно брошенного щенка, а тело бросить гнить в братскую могилу. Или сделать чего похуже, о чем Аль, в силу наивности, не знала.       Таврель сел на корточки прямо над её головой. В его руках уже была приготовлена дубинка.       — Сколько бы тебя не заковывали в цепи, ты всё равно лезешь в самое пекло, — шикнул он, смотря на неё сверху вниз. — Теперь признавайся, ты надоумила сестричек заразится, или был кто-то ещё? О ком ты говорила историю вчера? Кто тебе её поведал?       — Я не знаю.       Первый удар пришелся на закованную руку, чуть выше ладони. Кровавый подтек появился тут же, принеся за собой слабый запах металла.       — Я же сказала, что не знаю! — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Это просто история. Её кто-то придумал, вот и все!       — Врешь, скотина, врешь и не сожалеешь!              Трудно было сказать, сколько времени её избивали. Но это определенно было дольше, чем если бы этим занимался Косой. И больней. Тяжелые удары падали на руки, предплечья, колени, голени, суставы. В один момент Таврель, вконец обезумев от своей вседозволенности, набросился на неподвижное тело с кулаками, криками пытаясь выудить из девушки ответ. Если он так яро боролся за правду, то значит ему это было необходимо. Если надзиратели как можно скорее не принесут ответ хозяину, то всех уродов ждет расправа. Поэтому мужчина нацелился на ту единственную, которую можно было во всем обвинить. Даже если бы Аль и знала имя девушки из истории, то всё так же сохраняла молчание назло Таврелю. Пусть хоть прибьет её, кишрено, и он всё равно ляжет в яму вместе с ней!       Надзиратель отступил в тот момент, когда Аль перестала реагировать на удары. Не получив из неё ответа, мужчина утер кровь в рук и вынул сигару.       — Ну ладно, мерзавка, я с тобой позже разберусь.       Схватив за пучок волос обмякшее тело, больше походившее на кровавое месиво, он потащил Аль куда-то вглубь коридора, в противоположную сторону от темниц. Та всё еще была не способна двигаться. Да и сомневалась она, что руки и ноги её остались целыми после пытки. Везде виднелись огромнейшие кровавые ссадины и бордовые синяки, а алая жидкость оставляла за ней характерный след. Она чувствовала только боль и невыносимое жжение в каждой клетке своего тела. Кровь из разбитого носа и губ смешивалась со слезами, потом и грязью. К её чести, при таких травмах девушка чудом оставалась в сознание. Бессонные ночи в качестве сторожа друзей не прошли для неё бесследно — Аль в последний момент сумела притвориться, что потеряла сознание. Надзиратель ещё какое-то время лупил её что есть сил, но угомонился, когда понял что она отрубилась. Теперь же он тащил Аль в неизвестную ей часть подземелья, где она никогда не была. Мельком девушка поднимала опухшие веки для того, чтобы запомнить все пройденные повороты и коридоры. Нужно же было ей так вляпаться… Неожидала она, что так просто попадется в руки ненавистного надзирателя, не успев добраться до склада. Ключ все это время был при ней, под длинной рубахой, между лоскутами ткани, прикрывающими подобие груди. Обычно надзиратели не упускали шанс запустить свои руки на тела рабынь во время осмотра, но Таврель был другим человеком. Не в том смысле, что он был целомудрен и благороден, а в том, что его больше интересовали пытки и муки людей. Аль могла не переживать, что мужчина случайно найдёт ключ. Он мог её избить и пытать, это правда. Но всё же это было лучшим исходом. Хоть где-то она могла выдохнуть спокойно.       Её все волокли по полу куда-то вглубь темниц, вырывая клочья малиновый волос. Боль не стихла, но все же отошла на второй план, когда Аль поняла, куда же её все-таки тащат.       Четвертый этаж. Последний уровень в подземелье хозяина, где происходило все самое мерзкое и грязное. Неугодных рабов здесь забивали до смерти, особо провинившихся морили голодом. Здесь же всем заключённым в первый их день ставили специальное клеймо, выжигая на коже определённый символ. У Аль такой тоже был, однако она никак не могла вспомнить, когда ей его ставили. Скорее всего ещё в детстве, когда её приволокли сюда с рынка беспризорников. Сам символ представлял собой крест, описанный тонким кругом, а номер раба выжигался на предплечьях. У Аль, Марлин и Эгель клеймо находилось на лопатке, у Савро — на ключице. Оно было одной из немногих вещей, из-за которых люди не стремились сбежать: клейменного раба быстро находили и возвращали обратно. И наказание за побег было не самым приятным. Часть людей, что сумела сбежать, но не смогла обратиться за помощью, предпочитала покончить с собой на воле, нежели гнить во мраке… Теперь Аль точно вспомнила это место.       Таврель с ноги открыл решетчатую дверь и бросил все ещё «спящую» девушку внутрь. Зажимая меж зубов толстую зажжённую сигару, мужчина заковал обе руки Аль в наручники на стене. Ненадолго застыл над ней, усердно всматриваясь в окровавленное лицо. Затем приложил два пальца к её шее, проверяя пульс, и ворчливо приговаривая:       — Была б ты мальчишкой, стала бы отличным воином. Тельце у тебя крепкое, хоть так и не скажешь. Будь бы ты чуть умнее, как твоя подружка, то стремилась бы стать личным магом снаружи. Там хоть польза от вас будет … А я, так уж и быть, могу быть с тобой помягче, если ты отрежешь свои гребаные лохмы. Не к лицу тебе быть девочкой.       Если бы не цепи, Аль бы набросилась на ублюдка после первых его слов. Но она держалась.       — Жаль, что женщины-воины не так сильны, как мужчины, — продолжал разглагольствовать мужчина с самим собой, словно с каким-то призраком за своей спиной.       Всё же Аль чувствовала на себе его пожирающий взгляд и старалась не выходить из роли. К её облегчению, совсем скоро послышались знакомые шаркающие ботинки Косого.       — Тав, там хозяин в мастерской… — пробубнил здоровяк. — Тебя звал.       Надзиратель злобно зашипел. Но делать было нечего. Он поднялся, потеснил в проходе Косого и мигом испарился в лестничном пролете. Сторож, в свою очередь, пошел в противоположную сторону. Он с любопытством оглядел все камеры, пока не добрался до той, где только что заковали Аль. Из-за темноты и залитой кровью лицом Косой не сразу узнал подопечную с его этажа.       — И за что это тебя так высекли? — глуповатым тоном обратился к закованному человеку Косой.       Аль, хоть уже и решила выйти из образа и открыла глаза, насколько это было возможно, не хотела с ним говорить. В горле стоял резкий вкус крови, ей было трудно дышать, а конечности еле как справлялись с эффектом парализующего яда. Ей сейчас было не до него.       Только вот Косой был куда настырней. Не получив ответа из темноты, сторож повесил свою лампу на крюк около клетки и отворил засов двери. Спустя пару секунд после того, как слабый свет осветил её избитое лицо, Косой воскликнул с удивлением, и даже неким негодованием в голосе.       — Двадцать шестая? — снова обратился он с округленными глазами. — Чем ты так разозлила надзирателя?       К её удивлению, голос Бимбо казался обеспокоенным, сочувствующим. Она не хотела верить в то, что эта гора мышц могла хоть как-то сопереживать другому человеку. Зная, скольких людей он убил случайно или нарочно ради забавы. Больше было похоже на то, что сторож воспользуется своим шансом, чтобы поглумиться над ней еще раз, после чего развернется и оставит её во тьме.       — Ты живая вообще? — продолжал допытываться до неё Косой, потряхивая девушку за плечи.       В один момент здоровяк неудачно пихнул её в бок, где уже стал наливаться багровый пухлый синяк. Аль, не найдя в себе сил сдерживаться ещё больше, внезапно взвыла от невыносимой боли. Из рта хлынула кровь, по щекам снова потекла влага. Малейшее касание до неё причиняло боль.       — Хватит, хватит! — истошно завопила она, заливаясь слезами. — Не трогай меня! Мне больно!       Бимбо, напуганный её вскриком, отпрянул назад. Аль, во мгновение потеряв весь свой оптимизм, заревела во все оставшиеся силы. Это единственное, что ей оставалось. Потому что её вряд ли выпустят на свой этаж раньше недели. Может быть, её решат продержать в цепях весь месяц. Тогда Аль не сможет достать красок для Мелоди и Арин, не сможет добраться до склада, не заберет белолистник… не поможет Эгель. Осознание того, что она, возможно, больше не сможет увидеть матушку, еще больше сдавливало и без того искалеченное сердце ребенка. На неё положились, ей доверились, но всё пошло прахом… Аль было страшно ловить себя на мыслях насчет того, что она жалеет об оказанной когда-то поддержке. «Нужно было оставить сестер в покое. Тогда бы ничего не произошло.» — вертелось где-то глубоко голове, под коркой сознания. Такие мысли Аль поспешно уводила прочь. Благо, ей было о чём жалеть.       Отчаянный плачь растянулся по всему пустому этажу. Легкие потихоньку стали слабеть, а спустя время горло девушки охрипло полностью. Потеряв голос, она могла только невнятно завывать, глотая собственные слезы. За всем этим действом наблюдал ошарашенный Косой. Он молчал и мялся на одном месте, будто бы пытаясь придумать куда бы ему деться.       — Н-не кричи так! — неожиданно выпалил здоровяк, нервно проглатывая слова. — Двадцать шестая же н-никогда так не к-кричала!       Аль с трудом заставила себя закрыть рот. Всё её тело продолжало содрогаться, но боль постепенно утихла до приемлемого жжения.       — А ты бы разве не кричал, если бы тебе ломали кости? — хрипло спросила она, заглатывая стекающие в горло кровь и слезы.       — Бимбо не могут сломать кости. — горделиво ответил здоровяк, ударив кулаком в грудь.       — Потому что тебя не били по-настоящему, — девушка устало склонила голову вниз. — Не встречал ты человека, что был сильнее тебя.       — Почему же… — возразил Косой — Таврель сильней Бимбо. Таврель бьет Бимбо за ошибки, но не ломает кости. Таврель бьет всех, кроме господина Ференцо. И господин Ференцо всех бьет.       «Боги Фронелисса, да заткнись ты.» — подумала про себя Аль, но язвить она не поспешила. Что-то внутри отдернуло её от этих слов. Пустая болтовня Косого была лучше терзающей тишины. С ним хотя бы можно было поговорить. А поговорить ей нужно было о многом.       — Значит вы тут такие же рабы…       — Бимбо не такой как вы! — возмутился сторож. — Бимбо не грешил, как вы!       — О чем ты вообще? — удивленно спросила Аль, совсем немного подняв голову.       — Бимбо сказали, что все рабы стали рабами из-за своих грехов, что все рабы — преступники. И если двадцать шестая здесь, то значит она тоже преступник. А Бимбо и его друзья карают вас за ваше зло.       Говоря всё это, Косой расхаживал из одного угла камеры в другой, энергично размахивая большими руками. На последних словах он развернулся лицом к Аль и указал на неё пальцем. Девушке хотелось плакать и смеяться от того, насколько же глупым и наивным оказался этот взрослый на вид человек. Она предприняла жалкую попытку его переубедить.       — Бимбо, я даже не помню, как здесь оказалась, — спокойно произнесла она, посмотрев ему прямо в глаза. — Как ребенок может совершить ужасное преступление? Я даже своих родителей не помню, что уже до своего детства.       Её слова сторожа не задели. Косой лишь шмыгнул носом, после чего продолжил оправдываться.       — Еще как могут! Бимбо не любит детей, потому что они злые к Бимбо. Всегда бросают камни и грязь, всегда грубят и плюются… А в детстве Бимбо били за его глаз и лоб.       Раздосадованный Косой поспешил поведать о своем детстве. Как и ожидалось, из-за внешности и проблем с головой, от него рано отреклись, по сути выбросив его на улицу. Ленивый глаз был получен во время драки, а после стал объектом насмешек. Будучи подростком, Бимбо попал в банду разбойников, несколько лет грабил и мародерствовал, а уже затем приглянулся господину Ференцо в качестве сторожа. Он искренне считал, что новая работа состоит в «исправлении» преступников через изнурительный труд. Этим ему тщательно промыли мозги. И, как оказалось, даже у сторожей есть собственные клейма, но с иным узором и уже на запястьях.       — Ну хорошо, — в конце концов согласился Бимбо. — Двадцать шестая, может быть, и не преступник…       — А остальные?       — Остальные боятся Бимбо и грубят ему, — ответил он, шмыгнув носом. — А двадцать шестая с ним говорит и слушает. Она добрая, всем помогает. И хорошая, когда не выводит Бимбо из себя.       — Я же не специально… — попыталась оправдаться Аль. — В тот раз я очень хотела есть.       — Бимбо тоже любит поесть, но он же не ворует со склада хозяина, — строго произнес мужчина, переведя взгляд на девушку. — И если двадцать шестая хотела есть, то она могла попросить у Бимбо.       Услышав это, Аль, честно говоря, встала в ступор. Говорил он вполне убедительно и спокойно. Она никак не могла поверить своим ушам. Может она всё-таки потеряла сознание? Это всё ещё сон? В ней мешались двоякие чувства. С одной стороны ей стало искренне жаль Бимбо, с которым так жестоко обошлись, а с другой она была зла на него так же, как и все другие рабы за нанесенные побои. Нет, она уж точно не забудет, что этот человек убил и заморил голодом пять человек, и кто знает, скольких же он убил, когда был бандитом. Проклятьем Бимбо была его глупость, у него были большие проблемы с головой и гневом, которые помешали ему жить нормально. Он оступился, но явно не понимал, куда именно.       В любом случае, Аль решила ненадолго заключить перемирие. Ей пришлось извиниться.       — В следующий раз Бимбо сам даст тебе еду, — довольно промычал здоровяк, улыбнувшись во весь рот. — Двадцать шестая перестанет плакать, если она поест?       Слёзы до сих пор тихо стекали по щекам на пол. Разговор она слушала отдаленно, сквозь бурный поток неприятных мыслей. К переживаниям за жизнь Эгель добавился ещё и страх за свою. Аль чувствовала, как внутри неё бурлила жидкость, а кожа в некоторых местах ног заметно набухла и покраснела. «Я не переживу эту ночь.» — пронеслось в голове.       Бимбо внимательно смотрел на неё, ожидая хоть какого-то отклика от собеседника. Сплюнув кровь, она всё же ответила.       — Я думаю, что следующего раза не будет, — прохрипела девушка, чувствуя давление в груди. — Я умираю.       Стоило последним словам сойти с её губ, как Косой неожиданно взбесился. Сторож резво вскочил на ноги и принялся негодующее качать головой.       — Нет, нет! — закричал он. — Двадцать шестая не может умереть! Двадцать шестая хорошая, она не должна умереть!       С этими словами Косой в гневе выбежал из клетки. Издавая громкий топот и завывающие звуки, сторож просто сбежал с этажа, оставив Аль одну.       Голова начала кружится, мир в глазах темнел, время от времени погружая девушку в короткий сон. Она просыпалась, понимала, что ничего не изменилось, после чего снова впадала в дрем. В этих коротких перерывах Аль старалась вспоминать своих друзей как можно больше… И всё же, ведь Марлин её предупреждала, а Савро всегда предостерегал от рискованных действий. Будь бы она сильней, у неё бы всё получилось.       Открыв глаза в очередной раз, перед глазами Аль возникло размытое лицо Марлин. Около побледневшей подруги монолитом стоял Таврель, закинув свою руку ей на плечо.       — Погляди, до чего доводит альтруизм, — сказал мужчина, специально освещая фонарем окровавленное тело Аль. — Работай усердно и веди себя прилежно, иначе закончишь таким же образом.       «Я ещё жива.» — хотела было сказать девушка, но вместо слов из горла полился лишь поток крови. Марлин испуганно взвизгнула и прижалась лицом к холодным трубам клетки.       — Боги Фронелисса! Аль, прошу тебя, держись! Не оставляй нас! — заревела она, рукой пытаясь дотянуться до подруги, но расстояние оказалось в разы больше. — Я всё сказала, ты тут не причем! Это все сестры, сестры затеяли!       Марлин повторила своё признание ещё несколько раз, с каждой фразой всё ниже оседая на пол. Она рыдала, хватаясь за волосы и лицо. А Аль смотрела на неё остекленевшим взглядом. Почему она это сделала, ради чего? Раз Марлин выдала историю сестер, то что теперь их ждет? Их продадут? Отправят в темницы? Что из этого будет лучше для них?       Марлин истошно рыдала в попытках докричаться до неё, а Таврель за её спиной молча наблюдал. Аль с трудом собрала силы и подняла голову вверх. Янтарные глаза сверкнули в темноте, пронзив Марлин озлобленным взглядом.       — Я тебя прощаю, — прохрипела Аль.       Дыхание медленно замедлялось, голова сама по-себе опускалась к груди. Боль тоже становилась менее заметной. Она надеялась, чтобы все рассказы о чудесном мире после смерти оказались правдой. Быть может, ей достанется шанс переродиться кем-то иным? «Мир, где нет лжи и несправедливости…» — думала девушка, вспоминая чужие слова.       В ушах завыла уже знакомая снежная буря, рев зверей и неизвестного страшного существа. Все её мысли, сны и воспоминания слились в одну странную кучу и раз за разом повторялись, будто бы желая, чтобы она хорошенько все запомнила. Наравне со сказками Эгель и рассказами Савро в сознании вновь всплыло давнейшее стихотворение:

Спи спокойно, добрый путник,

Звери твой покой хранят.

Этой ночью все невзгоды,

Сгинут словно дым костра…

…Бдят все звери очень строго,

За покоем малыша.

Будь спокоен, мой волчонок,

Не встревожит враг твой сон…