Челендж

Ходит грустный певец по хижине, Сдвинул брови, преломляет руки; Грустно, горько ему в одиночестве, Сердце рвется от жалости, от муки. Стал певец у окошка малого, Взгляд увел на небо ночное, Ночь строго смотрела на него. И сказал он слово грустнее: «Трудно жить в неверном мире! В сердце раны глубокие пылают, Сердце поражено будет щеметь, Пока в землю его не спрятают!..» На устах слово досадует. В садике так глухо и темно. Соловейков нет. Ветер веет, Шелестит верховью тайно. «Что это? опять я тот угар вспоминаю?! Нет, я из памяти вырву эту славу! Я ненавижу, я проклинаю Ту толпу ложную, лукавый!..» Гордо сверкнул глазами и внимательно Чело вверх подвел на минуту, Потом снова наклонился печально. Что вспомнил он в этот час? Он вспомнил, как в этой самой хижине С ним была его мамочка родненькая. Тихо, любо жилось ребенку, И ничто не сушило сердечко. Дорогие воспоминания!.. Ночи весенние, Ночи лунные… пение соловьиное… Потом пение мамочки любимые… Снова пение, – странное пение, ангеловое!.. «Кто пел? Где? Когда я слышал это?.. Не упомяну!» – позвал в тоске… Слав лучи ему золотые Луна с неба, сияя в кругу. «Я упомянул! я то пение помню! О, если бы та толпа неправдива Услышала, как я теперь спою! – Окаменела бы вне себя и чудеса!» И художник спел; но искусственно, Странно, остро то пение разлегалось, Как-то дико, хоть гордо и громко, Забринел, задрожал – и порвался. Заломил же певец тогда руки: Нет! прошли времена те счастливые!..» Полились не художественные звуки, А рыдания горькие, отчаянные.