Ждать и надеяться

Она не помнила, как добралась до квартиры; не помнила, как безразлично оставила сумку у входа и села у кухонной стойки, болезненно сгорбившись, просто пытаясь исчезнуть. Она не могла принять эту реальность. Ещё вчера — поцеловала его в щёку, вот он был здесь. Вот он был перед ней, совершенно нормальный, здоровый, живой. У них были проблемы, она это знала, она бы хотела закончить, расстаться, а он не хотел отпускать её, но он был здесь, дышал, чувствовал, существовал. Не могло быть так, чтобы живой человек испарился, рассеялся, как туман, правда же? Чтобы его нельзя было вернуть? Она дёрнулась, ощутив жуткое прикосновение тени. По коже пополз холод, сердце застыло. Оно вдруг сдавило её в удушающей хватке, а значит, оно вовсе не было тенью… Она закричала, но голос сорвался, пропал; оно не выпускало её, окружив, так знакомо смеясь, ввергнув в оцепенение… — Толя? — она развернулась какой-то немыслимой силой. — Но как ты… Его лицо было лицом мертвеца. Он был призрачно-бледен, молчал, и стеклянный взгляд был к ней прикован; на дне неподвижных, пустых зрачков не было ничего. На висках, ветвясь вниз, расцветали следы крови — той самой крови, в которой же были испачканы и её руки, когда она била его по лицу, безнадёжно надеясь дозваться. Он был во плоти, но уже не дышал, он был бредом, но делал ей больно, он не отвечал ей, но не покидал её, будто посмертно вернувшись… Она очнулась спустя час, секунду ли — не понимала, совсем потерялась во времени. Перед глазами плясали бессвязные образы. Призрак ушёл. Померещилось, господи… Она гадала, как сможет уснуть, как останется в этой квартире одна. Здесь на каждом шагу было столько его вещей, он будто наполовину ещё был реален, хотя она снова и снова гнала его прочь, точно нечисть, пришедшую, чтобы забрать её следом. Она ещё не до конца осознала, что эта вина была неизгладима, что это она его… Нет, нет, она не могла быть одна. Что угодно — но только не быть одной, она с ума так сойдёт… …телефон зазвонил — как сквозь толщу воды, потому что остался внутри сумки, и она бросилась к ней, не уверенная, показалось ли — или… Нет, правда. Кривицкий. Ну кто ещё мог позвонить ночью, словно почувствовав, как ей сейчас плохо? Кто мог услышать её через тысячи километров? И кто ещё у неё был, даже если — вот так, только этим звонком, только голосом? Он обо всём узнал — нечего было скрывать. Он ведь знал её, как никто в мире, и он ощутил бы пусть даже не ложь — полуправду, и ей нужно было довериться, вытащить, выплеснуть всё, что разламывало виски тупой болью отчаяния. Она с ним говорила, забыв обо всём, говорила, пока не лишилась сил и не заснула, она говорила — пока он её слышал. В конце концов телефон выскользнул из безвольно раскрытой ладони. Погасший экран, как и всё вокруг, был до бессмысленности пустым.

***

Они с Геной условились встретиться возле аэропорта — она давила в себе эти мысли, но ей было жизненно важно увидеть его поскорее, как только он снова окажется в городе. Она не могла ждать ещё лишний день или час, больше не могла — никогда не могла справиться с этой ужасной, чудовищной смертью. На кладбище Толя явился к ней вновь. Это было вчера, это было как будто секунду назад, это тотчас разрушило зыбкую видимость её спокойствия, кое-как возведённую за два минувших дня. Это просто случилось во время прощания. Она следом за парой-другой человек (они все были одинаковыми, в одинаковых чёрных костюмах, и ей отчего-то хотелось сбежать) сама не без опаски приблизилась к ещё открытому гробу. Его восковое лицо, его непривычно и неестественно застывший вид, его руки, в которых никогда больше не могла вспыхнуть ярость, всё-таки не изменили его до той меры, когда ты едва соотносишь в своей голове мёртвого и живого. Он всё же был и оставался собою самим, он… — Ну здравствуй, Ирина Алексеевна, — он заговорил за её плечом, и она в панике отшатнулась от гроба. Она обернулась к нему, совершенно не находя слов. Ей недоставало сил снова посмотреть на мертвеца и увериться, что это только иллюзия, игра больного сознания… — Давно не виделись. — Толя… — Но ты не скучаешь, не так ли? Я знаю, ты завтра встречаешься с ним, — он оборвал её бессвязные оправдания одним взмахом руки. Он был тот же: совсем неживой, только всё же вернувшийся к ней, с той же кровью, испачкавшей кожу уродливой чернотой. Он, наверное, мстил ей, иначе зачем… — Уходи! — она зло, со слезами кричала ему. — Уходи от меня! Кто-то обеспокоенно, долго, настойчиво звал её — но это было неслышимо и далеко, вне пределов их мира, разрушенного, уничтоженного. — Ты можешь меня закопать, — он кивнул в сторону своего двойника, он беззвучно смеялся, но смех не касался его ледяных глаз, — но мы ещё встретимся. Её привели в чувство цепляющейся за гроб — больше не за что было держаться; и, может быть, они увидели в этом безмерное горе: она не могла перестать дрожать, обрести над собой контроль, она не могла забыть то, что случилось мгновением прежде… Но всё это было лишь страхом опять его встретить. И страх не исчез даже ночью, когда ей приснился кошмар, страх остался наутро, когда она только и делала, что бесконечно считала минуты до встречи с живым, настоящим, утраченным, но вместе с тем — навсегда как-то связанным с ней… Они с Геной условились встретиться прямо на выходе. Она сразу поймает такси — благо здесь их не перечесть, — чтобы тотчас уехать уже вместе. Вместе. Она не спросила, надолго ли он, но едва ли он вновь без раздумия бросит свою жизнь и клинику, как сделал это четыре года назад; их история не повторится. И всё-таки она пообещала себе, что сохранит в памяти каждый миг, каждый его взгляд, и ей станет немного легче. Она ждала. Самолёт прибывал почти в полдень — без четверти; время текло как в замедленной съёмке. Она до сих пор не выносила никаких чужих звуков вблизи, постоянно крутилась на месте, боясь, что Алеников и в третий раз вот так привидится ей, снова станет сводить с ума и угрожать, или предупреждать, или… Солнце светило уже по-апрельски тепло — только если бы она могла это чувствовать… Многоголосие не умолкало, и в этом огромном потоке легко было не найти взглядом единственного сколь угодно родного и близкого. Она мерила тротуар беспорядочной россыпью своих шагов, не пытаясь приблизиться — то ли боясь пропустить, то ли просто боясь, что… Двенадцать ноль шесть. Нет, она не могла больше ждать. Ей казалось, что он не вернётся, что он не услышит, как ни зови; что видение мёртвого — вот её крест, и не надо надеяться на пробуждение к жизни, а стоит навеки проститься… Двенадцать двенадцать. Его с нею не было. Двенадцать двадцать — как время какой-нибудь смерти, какие они без эмоций фиксировали на столе. Что ж, она была той, кем была, и её идиотские, мрачные ассоциации были её частью, особенно если ещё вчера она видела смерть, а три дня назад — вовсе её сотворила, в тот миг, когда всё совершилось, практически её желая… — …рова! Ира! Её звали? — Ира! Я здесь, — она только моргнула: он шёл к ней навстречу. Он шёл к ней: такой же, как прежде, как будто и не было этой разлуки длиной почти в год, будто он только что улетел — и вернулся, а может быть, вынырнул из её памяти. Он ничуть, ни одной чертой не изменился. — Зову тебя, а ты не слышишь? — Давай я найду нам такси, — она необъяснимо, пусть лишь на секунду, но от него спряталась — слабо надеясь, что он не прочтёт на её лице, что с ней теперь стало. Эта секунда практически сразу исчезла: она подошла к самой первой машине, а вскоре в неё забралась, наблюдая, как Гена укладывает свой багаж и спешит ей навстречу — уже окончательно. Теперь всё было хорошо, он был с ней рядом… Так она всё пыталась себя обмануть, потому что — осталось ли вообще в её жизни хоть что-то хорошее? — Привет. — Привет, — они оба не смогли сдержать улыбок. Теперь им не нужно было во что-то играть, теперь не было никаких рамок, которые нельзя было разбить. Она тотчас поймала его ладонь… — Привет? — неуверенно и неуместно, нелепо, невовремя, невпопад сказал таксист, и она — они оба — посмотрели на него как на идиота. Быть может, ей следовало тщательнее поискать средство передвижения… Они с Геной перебросились парой каких-то фраз, и на душе сделалось намного легче. Она сейчас была уверена, что призрак Толи не смог бы нависнуть над ней, даже если бы очень хотел. Гена будто бы оберегал её от всего, что могло причинить вред, одним своим возвращением. — Ну как ты, Ир? — спросил он, и его улыбка растаяла, в одну секунду сменившись тревогой. Она отвернулась к окну, в физическом смысле не чувствуя ничего, кроме только их переплетённых рук. — Плохо, Ген, — это был честный ответ, пусть она и умолчала, до какой степени. — Вчера похороны были… — Я вам соболезную, — этот таксист снова встрял, будто не в состоянии уяснить, что она говорила совсем не с ним. — Помолчите, уж будьте добры, — прошипела она. — Просто делайте свою работу. — Ир, всё хорошо, не трать нервы, — успокоил её Гена, прекрасно видя, насколько они на пределе. — Что, дело завели? — возвращаясь к их прерванному диалогу. — Нет, дело не завели, просто… — она не обращала никакого внимания на то, как на них двоих вновь подозрительно покосились. Она выйдет из этой машины и больше не будет иметь с этим человеком ничего общего. — Всё очень плохо. Единственное, что имело значение, — это возможность склониться к родному плечу, ощутить, как тебя обнимают в ответ. А о будущем без него, когда он снова оставит её, не хотелось и думать — его просто не было. Нет, она не загадывала наперёд — просто знала, что будет держать его за руку, сколько ещё сможет.

***

Наверное, следовало настоять, чтобы Гена остался. Он после прогулки забрал вещи, он улыбнулся ей очень тепло, но как только ушёл — она будто и не говорила с ним, не танцевала в том парке, прижавшись к плечу, не сидела в уютном кафе, всеми силами пытаясь верить, что жизнь постепенно идёт на лад. Что он правда приехал к ней, так, как она и не смела мечтать, — навсегда. Что она как-то учится смотреть вперёд, что потерянного не вернуть, но она сможет это забыть, что она тоже может ему улыбнуться… Но был ли он с ней, настоящим, реальным? Она едва остановила себя от того, чтобы прямо сейчас позвонить ему: он ведь спал, спал, вернувшись в квартиру отца… правда же? Завтра, всего через несколько долгих часов, они встретятся в Склифе… Она только выпила стакан воды и ещё около получаса стояла у зеркала в ванной. Её отражение напоминало такую же маску из воска, каким был Алеников, но ещё треснувшую по краям; под глазами темнели круги, руки мелко тряслись, она будто за несколько дней постарела на несколько лет. Но и немудрено — спать не больше, чем пару часов, и ещё выходить на работу, пытаясь собрать себя во что-то целое… Она прикрыла глаза, представляя, что это — один затянувшийся сон. Жуткий сон, от которого не удавалось избавиться. Но среди ночи не стоило бродить по дому, поэтому ей оставалось вернуться в постель… Только из её зеркала смотрели двое: она — и ещё один взгляд с молчаливым укором и даже как будто печалью, ещё одна тень, что как будто застряла на грани от жизни до смерти. — Ну хватит шарахаться, Ира, — теперь Толя был почти тот же, с которым она жила, если не считать ненавидимых ею следов крови. Он усмехался, уже не пытаясь её задушить, а она… может, просто привыкла? Она не пыталась его прогнать, зная, что он уйдёт сам, и к тому же совсем не имея на это сил. Она вздохнула и, слегка шатаясь, взяла путь на кухню, минуя свою опустевшую спальню с кроватью и скомканными одеялами. Призрак прошествовал прямо за ней, имитируя звуки шагов — и вот что было самое отвратительное: то, как бред походил на реальность. — Оставишь ли ты, Толя, меня в покое? — спросила она, не особо надеясь услышать ответ, и достала коньяк. Она правда не хотела к этому прибегать, она думала, что сама справится, только, похоже, совсем не справлялась. Она налила себе, выпила одним глотком. Налила снова. — А ты этого хочешь, м? — тот развалился в том кресле, в котором нередко сидел и при жизни. Настолько похоже на правду, и если бы только не эта кровь… — Или ты ждёшь меня? — Я никогда не звала тебя, — она только крепче вцепилась в бокал и невидяще смотрела внутрь, — я ни видеть, ни слышать тебя не хочу, убирайся отсюда, пожалуйста, дай мне нормально жить… — Ты же хотела, чтоб… как это… — он подбирал слова, почти невидимый в темноте. — А! Я тебя отпустил. Ты просила тогда, в кабинете, ты помнишь? Ну что ж, ты добилась, чего хотела. Ты молодец, — он опять рассмеялся, но с какой-то горечью, — Ирина Алексеевна. Это его обращение… — Толь, я… — она ощутила потребность хоть что-то сказать, объяснить; этот их разговор так болезненно напоминал те, когда они оба — дышали. — Прости меня, я… не хотела, чтоб ты умер. На самом деле… я никогда этого не хотела. Она опустила голову, спрятавшись за завесой волос, только от себя самой некуда было уйти. Перед глазами снова возник тот кошмарный день — и его кровь, его кровь на затылке, его кровь, окрасившая её пальцы. Всё было случайно, ужасно, бессмысленно, но ненамеренно — она попросту бы не смогла, не смогла, не смогла… — Ира, — он оказался совсем близко, он расцепил её руки, открыл лицо. Он смотрел на неё почти по-человечески. — Знаешь, что я тогда чувствовал? Она только качнула головой, словно кукла, не в силах хоть что-то выговорить. — Я тогда очень на тебя злился, хотел, чтобы ты получила, чего ты заслуживала. Ты меня предала. Я схватил бы тебя или, может, ударил, но я потерял под ногами опору, и всё взорвалось. Я был заперт внутри разлетевшегося на осколки сознания и потерял связь с физическим телом. Я больше не мог видеть, я только слышал какие-то звуки и то, как моё сердце перестаёт биться, — он говорил без эмоций, пугающе монотонно. — В машине была остановка, — кивнула она, отведя взгляд, и собственный голос звучал очень хрипло. — Я с каждой секундой мог ощущать меньше и меньше. Я знал, что умру, Ир. — Тогда, при ударе… — она сморгнула внезапные слёзы; ей трудно было продолжать, но ей нужно было сказать это. — Разорвалась аневризма. Она у тебя… была. Она… вот что ты чувствовал. Тебя уже оперировали, но… не смогли ничего сделать. Толь, это не… — Я не могу сделать то, о чём ты меня просишь, — он её прервал; по его интонации нельзя было хоть что-то понять. Он поправил её прядь и ничего больше не говорил, а исчез сам собой спустя пару мгновений. Но в первый раз за всё время таких появлений его уход не принёс ей и толики ожидаемого облегчения; на душе стало только ещё тяжелее. Так он напоследок сказал, что не может оставить в покое? Он будет являться к ней вечно? Однако теперь её квартира была пуста даже от мертвецов. Она глотнула ещё коньяка и заплакала, уткнувшись в собственные ладони.

***

Их спор продолжался какое-то время и был для неё очень важен. — Ну признайтесь себе, что сами хотите вернуться, — она всеми силами подталкивала Брагина к возвращению; может быть, кроме очевидной заинтересованности заведующей в таком хирурге это была и её личная невыразимая необходимость. Это был человек, которому она с какой-то поры могла доверить практически всё, что лежало на сердце. — А в поликлинику я предложу такую кандидатуру вместо вас, что они будут молиться на него всю оставшуюся жизнь. Он ещё колебался, но и она тоже очень хорошо его изучила. Таким уж он был человеком, что переживал, что оставит и подведёт своих новых коллег. Но всё-таки она была намерена вернуть его любыми средствами. Где-то носило Кривицкого… Вот бы кто мог хорошо ей помочь, загляни в кабинет вот сейчас, даже пусть в своей неисправимой манере — без стука. Нет, правда, она очень сильно нуждалась в том, чтобы увидеть его после ночи с очередным, уже третьим, визитом Аленикова, что как будто тянулась, как несколько долгих, бессонных ночей. Она до сих пор не могла понять собственных ощущений, кроме предельной разбитости и пустоты. Только вынырнула из своих мыслей — и сразу столкнулась с внимательным взглядом чужих глаз. Брагин словно пытался прочесть что-то о ней самой — но нет, он ни за что не догадается, что к ней является призрак того человека, который из-за неё умер, а сама она ни за что ему не признается. Она просто хотела… ей важно было сохранить лицо и… остаться нормальной и адекватной перед своим единственным другом. — Тем более что у вас будет компания, — раз уж Гена никак не желал появляться, она сама о нём заговорила. — Кривицкий Геннадий Ильич тоже к нам возвращается, выходит с сегодняшнего дня. — Правда? — Брагин, кажется, искренне удивился, даже обрадовался. — Что, на постоянку вернулся? Или так, в гости? — На постоянку, как вы выразились, — если бы она не была в этом ужасном состоянии, то улыбнулась бы. — Я надеялась, что он поможет мне уговорить и вас, но он где-то застрял, по всей видимости, — она бросила взгляд на часы. Ну действительно: подумать только, опаздывал в первый же день. — Если он уже тут, то уж наверняка перехвачен Фаиной. — Ах да, как это я могла забыть… После этих его слов ей стало чуть легче, правда. Его поддержка проскальзывала между строк, но была ощутимой, давала немного тепла. — Так вы подпишете? — снова спросила она, разрушая воцарившееся между ними молчание. — Похоже, что у меня нет другого выбора, — наконец он склонился, действительно оставляя на бумаге размашистый росчерк, — кроме как вернуться под крыло своей единственной и любимой начальницы. Поймав его встревоженно-вопросительный взгляд, она только кивнула, давая знать, что всё нормально, что с ней всё нормально, что она справляется (если бы только сама в это верила), и тогда Брагин, теперь опять неотделимая часть отделения, её покинул — по счастью, не насовсем, а лишь затем, чтобы влиться в родной коллектив. А Кривицкий явился буквально спустя пять минут — она тотчас прожгла его взглядом, без слов говорящим о её отношении к таким задержкам. — Прости, Ир, но я ничего не мог сделать, — он вымученно усмехнулся и развёл руками. — Ты представляешь, Фаина — поймала на входе и не отпустила без чая и своих расспросов, как будто я ей из Израиля не писал. Еле вырвался. — Надо же, как неожиданно, — она усмехнулась такой точной догадке Брагина. Может быть, её спасение было лишь в том, что теперь на неё глядели ещё одни согревающие и родные глаза.

***

Всё разваливалось. Никакого спасения не было. Она не могла никому сказать, потому что вот это всё было катастрофически ненормально. Она не могла оперировать на должном уровне, она не могла руководить на должном уровне, она не могла сосредоточиться и отключиться от всего остального, и это уже видел Пирогов, это очень хорошо видел Брагин, который всё правильно ей сказал. В таком состоянии нельзя было отвечать за жизни других людей. — Вы мне такая не нравитесь. — А я сама себе такая не нравлюсь, — она отвернулась, глотнула воды, будто это могло успокоить. Но как она могла не испугаться пойти на риск жизни пациента, когда уже стала причиной одной смерти и не могла перестать об этом думать ни днём, ни во снах? Как она могла не испугаться, что из-за неё снова кто-то умрёт, когда жена этого пациента нечаянно всё угадала? «Скажите, а вы давно хоронили близкого человека?» На днях, не сказала она в ответ, это было на днях. Это всё ещё происходило сейчас. Это было одним бесконечным кошмаром. — Чем я могу помочь? — Застрелите меня! — она всё-таки обернулась к Брагину, только чтобы столкнуться с его проницательным, полным волнения взглядом и снова закрыться в себе. — Может, в отпуск? Остаться один на один с порождением своего бреда, лишившись реальной поддержки, которую она могла найти только здесь? Она не представляла, что с ней вообще станет, если она это сделает. Гена не знал всего, Брагин не знал всего, но они были тем, за что ещё можно было держаться, хоть она порой и чувствовала, что ей никто не поможет по той простой причине, что никто не вернёт мёртвого человека назад, никто не остановит, не перечеркнёт то, что сделано необратимо. — Я думала об этом, ещё хуже будет, — она отстранённо почувствовала слёзы, скопившиеся в глазах, и их тоже нельзя было остановить. Нет, она не могла приближаться к операционным и принимать такие решения, она ненавидела собственную неспособность принять этот факт раньше, самостоятельно. — Вы совершенно правы, нельзя оперировать, я… не справляюсь, у меня была надежда, что я справлюсь… не получается. Она наконец-то признала перед Брагиным очевидное. Это была только верхушка айсберга, но её больше нельзя было продолжать отрицать. — Простите меня, пожалуйста. Я больше не буду. Он смотрел на неё с мягкостью и сочувствием, только, как ни хотел, не мог ничего для неё сделать. И Гена тоже не мог — она была даже рада, что сегодня его не было в Склифе, он общался с главврачом другой больницы по поводу своего папы, а иначе он тоже увидел бы её такой. Она больше всего не хотела, чтобы он её такой увидел. — Да, Ирина Алексеевна, — Брагин задержался в дверях, уже почти оставив её одну. — Вы сказали, Геннадий Ильич к нам вернулся? Она подняла на него глаза. Почему он сейчас об этом спросил? Хотел увериться, что Кривицкий никуда больше не денется, будет её поддерживать? — Ещё вчера, вы же знаете, — она кивнула. — Вчера он уже вышел и оперировал. А что такое? Секунду тянулось молчание. — Да так, — ей адресовали рассеянную улыбку. Она так и не поняла, что он мог иметь в виду. В последнее время она вообще мало что понимала.

***

«Скажите, а вы давно хоронили близкого человека?» В голове в очередной раз зазвенел этот вопрос. Она вечером собрала все до одной вещи, оставшиеся от Аленикова, потому что больше не могла на них смотреть, не могла в одночасье бояться и… Её буквально бросало то в холод, то в жар, ей казалось, что, может быть, это она ему что-то ещё не сказала и вот почему он всё время к ней возвращается. Кто из них привязал их друг к другу? И кто должен был… «Я не могу сделать то, о чём ты меня просишь». А что могла сделать она? Разве только избавиться от любого возможного напоминания, да и к тому же одежду она уже пообещала отдать сыну Ирины Фёдоровны, только как было вот так же выбросить несколько лет? Как было прекратить о нём думать? Как было не позволить ему приходить снова, напрочь забыть? Как? Она взяла из шкафа последнюю вешалку. Нужно было покончить со сборами… В воздухе так отчётливо повис его парфюм — аромат не был резким, но так хорошо ей знакомым, она не могла его спутать, она не могла не заметить. Она его чувствовала всякий раз, когда Толя был рядом, вот только теперь его не было рядом, и… это от галстуков? Она принюхалась. Галстуки ничем не пахли, и запах скорее шёл со стороны… — Толь, ты здесь? — в этот раз ей не нужно было оборачиваться. Позади неё тихо вздохнули: — Как в старые добрые… Помнишь, как так же звала меня после рыбалки? Она опустила его галстуки в чемодан. Она смотрела только на них, она не без оснований боялась, что попросту никогда не вернётся к реальности, если увидит его. Она очень боялась той мысли, что часть её почему-то его ждала. — Чего молчишь, Ирина Алексеевна? Разве нам не о чем поговорить? Или… — он наклонился к её плечу, приобнял, выдохнул куда-то в волосы: — Или ты хочешь… Она отшатнулась, едва не в истерике отбросив вешалку на кровать, впихнув в чемодан брюки, пиджак и рубашку. Нет, он не мог к ней прикасаться. Он не был живым человеком. — Я знаю, Ир, что подсознательно ты понимаешь, почему я физически не могу от тебя уйти, — он заговорил ощутимо иначе, отбросив насмешливость и несерьёзность, намёки и всё остальное. — Потому что я только в твоей голове. Анатолий Борисович давно закопан в земле, но пока ты сама не отпустишь его образ, он — то есть я — так и буду тебя навещать. Уж прости, дело не в чемодане. Она так и стояла к нему спиной. Этот их разговор выходил очень односторонним. — Портфель не забудь, я любил его, знаешь ли, — напоследок Алеников не обошёлся без саркастического замечания. Она сунула поверх вещей этот чёртов портфель. — Ах да, — судя по звуку шагов, он направился прочь, но ещё что-то вспомнил. — Ремонт этой квартиры, который я, помнится, оплатил, не поместится в твой чемодан. Так что, кажется, я обречён быть твоим привидением. До скорой встречи. Она со злостью снова открыла чемодан, не глядя бросила туда вешалку. Сейчас Алеников просто до ужаса её выбесил. Нет, она понимала, что её личный бред в полном праве транслировать её же мысли, но вот этот вывод обрушился на неё, как волна, от которой нельзя было ни защититься, ни спрятаться. Если это она сама была причиной его появлений, то всё возвращалось к вопросу, которым она задавалась и прежде и не находила ответов. Как ей было перестать о нём думать? Ни дня, ни минуты не думать о нём, о его смерти и о своей вине, о том кошмарном дне, о невозможности это исправить, пускай пройдёт год или десять? Не видеть, не слышать его, оставаясь одной? Если только забыть и себя.

***

Они с Геной сидели в её кабинете — тот редкий момент, когда их абсолютно никто не тревожил. Он пил её кофе и, кажется, прямо-таки наслаждался, что всё обернулось как прежде; она, если честно, ещё до конца не поверила, что он вернулся. Он как-то всё больше держался особняком от коллектива — возможно, сказался отъезд или время, когда он был завотделением. Только Ирина Фёдоровна высказала ей свою радость тому, что, по слухам, Геннадий Ильич снова здесь. Только при чём здесь слухи, когда он опять тут работал? — У меня сегодня свободный вечер, — она поделилась с ним планами. Ей важно было хотя бы немного открыться. — Что? — Я после работы на кладбище поеду, — это не было особой датой: девять дней с его смерти прошли, сорок не наступили. Нет, она сама так решила, когда сколько-то осознала природу своего личного, чёрт бы его побрал, призрака. Она должна была… что-то в себе изменить, что-то выплеснуть, что-то оставить там, у гранитной плиты, у него настоящего, а не больной выдумки собственного сознания. — Да? Мне с тобой? Гена сильно о ней волновался, но нет, это было исключено, совершенно исключено, там она… она не будет молчать, и, пускай даже призрак не явится, никому больше не нужно этого слышать. — Одна, — тихо выдохнула она. — Мне нужно… нужно подумать. — Подумай… — конечно, он не стал настаивать. С самого своего приезда он старался обходить с ней любые острые углы, как только мог, и она правда начинала понемногу верить, что он будет с ней — в любом качестве, это не главное, просто… он будет с ней. Её друг, её родной человек, её… в каком-то смысле родственная душа. Они при самых кошмарных обстоятельствах в конце концов возвращались друг к другу… — Только недолго, а то я начну волноваться. Его искренние слова отозвались внутри слабым теплом. Но их идиллию разрушили уже спустя секунду: один из их новеньких, Алексей, позвал её в противошоковую, и она захватила с собой Гену, пользуясь случаем, чтобы не только беседовать, но и работать с ним вместе. — Алексей Алексеевич, — представила она его Кривицкому, закрывая свой кабинет, — Тараньков. Интерн. Тот моргнул, но спустя миг кивнул ей: — Сегодня я прикреплён работать с вами… и очень хочу вам понравиться. — Да вы не волнуйтесь, Алексей Алексеевич, — заверил его Геннадий Ильич, — мы вас поддержим. Но, вопреки его обнадёживающим словам, всё прошло не так гладко: восемнадцатилетний парень, оказавшийся в Склифе только по причине отсутствия мозга, потерял сознание прямо во время осмотра, а потому план операции составлялся в кратчайшие сроки. Рентген провели, когда он уже был на столе под наркозом, и Алексей хорошо справился, описав порядок действий. Геннадий Ильич лишь добавил, что надо поторопиться и не допустить некроза печени после наложения зажимов. — Ну хорошо, — что ж, её миссия была окончена. Она следовала твёрдой рекомендации Брагина не оперировать и была полностью с ней согласна: одно только то, что сейчас с ней был Гена, не делало её состояние снова нормальным. К тому же их пациент с большой вероятностью мог не пережить чьей-то ошибки. — Хорошей операции. — А вы разве не… — Тараньков опять моргнул, теперь совсем в замешательстве. Да и Кривицкий глянул на неё с той же степенью удивления. — Нет, — она не стала объяснять подробнее, просто потому что не смогла за секунду придумать для Гены никакую несуществующую проверку. — А вас, Геннадий Ильич, после операции прошу к себе в кабинет, — с этим и устремилась назад, оставляя пациента на них двоих без каких-либо сомнений, хотя в глазах интерна, наверное, из-за волнения очень отчётливо читался страх. Но ей попросту было не до того.

***

К счастью, всё прошло хорошо: она дождалась Гену, и он сообщил ей приятные вести. И больше того — во время операции ему позвонил отец, сам, узнал, даже был адекватным собеседником, то есть и тут всё налаживалось. В свете последних событий любые хорошие новости виделись чем-то практически невероятным, но, если её личная чёрная полоса не стремилась развеиваться, стоило порадоваться хотя бы за близких людей. Поймав более-менее подходящий момент, она тоже поделилась недавним известием: что стала бабушкой. Честно говоря, она ещё не осознала ни сам факт своего новообретённого статуса, ни своё отношение к тому, что её поставили в известность не месяцы назад, а лишь теперь, хотя они с Артёмом, пусть и не столь часто, не переставали поддерживать связь. У неё случилось достаточно потерь, чтобы ценить такие вещи, и, может быть, если бы она знала, что где-то там вот-вот родится её внучка, то пережила бы случившееся немного легче. С другой стороны, они приглашали её в гости в Краков — и уж от этого-то жизненного поворота не стоило ждать никакого подвоха, правда? Тот самый отпуск, о котором ей говорил Брагин, теперь приобретал совсем иной смысл, поскольку она не останется там одна со своим… помутнением, она будет с семьёй своего сына. И, может быть, даже с Геной — тот выразил непреклонное несогласие с её идеей на время остаться в её кресле, зато предложил поехать вместе. Она знала, что он волнуется, ясно читала тревогу в его глазах, а потому обещала подумать, хотя уже практически всё решила. Он отвлечёт её и в Кракове, и в дороге, поддержит её, наконец-то увидит Артёма вживую, всегда будет рядом — она доверяла ему, она очень хотела вернуться куда-то сквозь годы, к чему-то, что… кажется, ещё могло получиться? Они попрощались до вечера: она пообещала, что позвонит ему, когда закончит на кладбище, но… — Да, Ир, — он что-то вспомнил, нахмурился. — А ты что, избегаешь операционной? Конечно, он должен был это заметить. Он так хорошо её знал, глупо было надеяться, что не поймёт, но… пока оставалась возможность, она не могла, не хотела ему говорить. Даже Брагину было известно чуть больше: про то, что она плохо спит, что не может не думать всё об одном, что, в конце концов, ей нельзя оперировать. Но перед Брагиным ей было в какой-то степени легче: они не были в том самом смысле близки, у них не было очередного пока очень зыбкого шанса, поэтому не было страха, что только узнай он — всё рухнет. Но разве мог Гена, да кто угодно, любить человека, который морально не в состоянии полноценно работать? Разве мог кто угодно любить человека с нарушенной психикой, человека, которому всё это время являются мертвецы? Так некстати, но во всех подробностях вспомнился рассказ Аленикова о его первой жене, от которой он, сам не желая того, отворачивался, когда она заболела. И пусть он и правда пытался её любить… Нет, о том, чтобы рассказать всё, не могло быть и речи. Она просто должна была справиться с этим сама. Только если не справится… Она боялась загадывать или предполагать худшее; слепо взлететь и разбиться? Тонуть в темноте, не пытаясь искать выход? Только смотрела вслед тихо закрывшейся двери невидящим взглядом. И ей почему-то казалось, что вечером что-то решится…

***

На кладбище было безлюдно. Быть может, она в это время была здесь одна; но ни голос, ни шорох, ни звук собственного дыхания не прерывали её молчания и её мыслей. Она шла по памяти, не обращая внимания на череду незнакомых имён, — очень хорошо знала дорогу. Она шла с цветами, и, может быть, кто-то увидел бы в ней омрачённую горем, утратившую близкого человека родственницу, жену… Что ж, женой, только несостоявшейся, она ему и была. Она всё думала, как бы сложилась его судьба, если бы она просто за него вышла и не писала доносов и анонимок, которые в тот день и вызвали его гнев. Только как бы сложилась её судьба?.. Она встала у земляной насыпи, не в силах отвести глаз от этого места, от той самой точки, в которой когда-то… Его восковое лицо, его непривычно и неестественно застывший вид… Неужели с того дня прошло уже больше недели? — Ты можешь меня закопать, — он кивнул в сторону своего двойника, он беззвучно смеялся, но смех не касался его ледяных глаз, — но мы ещё встретимся. То была вторая встреча лицом к лицу, и хоть теперь она знала, что мёртвыми губами мёртвого человека с ней говорили её подсознание и её страхи, её пошатнувшийся разум… Её привели в чувство цепляющейся за гроб… С того времени ничего не изменилось — и переменилось так многое. Гена приехал, остался с ней, родилась внучка, Агнешка, она поняла, что не может отвечать за человеческие жизни, пока не придёт в адекватное состояние и не отпустит всех призраков прошлого… и в то же время он был мёртв, он всё ещё был мёртв, и не было ничего более постоянного, необратимого, вечного. В этом была лишь её вина, от которой она никогда не бежала… а может быть, стоило просто признаться во всём следователю в ту же ночь? Было бы ей тогда хуже, чем сейчас? Она не торопясь убрала старые цветы и заменила своими — как будто пришла лишь за этим. Но нужно ли было и дальше оттягивать неизбежное? — Толя, я… знаю, что ты меня слышишь, — на небо вдруг набежали тучи, и она, вздрогнув, плотнее закуталась в плащ. — Я знаю, что это я всякий раз тебя зову, даже если гоню прочь. Я знаю, что хочу тебе сказать, и я хочу, чтобы ты сейчас это услышал. Она улыбнулась, почувствовав рядом знакомые шаги, различив невдалеке знакомый голос: — И вот мы встречаемся там же, тогда же, да, Ира? Почти романтично, не будь это моей могилой. Но, может быть, есть в этом что-то… — Ну перестань, — она обернулась к нему, на пробу тронула его плечо: надо же, совсем как настоящее, как живое. Затем потянулась и стёрла со щёк и висков эту кровь, отвратительную, почерневшую. Вопреки всякой логике та легко поддалась, будто и не была кровью… Конечно, потом догадалась она, это же была её собственная иллюзия, так что с Алениковым происходило лишь то, чего она на самом деле боялась и чего желала, что чувствовала. Как невероятно и просто. — Ну, я весь внимание, — он усмехнулся, убрав и отпустив её ладони. — Не то чтобы я теперь был очень занят, но всё же хотелось бы знать… — Я прощаю тебя, — она прервала его на полуслове, не переставала смотреть, так, как будто хотела увериться, что он поймёт её правильно. — Вот чего я ещё не сказала тебе, Толь. Я правда прощаю тебя за всё, за каждый раз, когда ты сделал мне больно. Ты… не был плохим человеком, я знаю. Ты многое пережил и потерял, в том числе своего сына… Мой стал отцом, сообщил мне вот только на днях. И я не представляю, как пережила бы его… нет, я даже и выговорить не могу. Не могу. Может быть, я и правда отчасти была виновата, ведь ты говорил, что доверил его мне. Но всё же не думаю, что хоть сколько-то за ним присматривала. Прости за это. — Ты просто-таки удивительная женщина, Ирина Алексеевна, — кажется, он сейчас говорил искренне. — Осталось только сказать о любви… — Этого я тебе не скажу, — она опустила глаза, — и никогда не сказала бы. Дело не в… — В Генке оно, в ком ещё-то? — он фыркнул. Ну да, он был частью сознания, как он мог не знать всего? — Значит, дашь ему шанс? Снова? Третий? Она с горечью усмехнулась: — Я каждый раз думала, что никогда больше, Толь, веришь? — Но всё же тебе не избавиться от этих граблей. Она только бросила на него деланно раздражённый взгляд. Удивительно: на небе вдруг прояснилось, она уже думала, что неизбежно промокнет под скорым дождём… — Но мне нужно с тобой попрощаться. По-другому я не смогу, и он тоже не сможет, всё просто развалится. Я… я знаю, что мне никогда не исправить того, что я сделала, но ещё знаю, что буду тебя помнить. Помнить хорошее, Толь. Помнишь, как ты читал рэп, а я попыталась с тобой вместе? Как мы с тобой наряжали огромную ёлку? Как встретились в клубе, прости господи, алкоголиков… Или как мы обсуждали, про что нам смотреть: про любовь, про маньяков? Как ты оценил мой костюм, а потом… по глазам вижу, помнишь. Как ты переехал ко мне и остался, а вскоре приехал и третий жилец. Как ты всё-таки потащил меня в салон платьев и нацепил эту фату. Как поздравил меня с днём рождения, втайне собрал коллег: этот дом, стол, веселье, рыбалка — меня ещё никто не поздравлял так грандиозно. И я хочу помнить всё это, но быть собой и научиться нормально жить, чувствовать, верить, дышать, любить. — Ну, значит, ты меня отпускаешь, — вполголоса констатировал он, а она в ту же секунду узнала свои слова. Тогда они в очередной раз не договорились о свадьбе — и она предприняла эту неудавшуюся попытку спокойно и мирно расстаться. Тогда он сказал «нет». — Да, я отпускаю тебя, Толя, — она шагнула к нему ближе, снова коснулась плеча. — Мне жаль, что всё так вышло. — Ира, осторожно, прохожие могут подумать, что ты сумасшедшая, — он вскинул брови, кивнул на ограду, снаружи которой и не прекращался поток людей. — Ещё можно хоть как-то понять разговоры с могилой, но эти твои жесты… Знаешь, как всё это выглядит? — Если уйдёшь, то я больше не буду, — она улыбнулась. — Спасибо за всё. Он исчез в собственной неизменной манере: круто развернувшись и направившись в другую сторону широким шагом. Правда, она увидела только один, а затем он бесследно истаял — как будто и не появлялся, ни разу за все эти бесконечные дни. Теперь Алеников Анатолий Борисович был одним только именем, именем и крестом, под которым раскрылись солнцу живые цветы. Она постояла здесь ещё немного, ничего больше не говоря, потому что её никто не услышал бы, а вскорости и сама устремилась назад. Кажется, впервые с момента его смерти она на самом деле поверила в лучшее.

***

Только реальность подстерегла за поворотом. Ну правда, она в самом деле подумала, что больше никогда не увидит этого человека, точнее, не-человека? Он что, издевался над ней? То есть это она сама всё-таки не смогла… Она верила, что у неё получилось. И всё же Алеников вполоборота стоял к ней, как будто смеясь над нелепостью неосуществимых надежд. Он был здесь, он всегда был здесь, верно? И только она подняла на него взгляд — он спрятал лицо, отвернувшись, и зашагал прочь. Она едва успела заметить: на нём больше не было крови, он был точно тем, с кем она только что говорила, он был её призраком и сумасшествием, от которого, похоже, нельзя было никуда деться, когда оно уже настигло. А значит, пригрезившийся ей шанс был до той же степени призрачным. Её удел — её собственные ошибки и мертвецы. И всё же она должна была его поймать, раз уж он к ней явился — опять, хоть они и простились секунду назад. Это было настолько жестоко, насколько бессмысленно, но, признаться, она потерялась внутри собственной головы. Она сделала то, что ещё оставалось: сморгнула мелькнувшие на глазах слёзы и погналась за ним по тротуару, и пусть на виду у людей, для которых всё было как прежде, и жизнь продолжалась, и не было никого, кто преследовал их из-за грани, мерещился, сотканный из пустоты… — Толя! — она наконец-то схватила его за плечо. Он сейчас должен был ей объяснить, то есть она сама его голосом должна была себе объяснить… На неё посмотрел совершенно другой человек. Абсолютно реальный, живой, разве только в похожем костюме, с таким же портфелем, но как можно было вот так перепутать его… это новые игры сознания — видеть Аленикова там и тут? Только всё-таки перед ней стоял не он, это значит, ей просто привиделось, это бывает… А он — он, выходит, ушёл навсегда? Она просто увидела его в другом, потому что уже и не помнила дня, когда никаким образом его не видела? — Ой… извините… — она отступила, она отпустила его. Она не понимала… Секунду назад всё в который раз перевернулось. Наверное, ей всё-таки удалось окончательно расстаться с Толей, но после того, как вот только что бросилась на незнакомца, она ощущала себя очень дезориентированной и разбитой. Ей нужно было возвращаться… Её телефон зазвонил — она в то же мгновение вспомнила, что обещала дать Гене знать, когда закончит. Но, кажется, он не дождался, он сам ей звонил. Она механически добралась до перехода и остановилась: сейчас она просто услышит его, успокоится, она придёт в себя… — Да? — Здравствуй, Ир, — его голос звучал чуть иначе, не так легко, будто они оставались в разлуке, а не попрощались до вечера пару часов назад. Странное чувство — она его отогнала, ей сейчас и без того было нехорошо, в глазах немного плыло. — Ты прости, я хотела тебе позвонить. Я всё сделала, всё… хорошо, поменяла цветы, возвращаюсь. А ты как? — Цветы? — он спросил невпопад. — На могиле, какие ещё, Ген, — она на минуту прикрыла глаза: голова разболелась сильнее. И на самом деле ей не было важно, о чём они с ним вообще говорили, она лишь цеплялась за этот родной звук. — Ты можешь приехать? Я просто… хочу тебя видеть. Но он отчего-то ответил не сразу. — Конечно. Конечно, приеду, — но, впрочем, ответ и не мог быть другим, она знала; пускай он сейчас её не видел, но на губах мелькнула обращённая к нему слабая, как тень, улыбка. — Ир, я ещё не до конца понимаю, что с тобой происходит, но Брагин мне кое-что рассказал, и я очень волнуюсь. Поэтому и позвонил тебе вот сейчас. — А, Брагин сказал тебе, что я не могу оперировать, — она не спрашивала, это было понятно и так. Ну что ж, когда-нибудь это должно было всплыть, а тем более Гена с его проницательностью догадался и сам, так что Брагин уж точно его не шокировал. Неприятно, но всё же, насколько она полагала, не так уж ужасно… — Мы поговорим, правда. — Хочется верить. — Ну ладно, тогда не прощаюсь, — она посмотрела вдаль, поймала взглядом скользящее к закату солнце. Сейчас, говоря с ней, заботясь о ней, он был рядом, как будто был здесь; ей теперь оставалось приехать домой и дождаться, впустить его, как и те годы назад, но на этот раз — зная, насколько болезненно-хрупок их снова один на двоих мир… — Боюсь, что нам всё же придётся, хотя бы сегодня, — его голос, и без того всё ещё непривычный, исполнился странной, какой-то необъяснимо неправильной осторожности. Солнце снова исчезло, оставив лишь слабые линии-отсветы. — Я прилечу через пару дней, соберусь только и всё улажу. — Что? — ведь он сказал что-то другое, ей просто послышалось… просто послышалось, верно? — Я очень хочу быть с тобой, Ир, сегодня, сейчас. Но я должен утрясти все дела с клиникой, чтобы вернуться уже навсегда. — Ты уже говорил… — она очень отчётливо вспомнила, как он сказал ей вот это же слово, сказал «навсегда» — там, в их парке, а спустя минуту они вспоминали свой танец, теряясь в беззвучной мелодии и держась за руки. Сейчас она не узнала свой голос, прервавшийся на полуслове. Он мог пошутить… или просто иметь в виду… Он ведь не… — Брагин сказал мне, что ты… тебе кажется или ты думаешь, что я с тобой в Склифе, ты говоришь это своим коллегам… И ты поручила кому-то как будто со мной оперировать, но я в Израиле, я… — Замолчи, — она не была уверена, что это можно было расслышать, она дрожала, подставляя порывам несильного ветра холодное от слёз лицо. — Замолчи, ты не можешь вот так всё сломать. — Я приеду, вернусь, я прошу тебя только дождаться… Мы справимся, слышишь? Я знаю о его смерти. Мы обязательно справимся. Она яростно качнула головой, будто он мог увидеть её жест, и сбросила вызов трясущимися руками. Всё то, на что она так слепо надеялась, чего так глупо ждала, теперь с треском разбилось, нельзя было справиться с её чудовищной неадекватностью, не было никакого «мы». Небо разрезал звук грома. Кривицкий. Ну кто ещё мог позвонить ночью, словно почувствовав, как ей сейчас плохо? А в самом деле, зачем ему было звонить уже после полуночи, если он ещё с утра — настоящий он — её поздравил? Конечно, всё было не более чем воплощённой наивной мечтой, лишь иллюзией, второй иллюзией, выдумкой, таким же бредом, как Толя, восставший из гроба. — Привет. — Привет, — они оба не смогли сдержать улыбок. Она тотчас поймала его ладонь… — Привет? — неуверенно и неуместно, нелепо, невовремя, невпопад сказал таксист, и она — они оба — посмотрели на него как на идиота. Быть может, ей следовало тщательнее поискать средство передвижения… Вот ещё то, что могло её насторожить, если бы она тогда не тянулась к своей очевидной фантазии всем сердцем. — Ну как ты, Ир? — спросил он, и его улыбка растаяла, в одну секунду сменившись тревогой. Она отвернулась к окну, в физическом смысле не чувствуя ничего, кроме только их переплетённых рук. — Плохо, Ген, — это был честный ответ, пусть она и умолчала, до какой степени. — Вчера похороны были… — Я вам соболезную, — этот таксист снова встрял, будто не в состоянии уяснить, что она говорила совсем не с ним. — Помолчите, уж будьте добры, — прошипела она. — Просто делайте свою работу. А между тем этот вполне здравомыслящий человек просто видел её говорящей с самою собой, обращающейся к пустоте. Но, конечно, она не могла иметь связи с реальностью… А Кривицкий явился буквально спустя пять минут — она тотчас прожгла его взглядом, без слов говорящим о её отношении к таким задержкам. — Прости, Ир, но я ничего не мог сделать, — он вымученно усмехнулся и развёл руками. — Ты представляешь, Фаина — поймала на входе и не отпустила без чая и своих расспросов, как будто я ей из Израиля не писал. Еле вырвался. — Надо же, как неожиданно, — она усмехнулась такой точной догадке Брагина. Теперь было кристально ясно, что никакой догадки и не было: «Гена» лишь повторил то, что вертелось у неё в мыслях, а в мыслях вертелось вот это самое предположение. — Да, Ирина Алексеевна, — Брагин задержался в дверях, уже почти оставив её одну. — Вы сказали, Геннадий Ильич к нам вернулся? — Ещё вчера, вы же знаете, — она кивнула. — Вчера он уже вышел и оперировал. А что такое? Секунду тянулось молчание. — Да так, — ей адресовали рассеянную улыбку. Она так и не поняла, что он мог иметь в виду. Разумеется, Брагин имел в виду, что не нашёл никакого Кривицкого ни в самом Склифе, ни в списке сотрудников и остальных документах; нетрудно было спросить у коллег и узнать, что никто, в том числе и Фаина, не видел его, так что он существует лишь в воображении одного человека — начальницы, после убийства сожителя тронувшейся умом. Может быть, в тот момент лишь одно это ложное упоминание не показалось критически требующим вмешательства; важнее было отстранить её от операций. Однако когда они с Геной, а значит, она одна, вместе с интерном отправили пациента на стол, а впоследствии она не стала участвовать в операции, это значило, что она поручила её провести одному Алексею, и Гена, сказавший ей, что всё прошло хорошо, был такой же фантазией, как и тот факт, что они оперировали вдвоём. — Ну хорошо, — что ж, её миссия была окончена. Она следовала твёрдой рекомендации Брагина не оперировать и была полностью с ней согласна: одно только то, что сейчас с ней был Гена, не делало её состояние снова нормальным. К тому же их пациент с большой вероятностью мог не пережить чьей-то ошибки. — Хорошей операции. — А вы разве не… — Тараньков опять моргнул, теперь совсем в замешательстве. Да и Кривицкий глянул на неё с той же степенью удивления. — Нет, — она не стала объяснять подробнее, просто потому что не смогла за секунду придумать для Гены никакую несуществующую проверку. — А вас, Геннадий Ильич, после операции прошу к себе в кабинет, — с этим и устремилась назад, оставляя пациента на них двоих без каких-либо сомнений, хотя в глазах интерна, наверное, из-за волнения очень отчётливо читался страх. Что касается самой реальности, а не иллюзий, то она вообще не знала исхода этой операции и дальнейшей участи пациента. Вероятнее всего, после её ухода Тараньков нашёл себе ассистента, вернее, того, кому стал ассистентом сам, ей сообщили бы, если бы что-то случилось, но вся эта ситуация была ужасна. Она подвергла жизнь пациента риску, придумав коллегу, которого не было; она придумала человека, которого не было, и теперь он настоящий уже знал её неприглядное, жалкое состояние во всех деталях. И мог кто угодно любить, да хотя бы сочувствовать человеку, которому всё это время являются, как оказалось, все те, кого он потерял? А насколько реальным был звонок Артёма? — Простите, вы… всё хорошо? — кто-то тронул её за локоть, и она кивнула, бессильная что-то ответить, дрожащая, едва не выронившая телефон из рук. Она не знала, как долго стояла здесь, но вокруг потемнело и собрались лужи; её пальто совсем вымокло и теперь, как остальная одежда, казалось траурно-чёрным. Дождь заставлял людей прятаться под зонтами и крышами, кутаться, жаться друг к другу, искать тепла, но она ничего больше не чувствовала. Ей некого, нечего было ждать. Она попыталась стереть с лица слёзы с потоками наверняка давно перепачкавшей щёки косметики; может быть, теперь она сама была отражением своего призрака. Ей теперь оставалось вернуться домой и… а что ей ещё оставалось? Она зашагала вперёд, мало что различая; в сознании ещё звенел тот родной-чужой голос, который она не могла забыть даже в таком состоянии. «Только недолго, а то я начну волноваться». Но он ей никогда этого не говорил. «Мы справимся, слышишь?» А в это она совершенно не верила. Кто-то ей засигналил; она кое-как увернулась, но сквозь беспрерывный поток мыслей даже не вспыхнул страх. Для чего-то ей нужно было идти дальше, по переходу, вперёд. Для чего-то, чего она не могла уловить, ощутить, падая в нескончаемую пустоту; для чего-то, что вместе с ней больше не было цельным, ценным, реальным, да просто живым. «Мы обязательно справимся». Раздался шум, визг колёс, мир в один миг погас, перевернулся, и это был самый верный конец.

***

Она была такой бесконечно красивой — и пусть это был затянувшийся на неясный срок сон. Но в её уязвимости, в её почти мертвенной бледности и неподвижности сохранялась жизнь, она дышала, а всё остальное теряло значение, всё остальное терялось прошедшими пустыми днями — его ужасной виной. Он не отводил от неё глаз, никто не мог забрать у него это право. Её показатели были стабильны… — Геннадий Ильич, — это был Брагин, который несколько часов назад его встретил, — она вряд ли очнётся в ближайшее время. Вы можете отдохнуть. — Она жива, — он ответил совсем не то, но не мог сказать что-то другое. В сердце до сих пор покалывало, но уже отпустило — получасом ранее он вынужден был прилечь в ординаторской и выпить пару таблеток. Теперь вновь смотрел — он не мог не вернуться. Последние сутки напоминали какой-то многоступенчатый кошмарный сон, сон во сне. В один миг узнать, что любимая женщина (у него было время в разлуке принять эту мысль, а сейчас она и вовсе стала самой очевидностью) непреднамеренно привела к смерти Аленикова и не смогла с этим справиться, почему-то начала видеть рядом его, тогда как он оставался в Израиле в полном неведении (а хотя кто сказал, что и сам Алеников не приходил к ней, пугая, лишая покоя и всяких сил); позвонить и лишь увериться, что её сознание спутано, пообещать очень скоро быть рядом; и следом же получить весть, что она попала в аварию, могла погибнуть. Примчаться ближайшим же рейсом, оставив все прочие жизненные проблемы как что-то не стоящее внимания. — Жива, — откликнулся Брагин, и голос его чуть дрожал. — Слава Богу. — Олег, расскажи мне, как… — он только сделал неопределённый жест рукой. Они оба зашли к ней в палату, присели — так, чтобы её видеть, чтобы в любую минуту её видеть. Она была в коме, и, может быть, зная её состояние в момент аварии, это было практически чудом. Она так красиво спала, и все до одной её царапины, ссадины на лице, её очень вероятная проблема с чувствительностью ног после пробуждения отходили на другой план. Она была здесь. Её сердце по-прежнему билось, и стало так ясно, что всё, что он чувствовал, всё, что он сделал, — лишь ради него и к нему. — Эта смерть… Она так и не смогла полностью её принять. Говорила, что не может как-то забыть и жить дальше, что плохо спит, не получается о ней не думать, но она держалась, пыталась сама с этим справиться. Я посоветовал ей в отпуск или к психологу… — Чтобы эта женщина и признала, что её самостоятельность небезгранична… — он покачал головой, вспоминая десятки таких ситуаций из прошлого. Ещё Ира Егорова всегда хотела быть сильной и независимой, и спустя тридцать лет это была её сущность. — В какой-то день она сказала мне, что вы вернулись. Я сам тогда снова сюда возвращался. И, знаете, у меня не было причин не верить ей, ведь вы и правда могли поддержать её… — Я бы вернулся, — ответил он, не сомневаясь. — Я сразу вернулся бы, если бы только узнал. — А потом я обмолвился, что вы приехали, и Куликов вас искал, ему нужен был челюстно-лицевой, только, как понимаете… Я уточнил у неё, и она подтвердила, но я уже, можно сказать, догадался. Вернее, тогда у неё уже были все признаки, но я всё ещё очень не хотел это признать. — Да, это всегда тяжело, — он кивнул, глядя куда-то сквозь чёрный экран с линиями и цифрами — его единственную связь с ней, пока неспособной ответить иначе. — Как думаешь, это всё может… пройти? Когда я здесь и Ира, проснувшись, увидит меня. Пусть не сразу, но… — Нужно работать со специалистом, — Олег рассеянно провёл рукой по лицу, на котором читалась усталость; он тоже практически не отходил от неё — ещё дольше, с тех пор как её оперировал. — Я дам вам номер очень хорошего. Знаете, я сейчас думаю, что ничего никуда не исчезнет, она может видеть другого вас снова, но эта авария… может сработать контрастом. Пока она не восстановится… может быть, с помощью ей и удастся, вы только всегда со своей стороны оставайтесь с ней рядом и напоминайте о том, что реально. — Возможно, не будь меня рядом вчера… — он вздохнул, вспоминая тот свой торопливый звонок, вспоминая тот их разговор перед тем, как она… «Замолчи, ты не можешь вот так всё сломать». — Мы не можем узнать неслучившееся, — Брагин заговорил твёрдо, с неким надломом. — Поверьте, что я сам не раз был буквально на волосок, и от смерти могла спасти только… секунда? Везение? Да мы к тому же всегда видим, как пациенты почти умирают, вытаскиваем из-за грани, насколько то в наших руках. Так что, может быть, ваш разговор с ней, наоборот, стал для неё этой самой секундой. А может быть, он и поможет ей выбраться. Но не вините себя в том, над чем у вас не было власти, о чём вы не знали. Он только кивнул и на миг прижал к глазам ладони. — А что насчёт той операции? — вспомнил другой нерешённый вопрос. — Я надеюсь, у Иры не будет проблем? — К счастью, всё обошлось, наш интерн обратился к коллегам, и парня совместно успешно прооперировали. Я потом убедительно рекомендовал ему забыть об этом маленьком инциденте с чужим именем и попытке Ирины Алексеевны оставить его одного. До начальства дойти не должно, благо что Пирогова там не было в тот момент. Если что, мы все будем стоять на том, что это наш интерн в чём-то ошибся, не так её понял. — Спасибо. — А вот что касается вас, то есть этих её слов о вас… Может быть, вам сейчас будет лучше сказать, что вы правда приехали раньше, хотели вернуться в Склиф, но вышли только теперь. Это хоть как-то объяснит её поведение в глазах коллег. — Да, наверное. Я не подумал бы… честно, все мысли сейчас об одном. Слышала ли она, как они говорили? Что чувствовала, находясь там? Могла ли в конце концов освободиться, остаться собой прежней? И сколько дней ещё должно пройти… — Вы не… — Брагин поднялся. — Нет, я буду здесь, — он услышал вопрос с полуслова. — Спасибо, — сказал снова, разом имея в виду и рассказ о её состоянии с первым звонком, и ужасный — второй, и поддержку, и помощь. Оставшись один, неотрывно смотрел на неё, не гадая, что будет с ней, что будет с ними. В глазах проносились мгновения её улыбок и слёз. Он не знал сотой доли того, что с ней было, безмерно жалел, что был рядом не по-настоящему, а только волей рассудка, отчаянно ищущего — и воссоздавшего образ близкого человека. Он правда приехал бы к ней, лишь узнав, что она его ждёт; у него вновь сложилась другая, спокойная жизнь, никакой неотложки и никакой личной драмы, но это потерянное нельзя было ничем заменить. Он был здесь, ещё не понимая, как снова проделал весь этот путь, снова смотрел на неё с сожалением, болью и горечью. Что ж, похоже, и при самых жутких, немыслимых обстоятельствах они всегда возвращались друг к другу… Он тихо склонился над ней и провёл по лицу, поправляя какую-то прядь, не касаясь следов от падения. Он улыбнулся бы ей, предложил верить в лучшее, если бы только она могла видеть и слышать его, но сейчас он не знал, сколько времени ещё пройдёт… Впрочем, это неважно, он выбрал бы не знать ответа, не мучиться неодолимым или несбывшимся сроком, а просто ждать, ждать и надеяться, в этом теперь был единственный смысл, в этом были они вместе. Взгляд скользнул выше, к экрану, вновь остановившись на линии её сердца. Он взял её за руку, снова присел — ещё ближе. Она спала, он это знал. За пределами стен небо ровно окрасилось ранним весенним рассветом…