Манекен

Каждый здесь брошен, оставлен самому себе. Никто не задумался о том, что мог бы стать новым героем чьих-то воображений, никто не попробовал этого сделать, а все отчаянные попытки противодействовать этому негласному правилу всегда кончаются мыслью, что могла бы призвать к борьбе против того, с чем свыклись все, что, в конечном счёте, скатывается в безобразный, хотя уже и не тернистый, но уже круг всего намеченного и поставленного, что повторялось не раз и будет повторяться вплоть до конца, когда тот, кто выполнял все, что требовалось, исполнял все, что было необходимо, понял, что он не способен продолжать этот бесцельный для большинства марафон и передал эстафету будущему, новому и, как уже давно было ясно, не способному ни на что поколению, полному идиотов. Таких же идиотов, как те, что взрастили нынешнее поколение. Таких же, как они сами. Эти мысли спонтанно проявились в нетрезвой голове мужчины, запивающего всё это бутылкой портвейна, сидя в подъезде собственного дома и разглядывая окрашенные в синий цвет стены. Пить? А как же быть дальше? Что его ждёт? Почему именно он, а не кто-то другой? Так получилось... а почему же так получилось? Разве не судьба распоряжается всем, ведя по намеченному и определённому пути жизни? Если нет, то почему всегда кажется, что если бы не какая-то незаметная глазу мелочь, можно было и погибнуть? Кажется, проделки Божии... Но что же мы о жизни, да о жизни? Пора о смерти. Долой вопросы! Долой знания. Нам стоит заострить внимание на самих себе. Все эти мысли были столь тупы, что он тут же себе это мысленно кричал, но в то же время не мог услышать, словно потеряв собственного себя спьяну засыпавши себя богатством бедного на мысль мира, припавшего к однообразному осуждению той или иной позиции. Мужчина, переведя взгляд вверх, заметил маленького и незаметного мотылька, бившегося из стороны в сторону — он думал, что лампа, накрытая банкой — это что-то притягивающее, поэтому беспомощно бился к нему, но ничего, впрочем, толкового, не получалось. Он лишь пытался пробиться внутрь... Тяжело вздохнув после короткого наблюдения за мотыльком, мужчина опустил голову и, откупорив бутылку, жадно сделал ещё несколько глотков. На вкус он был отнюдь не приторным, а крепость совсем незаметна. Он был очень вкусным; вкус был очень густым, почти ничего разобрать не получалось. Снова закрыв бутылку, мужчина встал и, почувствовав, как к глазам прикатила темнота, он распрямил плечи и, подняв голову, вновь сгорбился и согнул спину, совсем позабыв, что он человек. Инстиктивно руководствуясь собственной жизнью, мужчина, пошатнувшись в сторону, но не почувствовав никакой боли, мелкими шагами побрëл домой. Он чувствовал, как его голова кружилась, потому стал придерживаться за стены руками, совсем позабыв о их холоде. Отдëрнув руку от стены из-за леденящего душу мороза, подступившего к его пальцам, он захватил несколько волосин на своëм лбу и самую холодную часть руки плотно прижал к наиболее жаркому месту на лбу, и его боль чуть утихла, как и чуть-чуть ушло головокружение. В очередной раз вздохнув, мужчина рискнул ступить ногой на первую ступень лестницы, но ему было столько уж нехорошо, что в тот же момент он повалился и носом воткнулся в четвëртую ступень. Бутылка грюкнула мгновение спустя, когда вылетела из его руки. Мужчина, собравшись с мыслями, поднялся и сел на корточки. Взяв бутылку опять, он крепко взял левой рукой ручку перил и наконец смог подняться на одну ступень вверх. Эта победа стала для него решающей. Мужчина, не смогший расстаться с бутылкой и в то же время подняться хотя бы чуть-чуть, был снесëн слившимся в его глазах непонятным и неясным силуэтом, пронëсшимся куда-то дальше. Он сумел удержаться, но был в подвешенном состоянии и, таким образом, стоя левой ногой на ступени. Бутылка его лежала чуть поодаль, у скамейки, и он уже не хотел спускаться за ней, потому, безо всякой отчуждающей от дела мысли встал в нужное положение и с удивительной простотой сумел подняться на следующую ступень, а там на другую, другую... Даже не заметив, как поднялся на четвëртый этаж, но будучи критически уставшим, он несколько раз кашлянул от поднявшейся из-за его множественных падений незаметной пыли. Его ужасные, рваные и запачканные во множестве грязных луж коричневые ботинки были негодны для использования и ещё державшиеся швы продолжали расходиться даже тогда, когда он стоял, не думал куда-либо идти. Его чëрная шапка, рваные классические чëрные брюки и коричневая куртка тоже не жаловали чистотой, опрятностью и качеством. Ничто на нëм не было пригодно для ношения, но он, словно не замечая бедности сего положения, с воодушевлением (если не считать его головокружение, ломку в ногах и спазм) рассматривал свою дверь в квартиру — то была деревянная, запачканная сверху побелкой чëртовых маляров, ещё советского производства дверь. Держалась она крепко, и казалось, может выдержать ещё столько, сколько уже используется, но уже было понятно, что частых использований она уж точно не сможет вынести. С усилием вставив погнутый металлический ключ с заострëнным концом, мужчина, оперевшись на дверь всем телом, повернул ключ вправо. После этого подошва на обуви отвалилась, и он чуть не упал снова, но вовремя поставил руки перед собой и с ужасом понял, как он выглядит, что же с ним происходит, однако так же быстро эту мысль он отшвырнул куда-то далеко, чтобы не вспоминать никогда. Поставив перед лицом левую ногу, он положил на колено обе руки и, придав всю силу рукам, он, сжав зубы, поднялся. Повернув ключ ещё раз вправо, мужчина вытащил его из замочной скважины и, дëрнув ручку, он потащил на себя всю тяжёлую дверь, петли которой настолько обездолены маслом, что завизжали на весь подъезд своим высоким голосом, который ещё больше усугубил боль в голове. Войдя в квартиру, мужчина тихонько прикрыл за собой дверь и задëрнул щеколду на ней. Бросив быстрый взгляд на лежащую рядом вторую дверь, он с усилием разулся и, не раздеваясь, пал на рваный диван, стоящий прямо в прихожей, из которого повсюду выглядывали пружины. Солнечный свет, с трудом пробиваясь в эту небольшую комнатушку, постепенно становидся всë тусклее и тусклее, уходил из комнаты обратно к окну, откуда и пришёл, из-за чего в комнате наступала не только тишина, разбавляемая соседским ремонтом квартиры, но и темнота, уже не разбавляемая ничем. Всë это чудесным образом влияло на мужчину, и тот необыкновенно быстро, вздыхая и охая, погружался в сновидения, тогда как под ним громко скрипел этот самый диван, создавая некую музыку, которая должна была сопровождать его в мир снов; ему нравилась эта музыка, он хотел её слушать. Со временем же, буквально через десяток-другой минут, диван перестал, наконец, скрипеть, а мужчина — охать и вздыхать. Он уснул, в то время как ладонь его левой руки лежала на полу, а ноги скрючились от холода, ну а голова же его попросту лежала на диване, без подушек и не на его ручке, а прямо на самом диване. Так он пролежал достаточно долгое количество часов, дремая, без понимания времени, в полном забвении и беспамятстве, он не знал, где он; не знал, что вообще делает. Впрочем, погрузился в крепкий сон, который был усилен выпитым совсем недавно алкогольным напитком, послевкусие от которого ощущалось и до сих пор — хотелось выпить ещё, он думал, насколько этот напиток был вкусным, почему же он бросил бутылку... Сон пришëл нескоро. Сновидение было очень непонятным, но в один момент всë прояснилось. Мужчина видел во сне, как он перепрыгивал с крыши одного высокого дома на крышу другого столь же другого дома в полной темноте, это было ночью. За ним гналось множество непонятных ещё более тёмных фигур, столь плавно двигающихся... Но вот, он проснулся в холодном поту на своей ужасной постели с такой же ужасной болью в спине и шее — его разбудил очень громкий будильник на телефоне, который он выключил. Присев, мужчина ощущал критическую слабость, но он сумел встать. Всë-таки алкоголь ещё не выветрился... Войдя в ванную комнату, он достал зубную щëтку и, взглянув на неë, открыл старый кран и подставил под тонкую струю зубья щëтки. Закрыв кран, мужчина попытался взять зубную пасту с стеклянной тоненькой полочки над ржавой раковиной, но та упала на пол. Нагнувшись, чтобы поднять тюбик, он ударился головой о потемневшую чугунную ванну и спиной — о холодные трубы, от которых то и дело отсыпалась краска. Он всë же встал и, выжав из тюбика остатки зубной пасты, положил его обратно. Выйдя на кухню, он, не торопясь, открыл холодильник и нашёл яйцо, после чего закрыл дверцу холодильника. Разбив это самое яйцо о сковороду на газовой плите, он включил газ под ней и начал стремительно чистить зубы. Накрыв сковороду крышкой, мужчина вышел на балкон, расположенный прямо на кухне, за трухлявой дверью. Он наблюдал, как мимо его дома быстро пробегали какие-то люди. Многих из них он видел уже вчера, но не помнил сегодня. Ничего... Выплянув на землю использованную зубную пасту, что была во рту, он направился на кухню. Выключив газ под сковородой, мужчина отправился в ванную комнату, где небрежно обмыл зубную щëтку, умылся и вышел обратно на кухню. Съев яйцо за пять минут, мужчина пошёл обратно в прихожую. Уже там, найдя на старой низкой полочке пачку сигарет, грязную зажигалку и потëртый, рваный кожаный портфель коричневого цвета прямоугольной формы, он вышел из квартиры, уже затем мужчина быстро закрыл дверь и пару раз обернул ключ в замочной скважине. Вздохнув, он почувствовал прилив сил и быстро спустился по лестнице вниз. Не обращая внимания на то место, где он вчера занимался алкоголизмом, мужчина, нажав на кнопку домофона, услышал приятную музыку и звук отпирания двери. Оттолкнув её, мужчина переступил порог на улицу. Его сальные, голые и длинные волосы обдул холодный, но в то же время приятный ветер, вместе с которым в голову пришла длинная, продолжительная и гениальная мысль, почему ему и многим другим людям в этой стране приходится жить в столь ужасных условиях — трущобах, проще говоря. Причиной тому является повсеместная коррупция. Он не запомнил ничего, но был опечален тем, что столь хорошая мысль погибла при собственном зарождении. Он опустил голову, вытащил из небольшого коробка последнюю сигарету и поставил её между губ, а другой рукой зажëг её конец зажигалкой. Положив зажигалку в карман, он подошёл к урне у подъезда и бросил туда пустой коробок из-под сигарет. После этого он бросил беглый взгляд на очень высокие деревья недалеко от дома, верхушки которых развевались на ветру, но сразу же направил его вперёд. Туда, куда ему следует идти. Но зачем? Зачем куда-то идти, когда можно остаться здесь? Здесь, где можно отдохнуть... С этими мыслями он перестал чувствовать недавнюю бодрость и подумал, что его вновь ждёт очередной цикл действий, предписанных уже много лет назад самим собой, но приправлееных щепоткой чужих мыслей и размышлений. На улице было почти что пусто. Можно было заметить нескольких человек недалеко, но так-то он был один, ощущающий ласку ветра и приятное свечение утреннего солнца, которое было совсем, как бы сказать, ярким. При таком свете можно было разглядеть множество крупинок песка на всëм асфальте, проложенном в его дворе, по которому он шёл в тот самый момент, думая совсем о другом — о том, что его ждёт, как он справится с этим чëртовым мирком в одиночку... Казалось, что скоро наступит что-то, чего никто не ждëт, казалось, что скоро всë поменяется к лучшему; мужчина в это свято верил, обожал эту мысль всем сердцем и вспоминал её, чтобы заглушить моральную боль при виде ужаснейшего окружения, что было вокруг него всю его жизнь. В это же время он где-то далеко в душе, далеко-далеко, словно за крепкой и заглушающей звуки стеной он понимал, что это наглая, ужаснейшая ложь, навязываемая ему с ранних лет жизни, то, что ему воспевают все вокруг до сих пор. Когда мужчина было поднял взгляд с серого пыльного асфальта, прямо в его лицо прилетела вырванная кем-то изрисованная рисунками карандашом страница из какого-то блокнота, ещё мгновение она продержалась у него на лице благодаря усилию ветра, но он отодрал бумажку от лица и развернул её перед собой. На ней красным заканчивающимся маркером было ясно написано: «Беги». Куда? Зачем? Кто это написал? Столько вопросов, и ни одного ответа. Рядом с надписью было полно незаконченных набросков, на которых были изображены обезглавленные люди на какой-то дороге. А главное, на каждом рисунке это был отличающийся хоть чем-то персонаж от другого. На одном из набросков мужчина нашёл себя... Утратив всякую тягу рассматривать дальше этот лист бумаги, мужчина опустил руку и прямо так пошёл. Завернув за угол, мужчина поднялся по двум низеньким разбитым ступеням. Открыв дверь ключом, он вошёл и обтëр обувную подошву о рваную и грязную тряпку, а затем нажал на кнопку за небольшим тëмным шкафчиком. После этого в помещении, замигав, загорелась лампочка, а затем вторая, третья. Пройдя через вторую дверь и снова включив свет, мужчина вздохнул, наблюдая, как по всему помещению появлялся тусклый свет. Потолок этого помещения был довольно невысоким, а стены — недалеко друг от друга; полы были столь грязны, что на каждой чëртовой плиточке уже нельзя было разглядеть отпечатки каждого ступившего ботинка. Мужчина, явно не восхищаясь видом, прошёл меж касс и присел на неудобное кресло со рваным чехлом, задумавшись, как всë вокруг ужасно. После этого он нажал на кнопку на компьютере, и тот громко затарахтел, запы́хал, впрочем, издавал неподобающие хорошему компьютеру звуки. На мониторе компьютера появилась неяркая светлая точечка, затем, по прошествии нескольких секунд, эта точка расширилась до половины экрана, а потом — весь экран стал белым. Мужчина расстегнул замок своей куртки и, нажав какие-то кнопки на клавиатуре, он мог наблюдать, как на мониторе появились несколько чëрных полосок, а уже через пару секунд появилось изображение всех отделов этого помещения с соответствующих видеокамер. Отсюда можно было наблюдать весь магазин, во всех его тонкостях интерьера, хотя и в очень низком качестве. Уже было повесив голову над клавиатурой, мужчина хотел вздремнуть, но в тот же момент краем левого уха услышал, как открылись двери в магазин и тихенькие шаги. Вдруг открылись вторые двери, и звуки стали громче. Он поднял голову и с трудом поднял веки и заметил стоящую в некотором роде рядом девушку, одетую в красивую, чëрную кожаную курточку и такие же красивые синие джинсы, хотя и помятые. Она стояла слегка поодаль от стола, хотя и рядом с сидящим в кресле у компьютера мужчины. Её светлые волосы были распрямлены, а сама она глядела на него свысока, как бы оценивая, что бы он мог предпринять, если бы вместо неё был какой-нибудь вор. Как она поняла, ничего... — «Доброе утро, последний герой!» Ха-ха, как дела? — начала она, понимая, что от него ничего не дождётся. — «... Доброе утро тебе и таким как ты». У Вас-то как? Небось не выспались? — Ответил он, хотя и сам выглядел таким, будто неделю бодрствовал. — Хватит, Никита. На себя бы взглянул! — Отстаньте, Анна! Девушка ничего не ответила. Он отвернулся обратно к компьютеру и свесил голову к клавиатуре, но видел, как та пошла на склад, дабы расставить по полкам все продукты до прихода покупателей. Дабы хоть как-то оставаться в положении не морально убитым, Никита старался не закрывать глаза и держать вид абсолютно готового ко всему. Он старался это сделать весьма и весьма неудачно, поскольку в это время он был готов уснуть даже стоя. Анна была молодой девушкой лет двадцати, ещё даже не окончившей университет; однако финансовое положение вынудило её устроиться на столь постыдную рабочую должность, что совсем её не огорчало, совсем наоборот. Она считала это лишь коротким этапом длинного жизненного пути, на фоне которого весь этот промежуток времени был бы незаметен. У неё были длинные и кудрявые рыжие волосы, а глаза — выразительными, светло-синего цвета, почти голубого, но не голубого; кажется, её глаза пылали вечным огнём, но в дейтвительности же они были самыми обычными, что ни на есть, привлекательными глазами, хотя и без столь заметного пылания азарта в ней самой. Она была скромна, но не слишком: так, она не рассказывала о себе, но в то же время, не стеснялась по-обычному общаться ни с кем в какой бы то ни было ситуации. И Никите это очень и очень нравилось, но он не желал с ней особо общаться из-за собственной, как бы сказать, — стеснительности, глупости и его непонимания в полной мере какой-либо ситуации. Он это прекрасно знал и понимал, укорял себя за это, но не любил что-то предпринимать, что он тоже, но уже неохотно да принимал как правду. Многих бесила его раздражительность к агрессивности, но ему было плевать — начальник за это его не уволит, будущее из-за этого не всколыхнëтся, не поменяется в противоположную сторону, не зашататся и не рухнет, совсем потеряв контроль; это было столь малозначимым фактором для Никиты, что он чуть ли не забывал это, однако что-то заставляло его лениво, но всë-таки делать медленные и кропотливые шажки к развитию и становлению как полноценной чистой личности, что, как он думал, для него невозможно. Но, как мы все с вами знаем, нет ничего невозможного для того, кто готов переступить через самого себя, лишь бы ради отдаться превеликой, чудесной цели, цели всей его жизни, священной идее, стимулу жизни и действию всего мира, что до сих пор не застыл в небытие. Мужчина сомкнул веки и вздохнул, приопустив голову всего на пару каких-то сантиметров и вдруг сосредоточился — то было видно по его сморщенному лбу, по которому текла солëная капля пота. Казалось, он думает о чëм-то тяжëлом, непосильном для его молодого, не готового к трудностям жизни разума, не способного до сих пор противиться большим трудам превеликих мудрецов, что вся его мысль способна затмить все эти труды своею гениальностью, мудростью и умностью. На деле же он помышлял о военном положении своей небольшой и захудалой страны да о том, что живёт он в приграничном регионе с противником. Он будет пешкой в обеих руках диктаторов, исполнять лишь свой долг, погибая от рук коллег-солдат, дабы не погибнуть позднее, но уже в цепких и крепких руках стервятнических властителей, правящих всем этим миром, как подумалось тогда ему. Вся эта мысль ему вовсе не нравилась; он иногда не мог сдержать сил и начинал кривить лицо, в том числе рот и делать гримасу отвращения, будто от только что проглоченного уже давно напрочь прогнившего лимона. Хочу сказать, что весь этот день дался ему очень и очень трудно и не принёс никаких удовлетворительных результатов. Хотя, отдавшись полностью работе и автоматизировав все свои действия, Никита постарался хоть как-то отдохнуть и отвлечься от ежедневной суеты, но этот отдых наоборот, вопреки ожиданию, лишь отобрал у него всякие силы. В один момент, он, уже будучи не способным сопротивляться всяким мерзким и вольным мыслям, закрыл лицо такими же грязными руками, какими и держал буквально с минуту тому назад денежную купюру; уже спустя полсекунды, надев вновь маску безразличия и беспочвенной, глупой, может быть, даже безумной радости и вздохнул во все лёгкие, чуть опустив глаза, но опять принялся за работу. Не буду описывать весь его рабочий день, дабы не докучать читателю своей прямотой и глупостью построения мысли, а сразу перейду к делу. Всё-таки, если говорить откровенно, мужчина отнюдь не был готов отдаться работе, а ото всей души желал отдать себя на растерзание вечности времени, тянущейся, как бы сказать, бесконечно долго, не давая ни расслабиться, ни отдохнуть. И в это же время он вовсе не устал, он был готов работать, но что-то не давало ему сосредоточиться и до конца проснуться, что-то заставляло его начинать мыслить. И, хотя Никита не умел думать, даже в свой немалый возраст, был вынужден поддаться искушению и буквально спустя мгновение в его голову хлынул поток мыслей, всем, кто был в одном помещении с ним, было отчётливо видно, как загорелся никогда не видимый нигде ранее огонь жизни и любви, отстранённый от всякого смысла, всяких устоев, созданных теми, кто даже не видел света — не видел ни луча солнца, ни блеска луны на тёмном ночном небе; лишь мрак бессознательного стремления познать жизнь через неощутимую боль. Все эти мысли пронеслись в голове чётко и ясно, но очень и очень быстро, после которых в его глазах вновь пропал всякий азарт, словно никто и никогда не вмешивался в ход его несуществующих мыслей, словно он такой же... Но он сразу понял, что надо что-либо да менять; нужна та решимость, с которой в бой шли когда-то солдаты, уже заранее отчётливо понимающие свою безнадёжность, но даже зная, насколько высок риск смерти, они и не думали сдаваться, они были готовы сражаться до последней капли крови. Но отнюдь, он не таков — это не та личность, что готова к истинной жизни в обычном понимании, а та, что всегда способна лишь в отчаянии и агонии сложить всё, что есть при нём и поднять руки, даже если это будет предательством для всех тех, кто тому близок и дорог, но это единственно верное решение именно для него, потому что он — это самый настоящий мир, что живёт внутри. Этот мир живёт и процветает, в нём восходят и пылают империи, на прекрасных балах танцуют счастливые люди, а в это же время, где-то рядом, на холодной улице, просят хлеба голодные и бездомные, те, кто был обездолен именно теми, кто был описан выше, ведь именно те, кто живёт отлично, совсем различны даже с теми, кто находится, казалось бы, довольно близко, но так далеко одновременно. Но как бы то ни было, Никита вовсе не хотел открываться — его мирок оставался для него обителем мысли и заставляла оставаться таким как есть, чтобы не меняться, никуда не идти и не расти, а жить и быть, существовать и тратить, безумствовать и ещё раз безумствовать! Вся его жизнь построена на безумстве — пропавшая мысль стала тому причиной. Обделенный же мыслью он, стараясь сохранять облик обычного человека, хорошего и добросовестного, он не заметил, как нашёл некоторые подсказки и стал находить некоторые подмены самой мысли и даже разуму. Тому стали люди: он стал чаще общаться и узнавать новое от тех, кто его окружал, окружает и будет окружать до его уже безмолвной, но, возможно , не одинокой кончины, когда Никита, как он думал, будет уже отдыхать на том свете, совсем не думая уже о том, как на Земле о нём будут с печалью и грустью вспомнинать, правда, если будут вспоминать, во что Никита уже давно не верит и считает эту мысль наиболее рациональной и разумной в подобного рода обстоятельствах. Между тем, в тёмной комнате, в свете тусклых фонарей на потолке, он ощутил некоторый комфорт, что не ощущал раньше — ему стало легче, но он захотел погрузиться в сон. Вероятно, на нём сказываются последствия его моральных утешением путём просмотра культурных произведений на его небольшом устройстве, что он носит у себя в кармане. Оно не очень удобно и плохо сказывается на сознании, тратит много времени и зрения, но помогает на время успокоиться и не придавать значения тому, что так важно стоит перед ним и не даёт ему жить. Но как бы то ни было, вечер уже не вернуть, времени не возвратить вспять. Закрыв глаза, все критически разобщённые мысли, мелькавшие в его разуме с безумной скоростью, обострились и не давали ему успокоиться ни на миг. Вдруг вся голова очистилась от них, но всё потеряло свой вес, и голова Никиты упала прямо на клавиатуру компьютера на столе кассира с соответствующим звуком щелчка многочисленных кнопок на клавиатуре, и он ушёл в мир снов, уже не понимая ничего и не принимая внешней информации, создав для себя тем самым тот самый мир, хотя и в более ярких красках и, очутившись в нём, он почувствовал, как это прекрасно — прекрасно оказаться там, где хорошо и разуму, и душе, и там, где порадуется и глаз, и мозг! Но как бы то ни было, он морально страдал от одиночества – одиночества среди людей. Даже если вокруг может быть целая толпа, почувствовать себя социализированным практически невозможно. И всё из-за того, что все эти люди — чистейшие воплощения того самого зла и вовсе нельзя с ними никак сблизиться. Никита это отлично знал и принимал во внимание, потому и считал, что именно он – достаточно неплохая личность. По крайней мере, он на это надеялся. И хотя эту надежду не подкрепляло ничто, кроме его собственных догадок о том, что он может преследовать большее, чем окружающие, он искренне верил в то, что у него удастся хоть как-то улучшить свою жизнь. Эта надежда была очень слабой, но в то же время он её ненавидел всей душой. Как бы долго Никита не пытался думать, сон всё же взял над ним верх — провалившись в объятия сна, он как бы потерял всякий контроль над самим собой в реальном мире и почувствовал, словно на мгновение взлетел над всей этой очернённой и оплаканной людьми землёй, но вот он вдруг снова стоит где-то в тёмном ночном переулке, окружённом так красиво ухоженными кустами, у без всякого следа проезжающих, казалось бы, рядом, машин, красивой широкой дорожке из каменного кирпича. И хотя вся эта красота была видна и в темноте, но цвета не были такими яркими, как если бы это происходило днём, но это вовсе не мешало ему насладиться красивым моментом вечности. На всём этом проспекте, оказалось, не было ни души — сколько бы он не продвигался вглубь, по мере сгущения тьмы не было видно и не было слышно ни одного человека, ни одного звука. Вплоть до того момента, пока тьма не застлала всю улицу и его так, что любая частичка света словно бы испарилась буквально сразу же, было так. Но сразу после этого что-то заставило его остановиться — он будто бы не хотел идти дальше. Никита озирался по сторонам — как на такой длинной дороге нет ни одного человека?! И вот раздался девичий смешок откуда-то рядом. Он хотел было пойти вспять, однако его ноги, словно приклеенные к кирпичному покрытию, не могли сдвинуться с места. Смех прекратился и голос девушки раздался прямо в метре от него: — Ты действительно хотел бы уйти? Он не мог ничего ответить. Что это была за ситуация? Почему его рот, словно зашитый плотной тканью, отказался открыться, чтобы ответить? Никита не понимал этого, не знал, не принимал; он отрицал всё, что видел и слышал, хотя и внутри него бушевала мысль о том, что всё это было предельно реалистично и правдоподобно. — Ты - моль. Падаль, несоображающий кусок мяса, не способный ни на верную любовь, ни на таинственное счастье; ты - извращён, но так же скован и связан цепями, верёвками всего того, чем ты окружён и был окружён всегда; ты зависим от этого. Образцовый показатель будущего общества и мироздания во плоти, крови, поте и явно недостаточной самоосознанности как уникальной и неповторимой личности, что должна, по твоему мнению, сохраниться во века вперёд, что уже является ошибочным сейчас; твои предположения неверны накорню, а ты сам, веря в них с трудом, бросаешь их как недожёванное мясо, брошенное гнить или быть разорванным на ещё более мелкие куски теми, кто не так сыт, как ты, чему ты, кстати, даже и не рад - ты столь привык к собственным благам, что вовсе позабыл о смысле окружающего быта, в нетерпении ожидая новых преображений, что испортят жизни низших до худшего состояния и преумножат твой товар; ты не ждёшь, не готов ни к чему новому, что готово поставить тебя на колени перед собой, даже не затруднившись, не приложив даже малейшего усилия, чтобы исправить своё положение, или же, пренебрегая собой же, помочь тем, кто в том нуждается сейчас — ты не способен. Последнее слово её было произнесено с таким бросающимся в слух пренебрежением, что хватало за сердце своею колкостью и метанием боли, способным причинить нестерпимое отвращение даже не от того, кто произносил, а наоборот, от того, кого описывали. Дальнейшие слова её длились как долгая мучительная пытка, столь же запомнились смутно и серообразно, если и запомнились вообще. Однако, если же говорить о том, можно ли назвать её саму уродливой в плане материальном или духовном было нельзя — была видна сразу ошибочность этого предположения как неразумного, банальнейшего и бездумного поступка того человека, что ищет, за что ему зацепиться, падая вниз со скалы, намеренно шагнув перед этим в кромешную тьму, считая, что там можно найти то, что смогло бы его утешить, когда всё вокруг, кажется, значительно темнее чем сама тьма, мрак, вселявший раньше ужас и страх, но тем не менее, призывавший к себе, предлагая при этом помочь и спасти всеми возможными способами, что смог бы все-таки обнаружить. Она бросила на Никиту последний свой взгляд, и спустя несколько коротких, забытых мгновений, она улыбнулась, сразу после чего развернулась и побежала в ту самую неизвестную и отчасти непонятную, на первый взгляд опасную и угрожающую темноту, где её силуэт, по мере утихания звуков стука ее обуви по сырой дороге от быстрых шагов, растворялся в устрашающей тьме. Последняя секунда видения Никиты запомнилась ему тем, как он поднял голову и лишь тогда заметил капающий вниз дождик, что тогда умыл его лицо, испачканное в грязи, появившейся каким-то чудным и неясным образом, а также стены трёхэтажных, заброшенных небольших домиков, что стояли там уже, возможно, все сто лет, и ни в одном окне того дома почему-то не горела ни тусклая свеча, ни лампа, ни люстра, ничто не освещало ту улочку, там всё было в сумраке, но не таком, чтобы не было ничего видно, нет; покрытое тучами небо ещё пропускало солнечный свет туда, хотя и недостаточно, чтобы осветить ту улицу полностью. Не было видно и стен тех домов, но можно было предположить, что те с трудом подпирали собою крышу и удерживали этажи, проваливаясь с каждым годом всё ниже под землю вместе со всеми ними. Не могло это мгновение длиться вечно и продолжалось лишь тот миг, что он запомнил так отчётливо, и, лишь моргнув, парень почувствовал расслабление во всем теле, понимая, что падает на землю, будто бы теряя сознание и, понимая, что прямо сейчас ударится головой о холодный и мокрый кирпич, он вновь открыл свои глаза и нашёл себя стоящим у подъезда собственного дома поздним вечером, когда уже не пели птицы, но еще не стрекотали сверчки, и молодое подрастающее поколение, надеясь на то, что оно не станет таким же как и предыдущее, точно так же, как и раньше, однако, к тому моменту еще не вышло вместе со всеми своими друзьями гулять, когда на улице уже не было тех, кто им сказал бы надеть шапки. Свет у всех подъездов того дома был выключен, а на улице стояла полная тишина, словно этот частично покинутый, но всё еще неизменно функционирующий по своему графику город был уже давно заброшен всеми теми, кто оставался до сегодняшнего, уже почти догоревшего безо всяческого остатка дня. Опомнившись, мужчина осознал бессознательную борьбу с нескрываемым и беспредельно мощным желанием пасть прямо на асфальт, чтобы уснуть прямо там, где он находится сейчас, головокружение и факт несогинаемости коленей и значительного ухудшения зрения также дали Никите о себе знать, однако он не хотел идти по намеченному пути, как бы отгораживался от собственного, построенного им же маршрута, и парень, взяв себя в руки, огляделся, попытавшись при этом отрезвить свой мозг. Свет на улице исходил только от дальнего фонаря, освещавшего еще более дальний дом, такой же старый и повидавший лучшие времена, но в котором и по сей день проживает немалое число людей, даже не предполагающих возможности изменить что-либо в своей жизни. Дом, в котором жил Никита, на вид был менее дряхлым и возлагал на себя ответственность гораздо большего количества людей, чем в том, что стоял поодаль, однако так же, как и тот, не приковывал взгляда людей ни на миг хотя бы от своей же старости. Никита решил пойти вглубь двора и повернулся вправо, вместе с тем пошатнувшись, словно выпил достаточно алкоголя, чуть ли не упав и ища в то же время взглядом новый путь, куда он пойдет сейчас. Парень ступил вперед, и этот шаг дался ему с немалым трудом и приложением к тому всех сил, что оставались в теле. В глазах всё поплыло с большей интенсивностью раза в три, но парень надеялся, что все это прекратится далее. Ступив еще шаг, он понял, что дальше пройти он уже однозначно не сумеет, и не позволит ему ни сила воли, ни духа, ни самого тела. Он не обратил на этот очевидный факт никакого внимания, притупил свой взгляд, чтобы вовсе не закрывать глаза и приложил все усилия, чтобы сделать ещё шаг, что, в свою очередь, стоил ему всей его оставшейся энергии. И, ступив на этот раз, парень уже не смог продвинуть самого себя дальше, после чего он упал, словно замертво, вдыхая воздух всеми лёгкими, в то же время чувствуя его явную нехватку; Никита перевернулся на спину и вновь вдохнул воздух полной грудью. Он почувствовал, что силы вновь вернулись к нему. Встав и восстановив дыхание, мужчина бросил взгляд туда, куда собирался только что идти и увидел там сгущающуюся темноту. Повернув голову, он заметил, что там, куда его направила судьба, было все прямо пропорционально — в подъезде, хотя и мигая, горели лампочки, время от времени освещая и внутренние помещения, и часть самой улицы. Вздохнув, парень расставил приоритеты и, разрушив все свои планы, смог, словно скованный цепями, но ободряемый изнутри, перешагнуть через самого себя, даже не замечая всей занудности этого факта, вошёл в подъезд родного дома и вновь ощутил уже очень давно знакомый запах из сырого подвала о котором когда-то слагали легенды здешние дети, уже переросшие в таких как он и его ровесники, обречённых на вечное одиночество внутри или "самообман во благо" утех, садистских или мазохистских побуждений, вызывавших у тех же самых детей одно лишь отвращение из-за нагих взглядов на жизнь, так просто редактируемых силами извне. Он увидел ту самую покосившуюся лавку, сине-белые плохо окрашенные стены, лампу, запертую на проржавевший насквозь замок дверь в подвал, ступени на первый этаж, что для него стали путём наверх. Забывая все осколки своей жизни уже спустя миг, он понял, что оказался прямо там, куда буквально несколько секунд назад направлял взгляд и, оглядевшись, увидел выбитые двери квартир, в том числе тех, в которых проживали знакомые ему взрослые, дети. Во всех их них давно гулял холодный и пронизывающий ветер, не горел никакой свет и сквозь передаваемые по наследству шторы не пробивался даже луч от света уличного фонаря. Там не было ни одной живой души, ни единого человека, никого. Пусто. Никаких запахов, никаких звуков и ни одного силуэта возможного человека. Все квартиры были опустошены, выпотрошены кем-то иным, кто даже не знает понятия доброты или банальной жалости, что могла бы его остановить. Никита знал, что такая же картина предстанет перед ним и на других этажах и потерял всяческое желание двигаться дальше, однако проложенный им же маршрут уже не может быть никем откорректирован – даже страх или тоска не остановит его. А почему? Он не знал этого и сам, как и причину, почему он так стремится попасть к себе домой, словно предчувствуя что-то пугающее или удивляющее. Наконец, в полной темноте подъезда, мужчина поднялся на этаж своей квартиры. Дверь была не заперта, но закрыта. Он вошёл в квартиру, откуда пропала часть мебели, про которую он тут же терял все воспоминания, но увидел на полу разбитую фотографию в рамке, упавшую со стены, на которой был он и кто-то еще... Она заставила его бросить скупую слезу, однако спустя полсекунды парень уже забыл о том, что на полу что-то только что было, единственным напоминанием об этом служила лишь та самая слеза на правой щеке. По ощущениям Никиты, его воспоминания в этот момент менялись неизвестными силами извне, а ненужные, мешающие чему-то, пропадали, забирая с собой в небытие всё то, что могло бы дать хоть какую-то незначительную подсказку. И вот, променяв свои прошлые воспоминания на новые, так сказать, более правдивые, если говорить с точки зрения свыше, парень снова понял ложность своих представлений о происходящем — всё вокруг сцена, построенная из лживых представлений каждого для каждого без всех же, тем более всяческая его зависимость от алкоголя была невыносима, и он осознавал невозможность отступления от принципа тяги к бутылке. И вот, не сумев взять себя в руки и отдав свое тело на растерзание собственной привычке, которая ему явно нравилась в последнее время как истинный источник правды в непрозрачном тумане лжи, обступившего его до безумия страшным образом — Никита потерял возможность контролировать себя, и его ноги потянулись сами собой к одному лишь алкоголю, месторасположение которого он знал как свои пять пальцев, а берег как зеницу ока, потому что тот был ему дороже любого собственного глаза. Неконтролируемая тяга к алкоголю помогла ему забыть о проблемах, забросить их решение и временно отключиться от жизни, однако забывая, что на следующий день ему придется вновь отправиться на злополучную работу, про которую, ненароком вспомнив, бросится в тревогу, бросив мысль о том, что она, по сути своей, хороша. Никита взял полупустую бутылку портвейна из шкафчика, который, на удивление, не был пуст, в отличие от большей части его квартиры, и, взяв её, мужчина упал на ещё более старый диван, чем был в его недавней памяти, раскинул своё тело в отдыхающем состоянии и вдруг вспомнил, что её надо открыть... Эта мысль поразила его собственным неожиданным приходом, но он в любом случае поленился встать и продолжил лежать в таком состоянии, не отпуская бутылку, но держа руку с ней на весу, оставив лишь её часть выше локтя на острой деревянной ручке дивана; момент громкого падения бутылки был неминуем.