Пёс

                    Сан прекрасно знал, как она работает, классическая схема таких парочек. Один – исполнитель, другой – мозговой центр. Только мозги у Ённи были куриные, выезжал он обычно на хорошо подвешенном языке. Своём розовом, юрком язычке, да. И почему тогда он им совершенно не помог, спрашивал его Сан со злым сарказмом, утирая кровавые сопли – получал пизды он тем вечером аж два раза: сначала на ринге, подписавшись сдуру на проигрыш, потом – когда убегали, в подворотне, потому что ставкой на этот проигрыш его говорливый, но жадный Уён делиться ни с кем не пожелал. Они неслись со всех ног по узким улочкам Намхэ, на хвосте висели люди Джун-Со, а Со этот, говорят, за договорные бои выбивал зубы. Уён бегал быстро и красиво, и зубы у него были белые-белые, будто не вырос он вместе с Саном в тех же трущобах. Не было в голове у Ённи никакого мозгового центра, а был его болтливый язык и неуёмная тяга к большим бабкам. Любил его Сан безумно. Потом, когда уже оторвались от погони, Уён обнимал его, как ненормальный; в ребре у Сана, кажется, разошлась давняя трещина, а мелкий всё висел на нём, как никогда раньше нежно вороша маленькими ладонями потные волосы на затылке и орал прямо в рот – видишь, всё получилось, теперь это наши деньги, теперь мы сможем отсюда свалить, никто нас не поймает, прости, что не посвятил в планы, но так было надо, сказал бы тебе – ты не согласился, а так – вот. И тряс перед носом Сана сумкой, набитой наличкой. Из носа у Сана сочилось густое и солёное. Пусти, сказал Сан, отрывая от себя горячего, запыхавшегося. Ты понимаешь, нас могли убить? Ну, не убили же, беспечно пожал плечами Уён и посмотрел исподлобья оценивающе. Больно, спросил, коснувшись скулы Сана осторожно, одними пальцами. На скуле расплывался синячище, тот неумеха на ринге хорошо приложил его о собственную костлявую коленку - лицом, плечом, потом рёбрами; мотал по всему периметру, пока Сан делал вид, что лучший боец уезда впервые нарвался на превосходящего противника. Хотелось уложить его одной левой и припечатать к полу правой. Но Уён сказал – нужно проиграть. И почему это Сан, скажите, даже зная, что у малого в башке радужная жижа вместо мозгов болтается, его послушался. Конечно, ему было больно. Сначала Сана таскали за шкирку по рингу, потом по пыльному асфальту подворотни, где, пока он очухивался, их всё-таки нагнали шавки Джун-Со. Сан благородно орал на весь район – беги, Ён-а, твою мать, я прикрою. А Ён-а так же благородно бросать Сана отказывался и яростно отбивался от нападающих сумкой, набитой купюрами, потому что кулаки имел смешные, игрушечные. Ткнул сейчас Сана в плечо острыми костяшками – поболит-перестанет, да, Санни? Но Сан скривился, не отвечая на шутку. Было обидно за очевидное уёновское самоуправство, впервые так сильно, что не хотелось прощать. И даже от маленького кулачка стало до слёз больно. Уён как почувствовал. Пойдём, хён, сказал серьёзно и потащил Сана куда-то дальше по ночному городу. Дотащил до окраины, Сан уже еле ноги от усталости передвигал. И на заброшенной автостоянке ткнул Сана лицом в старый, но красиво выкрашенный во что-то бирюзовое, серферско-морское, трейлер. Я же сказал, что уедем отсюда скоро, вот. Дом на колёсах, обернулся к нему Сан недоуменно, ты что, романтических дорожных приключений начитался? Сдался нам этот вагон, в нём только доехать до близкого Чинджу и навечно зависнуть там с этой рухлядью в дешёвом автосервисе, где нас найдут и грохнут. Уён обиженно запыхтел, а Сан сразу же притих – у него самого не так уж плохо в семье было. У Ённи – не очень. Конечно, ему хотелось сбежать. И было в его жгучих глазах ещё что-то. Давай, сказал, загляни в наш новый дом, Санни, а потом уже ругайся. Да не хочу я, вяло отмахнулся Сан, но всё же пошёл поневоле к трейлеру, подталкиваемый маленькими руками в спину. Эй, не пихайся, огрызнулся. Что, так сильно болит, опять заботливо заворковал Уён. Сан неопределённо пожал плечом и дёрнул за ручку, распахивая дверь. Осмотрел нутро трейлера с удивлением и недоверчивым счастьем в глазах, и куда только усталость делась, сжал рядом стоящего Уёна за плечи, впервые опуская следом руку ему на талию – в тесном пространстве ретро-домика на колёсах стояла, занимая почти всю площадь, двуспальная кровать, белая простынь светлым пятном сияла в залитой луной спаленке. Болит – пожалею, прошептал Уён и одним пальчиком опрокинул Сана в этот лунный, долгожданный свет. Как же люблю его, идиота безмозглого, подумал Сан. Наутро Уён отдал за трейлер незнакомому барыге почти всю их нелегальную выручку, Сан злобно запыхтел – они оказались снова нищими, даром что на колёсах. Но бензина как раз хватило, чтобы добраться до соседнего уезда, а талантливого языка Уёна – чтобы найти в этом уезде нужное место с нужными людьми. Сан был птичкой залётной, никому не знакомой, много кто купился на его узкую девчачью талию и милые ямочки на щеках, забывая про крепкие кулаки и натренированные ноги. Сан больше не проигрывал – новое место, новые правила – за победу выплачивали хорошие призовые, проигрывать было невыгодно. Бей, говорил Уён, и Сан бил. Потом мелькнули чередой Чинджу, Кванджу, Анъян, Инчхон и наконец они доехали до Сеула – каких-то семьсот километров от их родного края, какой же маленькой оказалась Корея! Уён в столице был, как рыба в воде. Мы можем, как заработаем побольше, отправиться в Китай, Сани, ты классно дерёшься, твоё тхэквондо хорошо продаётся, поднимем планку, попробуем пробиться на телешоу, ещё выше, я сделаю тебя звездой, да мы в деньгах купаться будем. Денег и славы скоро стало навалом: Сан был нарасхват. Красивая яркая блондинка смотрела на знаменитого Сана весь бой. На Сана часто смотрели женщины. На Уёна – не очень. Будто интуитивно понимали, кто тут на самом деле главная сучка. Блондинка смотрела, смотрел забитый народом зал; Сан чувствовал себя звездой, ещё и потому, что Ённи ни в чём им в последнее время не отказывал – трейлер, который они почему-то всё не могли продать, превратился в уютное место – откуда-то появилась маленькая, но мощная душевая кабина, новый, удобный, ортопедический матрас, разные бытовые мелочи, наличие которых кричало о роскоши, к которой Сан привык очень скоро, не задумываясь – откуда она взялась. На смену дешёвому фаст-фуду пришла сложная бойцовская диета: Уён кормил его мясом, стейками с кровью, словно породистого буля. Сан кушал чуть ли не с рук, потому что после боя, на новых, свежих, уже совсем другой ценовой категории простынях ему доставался его главный приз – миниатюрный смешливый мальчик, в которого Сан был с детства влюблён. Влюблён однозначно сильнее. Он не был глупым, чтобы не понимать этого. Сану с Уёном было нужно часто и долго. Уёну с Саном – вряд ли нужно вообще. Но когда так сильно любишь, не замечаешь, как напрочь слепнешь, пока твоё сердце безнаказанно грызут. Сан, откушав кровавого мяса, всегда тянул Уёна в постель. Уён отнекивался – мне нужно на встречу, Сани, ты же знаешь, если я не буду общаться и договариваться, у нас не будет приглашений, не будет приглашений – не будет боев. Не будет боев – никаких бабок. А бабки… А бабки в этой жизни - главное, подхватывал его рассуждения Сан и кривился. Вспоминал ту единственную честную между ними ночь, самую первую, ещё когда их простыни не стоили так дорого и от того, наверно, утром на них было столько обличительных интимных пятен. Пятна Уёна смутили, а Сан подумал – любовь. Сказал прямо в лоб об этом затраханному своему, и Уён эхом ответил – я тебя тоже. С тех пор Сан знал, что Уён его вроде бы любит. Вопрос – насколько сильнее денег? Блондинка, казалось, дыру взглядом в Сане протрёт. И это было привычное внимание: у Сана, вообще-то, раньше до Уёна были исключительно девушки. Девушки могли бы быть и сейчас. Та беленькая подошла к важному мистеру Чону в перерыве – здрасте, вы же менеджер того бойца? - Сан видел их ебучее взаимодействие, пока отплевывался от воды, вылитой ему на голову из бутылки, и крови, заливающей узкие глаза из рассеченного надбровья. Сан был исполнителем, Уён – центром, пусть и не мозговым. Но Уён правильно чуял других людей. Сана чуял тоже. Когда уже последнее терпение его подходило к концу и нужно было уступить: плюнуть на встречи, которые были на вечер запланированы. А может потому, что блондинка. Её фамильярный шепот прямо Уёну в ухо и маленькая бумажка с написанной на ней суммой за ночь: Сеул это тебе не Намхэ, в Сеуле были особенные, столичные нравы. - Мне в перерыве сегодня кое-что за тебя предложили, - сказал Уён уже в трейлере, пересчитывая выигрыш, перебирая маленькими лапками мятые купюры – Сан снова победил, снова разбил губу, снова был на взводе, глядя на новую, хищной расцветки рубашку, которую надел Уён. Рубашка была расстёгнута до пупа. - Сколько? – понятливо переспросил Сан, превращая это лживо-смущенное «кое-что» во вполне определённый вопрос о сумме. - Слишком мало, - криво ухмыльнулся Уён. – Ты стоишь больше. - И сколько, по-твоему, я стою? – опасно поинтересовался Сан, закипая и чувствуя, как у него уже стоИт – от злости, в основном. – На сколько бы ты согласился, чтобы отпустить меня в чужую постель? Отпустить. Ха. Будто бы Сана держали. Но Уён заволновался – он всегда волновался про секс. Секс, говорил он, это тоже про деньги. Думаешь, если бы ты не был таким горячим, Санни, были бы ставки настолько высокими? А я горяч, спрашивал себя Сан кисло и смотрел на своё отражение – зеркало транслировало ему пустую комнатку их трейлера, пустую кровать и его самого, горячего и сексуального, одиноко сидящего на ней с замечательно бесполезной эрекцией, без Уёна. Уён, как правило, опять пропадал на встрече. - Что-о? В какую ещё чужую постель? – агрессивно и странно обиженно прищурился тот в ответ. – О чём ты вообще? Или девочку захотелось? Ты - моя девочка, беспомощно подумал Сан. Ты - мой дом. Моё всё. А я кто? Пёс. Порву за тебя. - Не девочку, - всё же ответил и устало стащил с себя пятнами пропотевшую белую майку – всю в грязных разводах. Уён бессмысленно уставился Сану в грудь. Словно разгадывая по тяжёлым вдохам-выдохам степень его прожарки – пора уже или нет. Потом медленно опустил руку к своей ширинке, погладил легонько, выталкивая пальцами пуговицу джинсов из петельки, потянул молнию вниз, нерешительно улыбаясь, но снова, как и всегда, чутко угадывая, что Сан кипит на максимальной температуре. Больше они не разговаривали. Сан шагнул к нему порывисто, мягко – как крадущаяся пума; упал на колени, обнял за крепкие бёдра, ткнулся носом в разворошенную ширинку, глубоко вдохнул – от Ённи всегда терпко, хорошо пахло. Носом повозил по чёрным шёлковым волоскам, стекающих ручейком от пупка к члену. Руками полез дальше, достал член, поласкал ладонью, поводил губами по бархатной кожице, взял в рот, засосав сразу до основания – Уён аккуратным был, ладным, удобным везде: никаких неожиданно больших объёмов, никакой нездоровой асимметрии, только если в лице, в его разных, удивительного разреза глазах, где жила с самого детства бестолковая цыганская драма и мечта о вечном бродяжничестве. Послушный Сан, наверно, вовремя под руку попался, вот такой дурной, влюблённый, привязанный. Разбивающий кулаки за свою преданность в кровь, а сердце - в клочья. До кровати они не дотянули, в их трейлере было полно удобных закутков, где можно было притереться друг к другу: Уён был компактный, словно рождённый для столь тесных, укромных мест. Поместился как раз на столе-откидушке, Сан бессовестно смахнул с него на пол ворох заработанных купюр, коробочку с недоеденной тайской лапшой и какие-то ювелирные уёновские побрякушки. Грохнул Уёна на столешницу уже голой задницей, согнул пополам, задрав ему ноги, пальцами в скользкой слюне вслепую пощупал между ягодиц, стыдно поласкал, вошёл членом мягко, осторожно, всегда так в него входил. Трахал и думал, что кончит-успокоится быстро-быстро, давно же не было, но растянулось у них на всю ночь – такой Ённи был сладкий, отзывчивый. Уже совсем не тот мелкий мальчишка с острыми кулачками – под руками перекатывались взявшиеся ниоткуда мышцы, сильное упругое тело молодого мужчины. Сан застонал, так чувства душили, и на финальном толчке сжал Уёна под собой сильно-сильно, пряча влюблённое лицо в его смоляных волосах. Под самый рассвет Ённи закопался в отдельное одеяло – фу, хён, ты снова весь потный, отодвинься, ну. Потный, да. Сан всегда обильно потел, на ринге или в постели, без разницы. Блестел рельефами, словно маслом намазанный, наверно поэтому девчонки с ума сходили. Поздним утром проснулся с болью во всём теле – а кто заставлял после боя столько трахаться. Но было хорошо и пусто - в яйцах, в голове. В ноздрях застрял тонкий аромат, каким пах Уён. Сан вспоминал родной Намхэ и понимал – так пахнет домом, пряными травами с маминой кухни, чуть морем за окном, чуть влагой с полей, полных риса; чуть летом, безмятежностью, синим небом южной провинции... Сан ткнулся лицом в краешек чужой подушки, рукой пошевелил рядом скомканное одеяло, пытаясь, словно давнее воспоминание, Уёна оттуда достать. В одеяле было пусто. Сан с досадой открыл глаза, окончательно просыпаясь. Жаль. Так хотелось бы вжаться в маленькие смуглые ягодицы; вжать туда, в самую серединку, своё твёрдое, утреннее; удобно притереться между бёдер. Пусть не потрахаться по-нормальному, так хоть понежничать. Полежать, пососаться в губы - вчера не до того было; потыкать лениво членом между ляжек горячего ото сна, сердито фырчащего Ённи. Сан встал с пустой постели. Нашёл на столе клочок торопливо исписанной бумажки, прочёл – «Встречаюсь с Хонджуном. Вернусь к обеду». Подумал – кто такой этот Хонджун, я не знаю никакого Хонджуна. Как не знал никогда и Минги, Ёсана и, кажется, Сонхва. Но всё это были нужные, разумеется, необходимые им люди. Куда необходимее тех утренних минут, когда между ними всё ещё жило ночное интимное тепло и пахло домом. Сан упал на постель обратно, сжав в кулаке записку и чуть позорно не разревелся. Следующая девушка будет куда богаче, подумал со злостью. Она предложит наконец ту самую сумму, что сможет Ённи заинтересовать. И тогда… И тогда всё. - Это последний твой бой, - заявил Уён через месяц, - хватит. Есть предложения получше. Сан грустно поднял бровь – да неужели. - Выиграешь - отметим, - поиграл своими Уён, а Сан впервые непослушно решил – не буду выигрывать, к чёрту. Дрался на отъебись. Мужик попался крепкий, европейской выучки. Толпа ревела, девки визжали, и как назло, ни одной приличной блондиночки, которой приятно было бы продаться, пожелай того его любимый. В конце пятого раунда Сану разбили губу снова, Уён раздражённо прицокнул языком – с разбитым в кровь ртом было неудобно целоваться с кем бы то ни было. В перерыве привычно вытряс на Сана бутылку воды и зашептал на ухо. Сан тут же навострил уши, отогнав временную глухоту, которой спасался от штормовых децибелов вопящего зала, прислушался – Уён шептал что-то грязное, развратное – ну же, Сани, сделай это для меня, выбей из европейчика все его печёнки, ты же можешь, я знаю; я буду всю ночь твоим, сколько мы уже не трахались? Возьму в рот, дам в рот, дам сзади, куда скажешь дам, а хочешь – засунешь в меня язык, в любое стыдное место, отгоним трейлер подальше за город, чтобы друг другу рты не зажимать, надоело, ты знаешь же, каким я громким бываю, когда меня по третьему разу берёшь – и больно от твоего члена, и сладко, никак не сдержаться… Давай, шуруй на ринг, не капризничай, похлопал небрежно ладошкой по плечу, пока Сан с мукой смотрел на его красивое, яркое лицо. Разбитая губа чертовски саднила, ну и рожа у него самого, наверно, была. Уён не унимался: выиграть надо – на тебя смотрят, а я хочу гордиться тобой, не подведи. Кто там на него смотрит, сходя с ума от этого шепота, подумал Сан. Какая девка. А может – парень. И почему, собственно, нет: деньги не имеют гендера. Психанул сильно. Встал, жахнул с вертушки по ни в чём не повинному европейскому лицу, уложил в нокаут на первой же минуте очередного раунда, убив интригу. Но залу понравилось, зал сошёл с ума. Ённи тоже. Подлетел, обнял за шею прямо там, врезался лбом в лоб Сана на полной скорости. Заорал что-то восторженное. Трахну его, ещё сильней орать будет, с предвкушением заскулил мысленно Сан. Пусть в последний раз, но может дойдёт уже до Ённи, что не в деньгах дело. На следующий день, сменив яркую пятнистую рубашку на чёрный спортивный костюм, Уён потащил Сана куда-то в город. Сколько на этот раз нам заплатят за интересное знакомство, за интересное новое дело, и что интересного мне придётся делать своим телом, так и вертелось на языке. Но Сан молчал. Просто пёс какой-то. - Вот, познакомься, - сказал Уён, затаскивая Сана в приватную кабинку бара, оформленного в ковбойском стиле. – Это Хонджун-хён. Сан глянул – парень был мельче Уёна. Красивый и стильный. А где блондинка, хотел спросить. - А это Минги. Ёсан с Сонхва, они из байкерского клуба. Юнхо и Чонхо, братья, они из полиции, - продолжил Уён, - ну, а это Сан. Представил. А Сан вдруг заметил, с каким восхищением на него и его литую мускулатуру все смотрят. - В общем, это мои друзья, а теперь и твои тоже, - решительно заявил Уён. – И у Хонджун-хёна есть хорошее, денежное предложение. Снова, что ли, драться, уныло подумал Сан, потому что больше он ничего не умел, был слишком простым, как говорил Уён – Сани-подраться-поебаться. - Хватит тебе уже разбивать кулаки в кровь, - продолжил Уён вместо этого и нахмурился, будто бы чувствуя сомнения Сана. – Мы все вместе кое-что придумали, теперь только осталось рассказать тебе. - Это полностью легально, - добавил зачем-то Минги, глянув из-под ковбойской шляпы. Ага, ага, кивнул Сан, легально, как же. Ты рожу бандитскую свою видел, такие обычно по всей стране в розыске. - Подтверждаем, - тут же поддакнули братья Чонхо-Юнхо, спасая положение. Так я вам и вашим фальшивым удостоверениям поверил, по-прежнему недоверчиво хмыкнул Сан, приглядываясь и к корочкам, которыми перед ним помахали, и к слишком дорогим байкам, припаркованным за окном. Сами байкеры тоже были загляденье, у одного из них была опасная улыбочка ледяного принца, а у второго во рту сияли сталью дорогущие грилзы. - Сани, ну, - потеребил его за футболку Уён, глаза азартно сверкали чёрными бусинами, - дело на миллион, соглашайся. За что мне всё это, эта новая в моей жизни катастрофа, стонал мысленно Сан, не в силах отвести взгляда от поднимающихся уёновских щёчек и хитрого просящего взгляда. - Ладно, - махнул рукой, - согласен, рассказывайте. Хонджун довольно на его согласие кивнул, качнув ярко-синей чёлкой. Он был у них главным. И дома у него жила коза, но Сан узнал об этом уже позже. После того, как отчаянно с Уёном поскандалил, жарко помирился, снова сказал, что любит, а Ённи снова ответил – я тоже. Ох, как же он сладко Сану всю ночь отвечал. Именно поэтому в их неопределённом ближайшем будущем с их новым легальным делом снова намечался очередной, набитый деньгами мешок, но Сан, после такого-то признания, с робкой надеждой полагал, что теперь он с этим мешком ещё за Уёна поборется.