Post noctis umbra

Астольфо резко распахивает глаза, судорожно хватая ртом воздух. Вокруг темно, и долгий миг ему кажется, что сейчас в него снова вопьются клыки и когти. Он слепо шарит руками — оружие, ему нужно оружие, иначе он не сможет ничего сделать, никак не сможет защититься — но вместо Луизетты пальцы то и дело цепляют потрепанную ткань. А потом приходит понимание. Он в Ордене, в лазарете. Свет выключен — то ли потому, что ночь, то ли дежурная санитарка увидела, что он спит. Он больше не в засыпанном снегом Жеводане. Это был просто кошмар. Снова. Астольфо рвано выдыхает и сжимает дрожащими пальцами одеяло. Во сне темнокожий вампир в белом выбивает у него Луизетту. Та падает, тонет в снегу — а вместо нее навстречу рвутся механические руки. Они ловят за полы сутаны, за фасцию, вцепляются в шею и волосы. Астольфо пытается отбиться от них отцовским ножом, но лезвие с болезненным звоном ломается, и он остается совершенно беззащитным, как тогда, пять лет назад, в поместье… Астольфо судорожно вцепляется в рубашку на груди, пытаясь выровнять дыхание. Все хорошо, повторяет он себе, все хорошо — и словно в насмешку метки на теле на мгновение отзываются глухой болью. В сознание после Жеводана он приходит почти сразу, но на этом его удача заканчивается. Это не впервые, когда после охоты Астольфо оказывается в лазарете — меньше чем за год в статусе паладина он попадал сюда без сознания трижды, — но обычно он быстро становится на ноги и возвращается в строй. На этот раз все по-другому. Дни проходят, но Астольфо остается прикованным к постели. Он спит короткими отрывками, по несколько часов — дольше не получается; путает день с ночью и не может сказать, прошла неделя или месяц. Время идет, но тело остается таким же слабым и беспомощным, как в первый день когда он только открыл глаза. Ему сложно самостоятельно не то что встать на ноги и куда-то уйти — просто сесть. Еще совсем недавно его руки умело орудовали Луизеттой — а теперь через раз ему не удается удержать ложку или вилку. Астольфо упорно отказывается от помощи дежурной санитарки, а потом со все большим отчаянием смотрит, как вываливается из дрожащих пальцев тусклый потертый металл. После такого кусок не лезет в горло, и Астольфо оставляет пищу едва начатой. Санитарки молчат, забирая почти полные тарелки, но в их взглядах читается осуждение. Астольфо все равно. Его руки слабые и не способны теперь справиться даже с ножом отца, не то что с паладинским оружием. Его ноги подкашиваются и отказываются его держать. Астольфо задает врачам единственный вопрос — «Когда?» Он готов на все, он согласился бы на какие угодно сумасшедшие идеи, только бы сменить больничную рубашку на привычную сутану и снова выйти на поле боя. С каждым ответом они все больше прячут глаза. «Вам нужно подождать, передозировка эликсиром была очень серьезной». «Мы не можем сказать точно, у каждого организма индивидуальная реакция». «Как только вам станет лучше, вы обязательно вернетесь к привычным обязанностям, а пока вам нужен покой». Если бы не невыносимая слабость в теле, Астольфо бы, наверное, давно их убил. Потому что лучше ему не становится. Все, что он делал годы в Ордене, все, чего он добился, сейчас рассыпается пеплом, словно труп вампира, и протекает сквозь пальцы, а он никак не может этому помешать. Дыхание так и не удается выровнять. Астольфо садится — тяжело, опираясь дрожащими руками на спинку кровати; тянется влево, к тумбочке, стоящей у изголовья — там должен быть стакан воды, его всегда оставляют. Пальцы раз за разом зачерпывают пустоту, затем тыльная сторона ладони цепляет холодное стекло. Слышится звон и тихий плеск — стакан падает и разбивается рядом с кроватью, понимает Астольфо. Он не может самостоятельно даже выпить воды. Если за ним придут, он не сможет сделать ничего. Снова. Как пять лет назад. Воздух заканчивается, и Астольфо начинает задыхаться. Он впивается пальцами левой в край тумбочки, пытаясь удержать равновесие. Сердце бешено колотится где-то под самым горлом. Астольфо кажется, что из темноты вокруг к нему медленно тянется множество рук — ненормально длинных, скрюченных, с острыми, как иглы, когтями. Они тихо, на грани слышного скребут по полу, хватают за одеяло и тянут его прочь, цепляют кончиками ткань рубашки. Одна медленно, почти ласково прочесывает волосы на затылке, другая запускает коготь за воротник, вниз по спине, вдоль позвоночника. Астольфо невыносимо хочется кричать, но сведенное судорогой горло не способно издать ни одного звука. Мрак вокруг густеет, словно превращаясь в смолу, в нем вязнет любое движение. «Ты наш, Астольфо, — шепчет бестелесный голос прямо ему в шею, и метки на теле отзываются льдом и жаром на каждое слово. — Навеки, навсегда, только наш. И теперь, когда ты больше не на поле боя, когда ты так слаб, так беспомощен — как раньше — мы снова придем за тобой». Он чувствует чужое дыхание на коже, пытается отмахнуться — их нет, их просто не может здесь быть, это лишь его воображение — но только теряет равновесие. Ему кажется, что в густом смоляном мраке он падает целую вечность. Позади что-то тихо шелестит — кажется, Астольфо стягивает за собой одеяло. Он не падает лицом прямо в осколки разбитого стакана только чудом: в последний момент успевает выставить перед собой руки. Ладони режет до крови, но боли нет: воздух окончательно заканчивается, и Астольфо жадно проглатывает пустота. Он приходит в себя, когда его пытаются поднять с пола. Мир вокруг расплывается, и взгляд никак не удается сфокусировать. Астольфо заторможенно моргает. Собственное тело ощущается невыносимо слабым и неподъемным. Кажется, ему что-то говорят — он не разбирает слов. На столе теперь горит керосиновая лампа — почему-то это первое, что Астольфо четко понимает. У мужчины перед ним крупные, покрытые шрамами руки. На нем белая рубашка и черные форменные штаны с подтяжками — Астольфо сам носил такие еще совсем недавно. Крест из зеленой яшмы кажется знакомым, но блеклая искра узнавания, на миг вспыхнув, почти сразу гаснет. Охотник. Перед Астольфо охотник — и сейчас это главное. — Я позову кого-нибудь из медсестер, — говорит он, и Астольфо вцепляется в его руки изрезанными ладонями, пачкая кровью белую ткань. — Нет, — голос хрипит и не слушается. — К черту медсестер и врачей. Мир все еще плывет перед глазами, но Астольфо понимает: это шанс. Шанс наконец-то вырваться отсюда, наконец-то все исправить. Наконец-то прекратить быть беспомощным, снова выйти на поле боя, снова взять Луизетту в руки, снова убивать вампиров. Доказать себе и всем вокруг, что он сильный, что это вампирам нужно его бояться. Большие зеленые глаза охотника смотрят на него внимательно и сосредоточенно. — Ты поранил руки об осколки, — говорит он после долгой паузы, и Астольфо отчаянно мотает головой. — Плевать, — он только крепче сжимает рукава рубашки охотника. По белому медленно расползаются пятна, темно-красные в неверном свете керосиновой лампы. — Это мелочь. Ерунда. К черту врачей, они не нужны. Они ничего не знают, пронизывает голову воспаленная мысль. Ничего не понимают. Да, сейчас Астольфо слаб — но он таким и останется, если и дальше будет сутками лежать в постели. Нельзя вернуться в форму, не тренируясь, нельзя стать сильным, не проходя бой за боем — это знают даже дети, впервые надевшие на шею четки с крестом и взявшие в руки тренировочные палки. — Я не должен здесь быть, — врачам бы только подольше держать Астольфо в лазарете — но другой охотник просто обязан его понять. — Я должен вернуться на поле боя. В свой отряд. К Луизетте. Я паладин. Я убиваю вампиров. Охотник смотрит молча, в его взгляде невозможно что-либо прочесть. Астольфо судорожно сжимает его руки. Глаза начинает жечь. — Пожалуйста, — шепчет он хрипло и лихорадочно. — Я не могу здесь больше оставаться. Я не должен здесь быть, мне здесь не место!.. — Астольфо, я уверен: как только тебе станет немного лучше… — начинает охотник, но Астольфо его обрывает. — Нет! — он срывается на крик, тонкий и надломленный. — Сколько еще мне здесь торчать?! Охотники существуют для того, чтобы охотиться на вампиров. Паладины — авангард Ордена, паладин не может днями лежать в постели, бессильный и беспомощный! Если он не охотится на вампиров, какое право он имеет носить этот титул?! Я должен вернуться! — Астольфо… — Я должен! — повторяет он совсем отчаянно. — Если я не на поле боя, если я не охотник, я… Он запинается, не в состоянии протолкнуть конец фразы сквозь горло. Если он не охотник, он жертва. Беспомощная и бесправная пища для кровопийц. Ткань рубашки вдруг ощущается невыносимо тонкой, ее слишком легко разорвать и обнажить кожу, чтобы в нее вонзились острые клыки. Сердце бьется в груди глухо и загнано, и Астольфо снова начинает задыхаться. Мир плывет, проваливается клочьями во мрак, он отчаянно цепляется за чужие руки, но пальцы зачерпывают только пустоту. Астольфо медленно падает в нее, тонет, словно в черном смоляном море, ему хочется кричать — но крик гаснет, так и не вырвавшись из груди… — Астольфо! Он чувствует щекой чужую ладонь — широкую, мозолистую, теплую — и это не дает темноте поглотить его окончательно. Воздуха становится немного больше, и Астольфо судорожно хватает его ртом, захлебываясь каждым вдохом. — Астольфо, ты охотник, — говорит спокойный уверенный голос. — И всегда им будешь. Тебе просто нужно еще немного отдохнуть… — Нет! — он моргает, и по щеке скатывается что-то горячее. Губы дрожат, голос срывается. — Нет, я должен вернуться! Сейчас! Он отпускает чужой локоть, тянется вперед. Окровавленные пальцы судорожно сжимают ворот рубашки прямо возле яшмовых четок — он должен, просто должен вырваться отсюда, назад, возможно, это его последний шанс… Зеленые глаза охотника на несколько секунд прячутся за пушистыми ресницами, а потом чужая ладонь накрывает его собственную. — Давай я для начала перевяжу тебе руки? — мягко спрашивает охотник, склонив голову немного набок. — Я не буду звать медсестру, но порезанными ладонями ты держать Луизетту не сможешь. Это звучит разумно — действительно, кровь намочит перчатки, и древко будет выскальзывать — и Астольфо медленно кивает. Его услышали — это главное. У него еще есть шанс. Пальцы сползают по помятому воротнику, оставляя на нем кровавые следы. Внезапно наваливается усталость — так, словно последняя вспышка вытянула из Астольфо все силы, и когда охотник помогает ему подняться, Астольфо почти ему благодарен: собственные ноги совершенно не держат. Охотник укладывает его обратно в кровать, затем ободряюще улыбается — коротко, одними уголками губ. Отходит на несколько шагов, гремит чем-то в шкафчике на стене, видимо, ища бинты. Астольфо загипнотизированно наблюдает за тем, как причудливо искривляет его фигуру стекло керосиновой лампы. Когда он возвращается, в его руках миска, бинты, ножницы и какая-то бутылка. — Дай-ка я сначала посмотрю, не осталось ли в ранах осколков, — охотник кладет все на тумбочку, у лампы, затем садится на край кровати. Протягивает руку и берет Астольфо за запястье, подставляет вниз миску и откупоривает бутылку. Воздух наполняется слабым запахом спирта. Веки медленно наливаются тяжестью. От того, что в бутылке, раны на ладони начинает щипать. Астольфо завороженно смотрит, как с нее скатываются красные капли. Они разбиваются о дно миски с причудливым тихим звоном, и этот звук убаюкивает. Астольфо сонно моргает: взгляд становится все труднее сфокусировать. Он пропускает мгновение, когда охотник впервые оборачивает бинт вокруг запястья. Не замечает, когда тот заканчивает с ладонью и начинает заниматься пальцами. Когда надрезанный бинт завязывают на левой руке, в дверь стучат. Охотник оборачивается, Астольфо скользит взглядом в сторону светящегося прямоугольника — там кто-то стоит, наверное, из персонала лазарета: юбка и чепец выглядят знакомо. — …Нет, все хорошо, — ответы охотника звучат отрывками, то ближе, то дальше. — …навещал Жоржа в соседней палате, когда услышал шум… Да, я присмотрю… Светящийся прямоугольник гаснет — дверь закрывается. Где-то вдали исчезают чужие шаги. Охотник оборачивается назад. Аккуратно кладет левую ладонь Астольфо поверх потертого лазаретного одеяла, берется за правую. Астольфо заторможенно наблюдает за тем, как снова стекают в миску выкрашенные кровью капли, как ровно ложится бинт, намотанный уверенной рукой. Невыносимо хочется спать. Кажется, сил не хватит даже на то, чтобы самостоятельно сесть или сказать хоть слово. Теплый огонек керосиновой лампы танцует на краю зрения, отражается в больших глазах охотника, замирает на четках на его шее, сияет в кудрявых волосах. Взгляд Астольфо цепляется за пятна крови, которые он оставил на чужой рубашке, и на мгновение ему становится жаль — наверное, это уже не отстирать. — Ты обязательно встанешь на ноги, — макушки касается ласковая рука, и это прикосновение кажется до боли знакомым. — Обязательно. Просто нужно еще немного подождать. Астольфо закрывает глаза, подставляет голову под чужую ладонь. Что-то в груди сжимается — словно на самом деле он так давно и отчаянно этого ждал. Чувство времени размывается, тает в тепле, и Астольфо медленно начинает окутывать дремота. — Вы заберете меня отсюда, месье рыцарь? — шепчет он одними губами. Рука, все еще гладящая его по голове, на миг замирает. — Да, — слышит Астольфо далекий голос. — Конечно, заберу. Астольфо хочет ему что-то ответить, но звуки вокруг окончательно тают. Сил не остается совсем, и Астольфо мягко сползает в теплые объятия сна. Он впервые за долгое, очень долгое время спит без кошмаров. Ему что-то снится — но сон забывается, как только Астольфо открывает глаза. В памяти остаются лишь свет, ощущение тепла и чья-то ласковая улыбка. Ему удается самостоятельно сесть с первого раза, и дежурная санитарка, приносящая ему завтрак, окидывает Астольфо удивленным взглядом. Он привычно отказывается от ее помощи и сам тянется к тарелке с кашей. Его ладони, перебинтованные увереной рукой, наконец не дрожат.