EMPTINESS

– Кис, ну… Ком в горле ведет себя, как последняя сука — мешает словам складываться в предложения, заставляет сглатывать пустоту каждую секунду и концентрирует все мысли на себе. У Антона к глазам подступает солёная вода, которую совсем не хочется именовать «слёзы», а влажные пальцы заламываются, словно они в короткие сроки стали источником всех проблем. Таких, как ссоры, например… – Антон. Взгляд, способный раскрошить тысячи людских сердец, направлен аккурат в провинившиеся глаза. Антон не искрил желанием смотреть на такого холодного Арсения, тем более в его глазах видя отражение самого себя — теперь, кажется, самого неприятного на свете. Но сейчас, когда Арсений и вовсе перестал смотреть в его сторону, Антон готов был терпеть и треск, доносящийся откуда-то из груди, и морозящий кожу лед, так и исходящий от злюки-буки, и даже — хоть тут и тяжелее всего — «Я не киса», лишь бы Арс посмотрел на него. Посмотрел своими льдинками, чтобы стало еще холоднее, но… Уж лучше так, чем не видеть эти глаза. Те ведь стали уже совсем родными. Шла третья минута молчания. Антон не хотел молчать, хотел говорить, даже кричать, что ему не нравится то, что сейчас происходит. Хотел взять его за руку, в конце концов. Хотел почувствовать его тепло, застрявшее под ледяной скорлупой. Но Антон молчал. Но они молчали. Это было ни неловко, ни напряженно, ни до мурашек печально. Это было пусто. Опустошающе, гнетуще, всё такое. Тишина дурманила, клонила в сон, в то же время будоражила и волновала все внутренности Антона. Хотелось смотреть на фонарь и на мошкару, резвящуюся в его свету. Хотелось начать скроллить ленту Твиттера. Хотелось оказаться на острове без людей и связи. И хотелось курить. Одну за одной. Миндальная связь и в горькой обиде миндальная связь — Арсений, мастерски читая мысли дурной головы, достает худенькую пачку сигарет, вынимая из нее сигу и жигу. Закуривает за пару мгновений — руки проделывали этот ритуал сто тысяч раз, кажется. А карманы Антона пусты. Блять, почему всё в миг опустело, сука? Это какая-то напасть! Ни вопросов, ни ответов, ни солнца, ни луны, ни добра, ни зла — все развеялось пеплом по ветру. – Шастун, либо ты не молчишь, либо я иду нахуй, — подаёт голос Арсений, стряхивая пепел на кеды Шаста. Голос Арсения открывает глаза шире и делает крик внутри громче. В нынче пустой голове начинается процесс думанья: что сказать, когда сказать, куда сказать. Арсений, наверняка, тайный эквилибрист. Ведь он на всем стрессе этого мира всегда мог ловко заставить человека делать то, что хочет он. При этом, не теряя лица и вообще ничего не теряя, даже если у самого к горлу подступает протяжный вой. Арсению всё восхищение, конечно. Антоново бесконечное восхищение им к чертям сломало бы прибор, измеряющий количество этого восхищения. При всех трудностях общения и выстраивания отношений с Арсением, которые происходят на сто процентов не только из-за Антона, Арсений завораживал. Манил своей безусловной ебанцой, притягивал сильнее тысячи магнитов. И очень красиво смеялся. За смех Арсения Антон отдал бы многое. Да, наверное, и вовсе всё. Ведь без смеха Арсения и смысла ни в чем не видится, а если не видится смысла, то смысла и нет. Получается, что так. Тянулись секунды, минуты, может быть, солнечные года, а Антон так и молчал, считая звёзды на небе. Он нашел уже несколько созвездий, но показывать их сейчас совершенно некому. "Ладно. Ща решим." – Арсений, я… Антон сам не заметил, как обратился к Арсу — не «Кис», не «Арс», а «Арсений». Что-то это да значило и к чему-то да вело, но продолжить Антону не дал сам Арсений: – Нет, теперь ты послушай меня, блять, – начинает Арсений, буквально полыхая. – Я рассержен, я ужасно рассержен! Я очень злюсь на тебя, и ты меня пиздец обидел, Антон. Твои выходки стоят людям ментального здоровья, и я сейчас говорю не только о себе, и ты всё ахуенно понимаешь. Я терпел. Я действительно долго терпел. И я знал, что я делаю, на что иду. И надеялся, что ты тоже знаешь, что ты делаешь. Но ты послал нахуй мои надежды. Ты послал нахуй меня. Ты послал нахуй самого себя, сука. И сейчас ты стоишь, мнёшься, нихуя не говоришь, ждешь пока мы засосёмся, а я тебя тут же прощу! Не сегодня, Антон. Знаешь, и не завтра. С тобой интересно, да. Ты мило спишь, конечно. Но, блять, вести себя, как хуйло, и мешать другим строить нормальную жизнь тебе это нихуя не позволяет! И знаешь, я даже рад, что жизнь свела меня с тобой, ты… – Воздух закончился, Арсений делает глубокий вдох. – Ты… Блять, ты хороший, да, блять, не мне это говорить и тем более не сейчас, но, сука! Я правда привязался к тебе, ты мне нравишься, очень сильно! Но… Но… Грудь Арсения вздымается, словно после пробежки, руки начинает потряхивать, а челюсти плотно сжаты — так, что скоро послышится зубной скрежет. Теперь от него исходит только агрессия. Много агрессии. – Но ты больше не сможешь мне доверять, – тихо заканчивает Антон единственным, что смог из себя выдавить. Арсений же с закусанной губой смотрит расфокусированным взглядом в землю и медленно кивает. В голове Антона взрываются петарды. И воздуха катастрофически мало. Такие разговоры всегда оканчивались чаем с мелиссой, чтобы унять тревогу и искры из глаз, но сейчас он, блять, никакого чая не дождётся. Тело в стрессе, слова Арсения повторяются в голове, словно заевшая пластинка. Антон понял, к чему он ведёт, от этого и не хотел, чтобы Арсений произнес эти заветные, стреляющие в солнечное сплетение слова. Словно без их озвучивания будет менее больно. – Я думаю, что нам лучше разойтись. Слова. Какие-то слова. Что они значат? Антон кивает, игнорируя помутнение в глазах. Голова моментально тяжелеет, напоминая трёхлитровую банку солений, экспериментально запущенную на орбиту. Шум в ушах заставляет морщиться, и Шаст выполняет артикуляционную гимнастику — она зачастую происходила на нервной почве и частенько помогала Антону отключиться хотя бы на долю секунды от стресса. Но сейчас она, почему-то, не справляется. Начинается мандраж. Его жестко хуевит, но он пытается держаться — ради чего уже, конечно, непонятно. – Прости меня, – выдаёт Арсений. Потекли слезы, про которые Шаст и забыть успел — мальчики плачут, но только не Антон Шастун. – Блять, за что ты-то извиняешься! Сука, Арс, я… я… – Ком в горле окаменел. – Я был ужасным, я сейчас ужасный и… я-я не знаю, зачем ты меня терпел, и, н-наверное, ты принял правильное решение… Антон заикается и выглядит абсолютно потерянным. Он закрывает лицо рукавом и яростно трет. Нос забился к хуям. Голова пухнет от осознания своей хуёвости. Это пиздец. – Блять, Антон… Арса тоже хуёвит. Хочется потянуться к Антону, получить ласку и слова о том, что «все будет хорошо, Арс, мы оба это знаем». Арсений вспоминает их ссоры одну за другой, перебирает в голове причины, прикидывает, кто чаще был виноват. Всё такое разное, но общая черта присуща каждому раздору — в конечном итоге спасательные обнимашки вытягивают из пучины безнадёги. Мальчики эмоциональные, из-за чего каждый конфликт рисуется концом концов, даже если причина — забытое мороженое на кассе. Но теперь, кажется, настоящий конец концов подоспел. Арсений больше не может. Какая-то хуйня случается, потом еще одна, а менталка одна нахуй. Слезы скатываются не рекой — больше градом. Арс их не вытрет, нет — пусть ему будет некомфортно, он заслужил. Все хуёвые, получается? – Арс, – Антон зовет Арсения с просьбой. Наверное, уже последней. Антон минуту назад залез в карман Арса, который, понимая его состояние, не стал выёбываться, и закурил. В надежде, что слёзы не потушат огонек. Арсений только поднимает на него глаза. – Прощальный поцелуй? Антон говорит на выдохе, потому что произнести это оказалось тяжеловато. Он смотрит на Арсения. Такого… хорошего. Мягкого в своей толстовке. Красивущего с своими завитушками на голове. Чмокательного со своим носом-кнопкой. Тот же уводит взгляд и смотрит на выцветшую, но ядерно-красную детскую горку. Хочется съехать. Как говорится, «лечу впизду». Он шумно сглатывает. – Я не вижу в этом смысла. Мы просто оттянем момент прощания. Тон Арсения точно из стали, потому что, по ощущениям, Антона точно пиздануло стальной арматурой. Хотя чего он ожидал, ведя себя как главный герой ромкома? Какая это всё глупость! Вопросов задавать не хочется, потому что ответов знать ещё больше не хочется. Антон подходит ближе и уже смотрит сверху вниз на профиль Арса. Его всегда забавляла эта разница в росте, то, как на Арсе висит его одежда, особенно толстовки, полностью прикрывающие жопу. Сейчас, когда из-за пронизывающей тишины листва шумит похлеще какой-нибудь ебучей пушки, у Антона только одна мечта — увидеть глаза Арсения. Может быть, окунуться в них. Может быть, больше не всплыть. – Арс, посмотри на меня, – просит Антон, не надеясь уже ни на что. – Пожалуйста. Голос даже не дрожит. А было бы неплохо — драматично. Арсений поворачивает голову, и Антон по-настоящему пугается — он не отражается в них. В этих глазах теперь нет вообще ничего, они подобны океану — чёрная глубина, ни частички света. При этом, полный штиль. «Затишье перед бурей», возникает в голове Антона и тот закрывает глаза, до боли кусая себя за щеки. Ведь это его вина, а такое, увы, не прощается. «Это моя вина». «Это моя вина». «Это моя вина». «Это моя вина». «Это моя вина». Он моргает, избавляясь от влаги, зажмуриваясь, и убегает. С арсеньевскими сигаретами. С осколками своего сердца. С руинами последнего, ради чего стоило просыпаться. Он бежит. Бежит к автобусной остановке. В ушах тишина, чуждая его почти полету. Сердце… А что сердце? Мышца в центре груди учащённо бьется о неё, норовя выскочить, а сердца у Антона нет. В автобусе никого. Нормальные люди спят в тёплых постелях, прижимаясь к подушке. Нормальные люди не рушат судьбы дорогих им людей. Нормальных людей не зовут в школе Шпалой, на баскетболе — Тохой, дома — Антошей, Арсений — Котей. «Сука!», про себя раздается пронзающий крик, и Антон ногой разъярённо пинает кресло впереди себя — то покачивается из стороны в сторону, но удар удерживает достойно. Как будто не в первый раз. Дома тихо. Мать спит с закрытой дверью. Телевизор на кухне не выключен. Антон сразу идет на балкон. Летние ночи холодные. Ветер шелестит тёмно-зеленой листвой, издалека слышатся веселые крики пьяных людей, а двор освещают с едва слышным шумом жёлтые фонари. Один на последнем издыхании мигает и тухнет. Листья по-одному отрываются от веток под жестокими дуновениями завывающего ветра и падают на пыльную землю. Компания громкоговоящих людей приближается. Антон закрывает окно и несётся на кухню. Тревожность подскочила от состояния улицы. Ничего, сейчас он выпьет чаю с мелиссой, залезет в тикток, забивая голову бессмысленным контентом, и несладко уснёт. Он начинает открывать один за другим ящики в поисках заветной мелиссы. Есть беда — он постоянно забывает, где она находится. Приходится отрывать всё, что можно открыть. Когда кухня становится похожа на саму себя, только после нерезультативного ограбления, Антон залезает в антресоль и находит ебучую мелиссу. Хоть что-то хорошее за сегодня. Ну всё, сейчас вся бурмалдень с чаем с сахаром, мелиссой и успокоением, тиктоком, и как заживём! Есть одно но — коробка с мелиссой пустая.