Совпадение графиков

Его самого как личность, как талантливого музыканта, как человека и все такое, понятно, не любить невозможно. Донсэн это даже под сомнение не ставит и тихо любит. Давно. Тайно. Ну, почти. Ибо как Чимин ни партизанил, застал-таки его Гук однажды ночью в душкабине квартиры, что снимала молодым альфам их продюсерская компания. На коленях застал, с початой бутылкой «Мартини бьянко» в одной руке и изливающимся удовольствием членом во второй. И на всю эту одинокую, со счастливым концом, мини-попойку смотрел вжатый в стену душкабины предмет чиминова обожания – омега Мин Юнги. Смотрел сквозь плотную пленку ламината, стоя в полный рост, заложив руки за голову и мило улыбаясь. С голым торсом, в сильно драных джинсах, демонстрирующих худые сбитые коленки. А Чимин уткнулся в них лбом и выстанывал имя Юнги так сладко, что Гук, к хену Мину питавший исключительно дружеские чувства, вдруг понял: он, при удобном случае, совсем не прочь был бы превратить дуэт в трио. Накрайняк, просто свечку подержать над этими двумя. Главное, чтобы хоть одна рука была свободна. Ибо эротические чиминовы стоны только член и яйца тотально глухого человека оставят равнодушными. Гук, во всяком случае, понимал, что прямо сейчас поимел бы обоих хенов – альфу Чимина и омегу Юнги. Но в результате довольствовался малым. Все еще сладострастно и даже несколько похотливо стонущий Чимин способствовал тому невероятно. Гук, парень исключительно деликатный, намеревался по завершении незапланированного акта любви, где был и дающей, и принимающей стороной, тихонько слинять, дабы не смущать Чимин-хена. Но в самом конце не сдержался и выстонал-таки, тоже довольно зефирно, чуть завывая в конце, вопреки здравому смыслу и обретенной недавно счастливой взаимной любви, в унисон и по инерции, за компанию со старшим альфой: «Юнги-и-и-и». Чимин резко дернулся и отлепился от коленок Мина, который тут же упал на крепкие голые бедра и колени Пака. Точнее, упала большая, в натуральную величину фотография Юнги – скотч не выдержал не то влажных стонов обоих альф, не то высокой влажности воздуха в кабинке. Чимин выполз из нее, слегка пошатываясь. Размахивая бутылкой и разбрызгивая «Мартини», двинул в сторону Чонгука, который безуспешно натягивал на себя длинные пижамные штаны, подло зацепившиеся резинкой за не совсем спавшее возбуждение. – Ты, наверное, что-то хочешь сказать, Гук? – прошептал мягко, вкрадчиво, глянув при этом глазами голодного удава. Учитывая, что парни ласково называли Гука «наш кролушек», Чон почувствовал себя уж как-то совсем не уютно. Но и умирать он, определенно, пока не собирался. Чимин приблизился вплотную – Гука обдало ароматом свежей типографской краски только вышедшей из издательства книги. Чимин, кстати, читать обожал, и его уникальный природный запах идеально гармонировал с этим увлечением. Чонгук библиотеке предпочитал тренажерку, но чтение, особое, по лицу и глазам, сейчас, кажется, было для него жизненно важным. И поскольку на лице хена читался теперь сто и один способ заставить макне молчать, включая самые эффективные, они же самые негуманные, Гук решил, что небольшой отвлекающий разговор – лучшее и для него, и для Пака с его уязвленным самолюбием, которое только собралось укладываться на бочок после не одного акта фотографической любви. И озвучил, указывая на фотографию, «очень отвлекающий» вопрос: – А где ты его прятал все время? – Там же, где спрячу тебя, если хоть одна живая душа узнает об увиденном. Ты ведь это фото не обнаружил до нынешнего вечера? – Чон испуганно кивнул. – Вот, и тебя не найдут, если трепаться будешь, – без тени улыбки выдавил Пак, который в группе вообще-то считался главным миротворцем, пацифистом, адвокатом и мудрым советчиком, чьи колени, между прочим, и Гук до недавнего времени не раз поливал слезами безответной любви к одному красавцу с глазами-лодочками и особой прямоугольной улыбкой. Но как раз таки совсем недавно по чудесному стечению обстоятельств паковы колени оросились морем соленых капель из омежьих глаз-лодочек. И тоже прозвучали слова о безответном, кажется, чувстве, к Чон Чонгуку. Так что Пак частично заделался еще и Асклепием, и Гименеем. Открыв глаза обоим на взаимную привязанность, таким образом, подтолкнул их к связи хоть и не брачной, но не менее приятной. Но сейчас пацифиста переклинило так, как Гук и не видел никогда прежде. – Так ты понял, кролушек? – страшным шепотом вопрошал Чимин, ладонью придерживая Юнги за обнаженный блестяще-ламинированный бочок с такой нежностью, точно живой хен стоял рядом. Гук перевел взгляд на Мина, безмятежная улыбка которого дарила хоть некоторое чувство безопасности. Вспомнил ту их с парнями сессию, где и было сделано фото, что так радовало теперь тело и глаза Чимина. На улице тогда было очень прохладно, а они снимались с обнаженными торсами, да, по задумке фотографов, у холодной стены. Ото всех семерых мастера объектива требовали расслабиться, перестать стучать зубами и мило, естественно, тепло улыбаться. За улыбкой хена Юнги, который холод переносил очень тяжело, стоял трехэтажный «щибаль» и коллега Пак Чимин. Был у альфы и омеги один совместный снимок, где они замерли, тесно прижавшись друг к другу спинами. Сделать его как следует у фотографа не получалось довольно долго, поэтому холодный омега хоть немного согрелся о теплого альфу, который к прохладе был не столь чувствителен. И потом, на одиночной уже фотографии, Мин смог-таки извлечь из себя ту самую милую улыбку. До совместного фото с Паком омеге хорошо удавался лишь недовольный оскал. Гук вынырнул из воспоминаний, кивнул почему-то образу Мин: – Я все понял. Хен Юнги по воле своего подвыпившего тайного воздыхателя сдвинулся левее, уступив Чимину место перед лицом испуганного макне, который вновь повторил, что будет молчать. И на всякий случай напомнил: – Чимин-щи! Ну, я даже ваше испытание гребаное прошел когда-то. Тебе ли бояться, что сболтну? *** Правда-правда. Репутация Чонгука по части умения хранить секреты была безукоризненной. Умирал, но молчал. Прошло немного времени после того, как младшенький появился в группе, а парни уже устроили ему довольно жестокую проверку «на молчаливую прочность». Уверенные, что хоть с кем-то он решит перетереть подсунутый ему вопиющий случай, и даже сделав на это ставки. Намджун и Джин, чьи отношения всегда радовали необыкновенной гармонией, пришли как-то в студию надутые и обиженные. Причин «не знал никто». Неделю оба молчали, всячески игнорируя друг друга. А несколько дней спустя Чонгук, вернувшийся с репетиции раньше обычного, услышал из комнаты Намджуна характерные стоны – томные, довольные, сладкие. На два голоса. Один из которых, кимов, был Чону знаком. Второй, однозначно, к Ким Сокджину не имел никакого отношения. Гук тихонечко прошмыгнул в свою комнату и сидел там, как мышь под веником, жалея, что обувь и куртку не захватил с собой – выдавать свое присутствие в квартире он не хотел. Через какое-то время Чон услышал в коридоре приглушенные голоса, звуки поцелуев, смешок Нами. А потом он и сам постучал в двери его комнаты. – Гуки, я знаю, что ты здесь, – макне открыл, не произнося ни звука. – Прекрасно, вот об этом я и хотел тебя попросить. Молчать о том, что ты услышал. Ведь ты услышал, да? И все понял? Гук кивнул. Не удержался. – А как же Сокджин? – Мы сами уж как-нибудь разберемся. Без тебя! В течение недели Гук, морально умирая, еще несколько раз слышал, как Намджун разбирался непонятно в чем и непонятно с кем, но совершенно ясно, как. Чон без слез смотреть не мог на грустного Джина и внешне абсолютно равнодушного Намджуна. Макне перестал есть и спать, получал нагоняи от продюсера и звукорежиссера, ибо и мажорные композиции исполнял теперь в миноре, а лирика и вовсе превратилась в плач. Однажды в студию зашли улыбающиеся, довольные, в обнимку Кимы. Гук, глянув на них, взвыл и скрылся в туалете, откуда его нежно извлекли, объяснив, что он прошел испытание на прочность, и никто не сомневается теперь в том, что секреты макне хранить умеет. Секрет сумел, самообладание – нет. Схлопотали тогда все. Джин по шее, Намджун по физиономии, Тэхену в ухо прилетело, Юнги – по голой, и так в синяках, коленке. Хосок долго лечил здоровенный синяк на предплечье. А у Чимина, который единственный, между прочим, сказал, что не выдаст Чонгук Намджун-хена, не одну неделю заживала гематома на ребрах. Она, кстати, полностью скрыла под собой любимую чиминову татуху «Nevermind». Но альфа, следуя выбитому на теле совету, внезапное нападение обиженного макне и приличной силы удар как раз до головы не брал. И всем остальным отсоветовал. Ибо сами, отчасти, и напоролись. Повезло остаться невредимым только Ли Минхо, бэк-вокалисту, который помог Нами в вокальных любовных партиях, что сводили с ума высокопорядочную натуру Гука. Зато теперь все убедились: Чонгук – песок! Чонгуку любую тайну доверить можно! Чимин вспомнил. Чимин успокоился. Чимин, нежно обняв Юнги за ламинированную талию, пошел к себе в комнату. Макне, давно подозревавший, что альфа Пак неровно дышит к Мину – ибо Чимин-хен при всяком удобном случае бросал в сторону омеги голодные взгляды, а теперь даже челку отрастил, чтобы было легче скрывать их ото всех окружающих, – вздохнул сочувственно и двинул к себе в комнату. Чимин, догоняясь «Мартини», уже лежал в своей кровати на икрах Юнги, ласково оглаживая того по голым глянцевым коленкам. *** Юнги, бог сцены и k-pop айдол мирового масштаба, состоял не из одного только сексуального, хрипловато-низкого, больше подходящего альфе голоса, невероятной харизмы и сумасшедшей ауры, что легко и безвозвратно очаровали не один миллион слушателей по всему миру. Мин был хоть и богом, но вполне себе плотским. И это подвижное, очень стройное тело частями ли, целиком поклонникам просто жизни не давало. Неизменно очаровательная, даже приправленная легкой иронией или капелькой ехидцы, улыбка, аристократическая светлая кожа, редко знавшие даже легкий румянец щеки, небольшие, лисьего разреза и с обворожительно-лукавым взглядом глаза, руки с не слишком тонкими, но длинными, невероятно подвижными музыкальными пальцами. Поклонники разбирали омегу Мин Юнги по косточкам, и каждая была притягательна. У альфы Пак Чимина в отношении Юнги-хена тоже имелся свой кинк-тот-еще-закидон. Худые, травмированные постоянными репетициями и тренировками, вечно в синяках и ссадинах колени Мин очаровывали и возбуждали его невероятно. Он и сам не мог объяснить, откуда такая страсть. Но для Пака вся нежность, доброта, хрупкость, все тепло этой внешне богатой на более ершистые и вредные эмоции натуры становились видны, черт возьми, при взгляде на невероятно худые, никогда не заживающие колени хена. «Прям два зеркала души», – умилялся Чимин, напрочь игнорируя мировое общественное мнение относительно того, на какой части тела эти зеркала в самом деле расположены и что истинно собой являют. Созерцая очередной синяк или свежую ссадину, альфа хотел одного: на руки взять омегу, прижать к себе и от всего мира защитить. В том числе и от жестокосердного зануды-хореографа Хосока, который нежности или жалости к этой части минова, как, впрочем, и тел иных мемберов, и близко не испытывал. Или усадить бы Юнги в какое-нибудь кресло мягчайшее, голову на колени ему положить, дождаться ласки, хоть самой крохотной: чтоб по волосам провел, пальцами ко лбу прикоснулся нежно. И тогда Чимин развел бы миновы колени аккуратно, целовал бы их, пробираясь к омежьему паху, дурманящему мозг и собственный пах… Близость с Юнги альфа представлял себе в разных позах, но апогеем была та простейшая, незамысловатая, где хен с едва разведенными и согнутыми в коленях ногами лежал, плавясь от удовольствия, между крепких накачанных бедер Чимина. Или сидел на них же, спиной прижимаясь к торсу альфы своим скромно-мускулистым обнаженным телом. Тогда его колени лежали бы почти вровень с коленями Пака – Чимин был несколько выше хена – и альфа мог оглаживать их, каждую царапинку, каждый синячок лаская. *** Краш альфы Пак Чимина, омега Мин Юнги, совершенно точно был филантропом, тайным. Он ежемесячно анонимно жертвовал крупные суммы различным благотворительным фондам, детским и взрослым хосписам и непременно Медицинскому научно-исследовательскому институту Тэгу, занимающемуся изучением эмоционально-психологических особенностей предтечного синдрома омег и облегчением оного. Всех своих добрых дел Мин стеснялся так, словно творил что-то в высшей степени непотребное. Ибо доброту считал абсолютным синонимом слабости. А омега Юнги лет с десяти меньше всего хотел кому бы то ни было показаться слабаком. И в эмоциональном, и в физическом смысле. С последним вообще было как-то невесело. Юнги очень хотелось быть и повыше, и покрепче. И если торс, руки и бедра он многочасовыми тренировками в тренажерном зале довел, вопреки всей омежьей физиологии, до некоторого умеренно-мускулистого состояния, и даже шесть кубиков пресса едва-едва намечались в районе живота, то с ногами, начиная с колен и ниже, прям беда была! Юнги терпеть не мог свои коленки. Костлявые, бледные, в непреходящих гематомах, синяках и ссадинах. Совершенно худые омежьи колени! И икры такие же – тонкие, хрупкие. Омега при любом удобном случае прятал их под объемными штанами, но съемки, концерты и иже с ними часто требовали от Мина облачаться в обтягивающие джинсы и узкие брюки. Да чего уж там: он и сам, со школьных еще времен, обожал драную джинсу на своих коленках, только они и не выбивались тогда так сильно на фоне общей его худобы. И он ненавидел ультракороткие даже взгляды-молнии на эти части своего тела, делая лишь для одной персоны исключение. Правда, персона о том знать не знала, а узнала бы – очень обрадовалась. Донсэн Чимин! Он, вроде как, больше остальных стрелял глазами по его коленям, да и выше поднимался. Взгляд, если омега читал его правильно, был заинтересованный, голодный, похотливый даже. При этом Мин, у которого в последние пару месяцев завелась тайна тайная, больше всего боялся выдавать желаемое за действительное. Будучи скептиком до мозга костей, в свою личную жизнь он ни на йоту не допускал сослагательное наклонение. К тому же сам себя он считал уж очень нетактильным омегой. В прикосновениях, объятиях нуждался нечасто, скорее, терпел. И то от очень ограниченного числа людей, в которое входили семьи – родная и творческая. Вот, пожалуй, и все. Просматривая иногда записи с концертов или локальных домашних посиделок с друзьями-мемберами, на которых парни его тискали, жмякали и в дружеские объятья заключали, он напоминал себе сонного, ленивого кота, которого вырвали из морфеева царства. И вот, прищурившийся, недовольный, сморщив забавно нос и лоб, Юнги висит безвольно в чьих-нибудь объятьях, гуковых там, или намджуновых. Или паковых, что, гхм, как-то приятнее да желаннее будут – такие нежные, млять, трепетные, боязливые, что ли?! Но все равно висит с одной мыслью: хоть бы все это быстрее закончилось. И свет притушили, и музыку приглушили, и число людей вокруг свелось к максимально-минимальному. *** Впрочем, в определенные дни – чертова физиология – его тело на прикосновения и молниеносные взгляды реагировало особого рода телесным аппетитом. Хотелось стать для какого-нибудь Пак, мать его, Чимина, желаннейшим, драгоценнейшим в переносном смысле блюдом, которое тот, попробовав, на руках носить будет, и это уже в прямом смысле. И пофиг тогда на гордость: почему бы не быть умеренно-слабым омегой рядом с сильным альфой? Но альфа только глазами, кажется, и способен был раздевать и вкушать омегу, на большее сил или смелости не хватало. Юнги же, звезда мирового уровня, заполучить которого, совершенно точно, жаждал не один миллион альф, предлагать себя уж точно никому не собирался. Особенно альфе чуть младше себя, с которым и общаешься абсолютно нормально, и шутишь, и в студии без особых проблем работаешь, и даже в боулинге они с Паком недавно обыграли Нами с Джином и Хосока с Тэхеном. Но дальше дружеского общения и, опять-таки – «Юнги, возможно, тебе это только кажется» – голодных взглядов дело не заходит. А у Мина, кажется, уже заходит. И вновь время подходит, то самое, когда одни взгляды проблему не решат. Только самые сильные блокаторы и собственные пальцы, которые помогут омеге снять напряжение. Положит он их на… клавиши рояля или струны гитарные и займется усиленно творчеством. Или ляжет на диван в студии, колени к животу притянет и будет лежать, весь такой тактильно-нетактильный, обожаемый миллионами, парадоксально при этом одинокий, потому что, чего уж там, только одного идиота он бы допустил к телу, да идиоту, видимо, не сдалось. А взгляды – это персональные омегины глюки. *** Был, правда, один случай, на концерте, в закулисье, дававший приятную пищу для размышлений. Юнги, уставший безмерно, не заметил лежащий на полу толстенный провод, зацепился за него и полетел носом вперед. Был перехвачен в сантиметрах от пола и заботливо посажен на крепкие, не в пример собственным, колени и накачанные бедра спасшего его от падения Чимина. Руки альфы при этом заботливо обхватили чуть мускулистые предплечья омеги, потом нежно сквозь тончайший батист концертной рубашки огладили позвоночник. Глаза Пака сквозь светло-желтые линзы модной квадратной оправы смотрели обеспокоенно, с искренним волнением. – Хен, все в порядке? Не ушибся? – пухлые губы альфы дрогнули, бедра дернулись, теснее соприкоснувшись с бедрами омеги, потерлись о них, кажется, испытующе-осторожно. Юнги, чего уж там, нехотя соскользнул, поблагодарил и улизнул в гримерку, в темноте закулисья радуясь тому, что его разошедшийся не на шутку член, как и место чуть более отдаленное немедленно восхотели тактильных радостей. Причем член свои, рвано-исступленные, получил прямо в гримерке, а дома омега опять-таки самостоятельно частично разобрался со второй проблемой. Проклиная нетактильность в целом и признаваясь, парадоксальным образом и вопреки всем принципам, что хотел бы вручить, наконец, свою очень даже тактильную задницу и такой же член в нежные надежные руки. Вполне конкретные. *** В обычные дни Мин бывал довольно сдержан, спокоен, доброжелателен и корректен. И посмеяться обожал, и сам выдавал что-то презабавное, всех вокруг смешившее. И кулинарным шедевром собственного приготовления мог парней порадовать. При необходимости готов был десять раз терпеливо объяснить все, что касалось рабочих моментов. Окружающие, и далеко не все, бесили его весьма умеренно. В особые же периоды жизни омега Юнги заферомонивал все окружающее пространство и находившихся в нем ярким, горьковато-полынным ароматом «Мартини Бьянко», характером при этом больше напоминая «Асти мартини», что долго держали в теплой комнате, а потом сдуру решили открыть и получили нехилый такой взрыв. Омега и взрывался по десять раз на дню. По поводу, но чаще без. Предтечный и течный периоды продюсеры умоляли его проводить дома, обещая приличный процент к честно зарабатываемой им неприличной сумме. А он посылал всех дорогами любви в грубой форме. Запирался в студии и, подогреваемый собственными бушующими феромонами, выдавал оттуда такие музыкальные шедевры, что хоть сейчас на сцену, на "Грэмми", МАМА, BMA и иже с ними. *** Тэхен, Чонгук и Чимин как раз перекусывали в крохотной кухне, примыкавшей к студии, пока Юнги, сидя там, извлекал попеременно из «клавиш» и гитарных струн то что-то непередаваемо нежное, мелодичное, трогательное, то резкое, злое и на таком надрыве, что страшно становилось не столько за рояль и гитару, сколько за душевное и физическое состояние самого омеги. – Ему бы альфу, – тихонечко выдал Тэ. – Это же не просто музыка. Это крик души и, особенно, тела. Вопль даже. Вполне конкретный. Одинокого омеги в сложный физиологический период, которому блокаторы хрена с два помогают. Пока он с Енджуном встречался, ничего подобного и близко не было. А как расстались – вот, пожалуйста. Чонгук бросил выразительный взгляд на Чимина. Тот предостерегающе поднял брови, сузил глаза, посмотрел угрожающе. Чон немедленно перевел взгляд на прелестное личико Тэхена. – А почему они расстались, Тэ? – Да просто все, до банального. Несовпадение графиков. У Енджуна пять рабочих дней в неделю по восемь часов с командировками раз в месяц. У Юнги восемь рабочих дней в неделю по 25 часов в день и гастроли в совокупности по полтора года в год. Чтобы с таким графиком мириться, надо быть…– Тэхен наморщил лоб, обвел глазами кухоньку, задержался взглядом. – Ну, вот хотя бы Пак Чимином, у которого график в точности совпадает с миновым. Чонгук повторно пристально взглянул на старшего альфу. Тот ответил взглядом раздраженного удава. И Чон свои зрительные своднические попытки-призывы оставил. – А ты, как и Юнги, тоже такой нервный был в эти дни, пока мы встречаться не начали? – поинтересовался, нежно глядя на омегу. – Ага. Только у хена стресс и хотелки созидательные, – парни прислушались, из студии полилось что-то совершенно небесное, ангельское и тоскливо-щемящее, – а у меня были разрушительные. Я брал первую попавшуюся в шкафу вещь и медленно, методично резал ее на тонкие длинные полоски. Так пару шмоток из Dolce & Gabbana, HUGO BOSS и LOUIS VUITTON уничтожил. Правда, спасибо Хоби, он мне из Парижа из новой коллекции VUITTON кое-чего привез, а Чимин оттуда же, мерси, пару отпадных костюмов Dior подогнал. – Все, Тэхени, пошли, – Гук взглянул на часы. – Побежали даже. Репетиция через две минуты, Хосок нас прибьет. Парни вышли, Чимин в одиночестве допивал чай под мелодичные звуки за стеной. Вдруг музыка резко стихла, послышался звук бьющегося стекла и через минуту в двери кухоньки влетел аромат «Мартини Бьянко», а следом захромал к ящичку с лекарствами Юнги, левое колено которого обильно кровило. В руке морщившийся от боли омега держал половину ощерившейся осколками фарфора чашки за половину же ручки. – Хен, – Чимин подхватил омегу на руки, в два шага донес до дивана, положил аккуратно, пока Юнги вопреки острому желанию обнять альфу за шею обеими руками, ногами обхватить его бедра и тереться исступленно о его пах, дорыкивал в угоду проснувшейся некстати омежьей гордости злобно-противоположное: – Руки свои убрал от меня быстро, сам справлюсь. Чимин убрал, сказал спокойно, холодно: – Лежи, хен, смирно. У тебя из колена кусочек стекла торчит, лишние телодвижения сейчас, ну, совсем некстати. «Бляяяядь, еще как кстати!!! – беззвучно выл омега. Делать это в голос гордость ему запрещала. – Знал бы ты, слепой бесчувственный идиот, что твои телодвижения, да не на моем колене, а выше-е-е-е, вообще единственное, что мне сейчас надо!» Чимин же, оторопевший от незаслуженной грубости Юнги, молча двинул за ватой, перекисью и прочей лекарственной дребеденью. Вернулся, опустился на колени перед драгоценными коленками Мина. Пинцетом достал неглубоко сидящий тонкий небольшой осколок. Промыл аккуратно рану, чувствуя, как каждое его нежное прикосновение взрывало воздух полынным «Мартини». «Небо, опять эти колени! Хрупкие и беззащитные, как и он сам. Знал бы ты, бесчувственный, слепой идиот, что и их, и тебя, дай ты хоть малейший знак, хоть словом намекни, я бы заласкал прямо сейчас, развел бы эти тощие ноги прямо на этом диване, и любил тебя, гордец несусветный, до дрожи в коленях. Твоих и своих. Сладкие стоны из тебя выбивая вместе с глупой омежьей гордостью. Ибо место омеги, даже такого талантливого, состоявшегося и безумно популярного, как ты, рядом с альфой. Тоже, между прочим, талантливым, симпатичным, популярным и терпеливым вдобавок. И влюбленным. Так – О, Небо!– сильно влюбленным. Закончив горький внутренний монолог, Чимин завязал бинт на аккуратный кокетливый бантик. Поднимая медленно голову, неумышленно, как показалось омеге, на самом же деле еще как специально, волосами прошелся по его коленям, а потом чуть выше, задел чувствительную кожу бедер внутри. Поднял, наконец, глаза. Юнги смотрел на Чимина нечитаемым взглядом. Из последних сил смотрел. Именно. Таким. Взглядом. Зрачки чуть расширены, губы плотно сжаты, кожа белее обычного, ни один мускул не дрогнет. Не лицо – маска. Но задержись Пак взглядом еще немного – маска бы растаяла, а очаровательная физиономия пустила пару слезинок, сморщила аккуратный, чуть скругленный книзу нос, надула свои прекрасные губы – вздернутую верхнюю и пухлую нижнюю – и томно ими простонала: «Не могу больше, слепой идиот, неужели же не видишь, что ты мне нравишься?! Неужели не чувствуешь, как каждый омежий феромон об этом кричит?! Возьми меня прямо здесь! И немедленно! И плевать на глупую омежью гордость. Ибо место омеги, даже такого гениального, состоявшегося и безумно популярного, как я, рядом с альфой. Таким, как ты, необыкновенно талантливым, безумно симпатичным, мегаизвестным и фантастически терпеливым. – Все, Юнги-хен. Тебя проводить до студии? – спросил спокойно-равнодушно Чимин, стоя в полоборота, дабы вредный омега не заметил все более нарастающий стояк, который сопровождался мощным выбросом феромонов с ароматом свежей типографской краски. – Спасибо за помощь, два метра до студии как-нибудь сам осилю, – ответил так же спокойно-равнодушно, выстреливая своим «Мартини», и почему-то попятился к двери спиной. Дохромал и закрыл. – Вот, будто в сердце свое закрыл ее передо мной, – горько подумал Чимин. «Не хватало еще, чтобы этот толстокожий альфа увидел здоровенное пятно на шортах сзади. Чертовы книжные феромоны, касания эти нежные, течка долбаная. Бедная моя одинокая задница просто огнем горит, спасибо еще стояк под свободными шортами, кажется, не слишком заметен», – думал Юнги, ныряя в спасительное сейчас одиночество студии. На следующий день он остался дома. *** Альфе Чимину нравился омега Юнги. Определенно. Об этом знал Чонгук. И подозревали два работника небольшой фотостудии «В точку». Омеге Юнги нравился альфа Чимин. Определенно. Об этом не знал никто. И подозревали два работника небольшой фотостудии «В точку». Сотрудник за стойкой небольшой, на самой окраине Сеула фотостудии «В точку» вздрогнул, когда в нос ему ударил аромат «Мартини Бьянко», на пару секунд обогнавший своего обладателя, – прихрамывающего темноволосого, невероятно светлокожего, хрупкого омегу с очень сбитыми худыми коленями, торчавшими из прорезей в широченных светлых «аладинках». И лицо, и телосложение были альфе до невозможного знакомы. Но где и при каких обстоятельствах знакомство состоялось, он, убей гром, не помнил. На стойку легла флешка. – Распечатать и заламинировать. Пожалуйста. – Какие фото? Размер какой? 10 на 15, 25 на 30? Глянец, мат? – Блядь, мат, да. Мат. Ненавижу глянец, пальцы остаются. Хотя на этом я бы, пожалуй, оставил. Там одна фотка на флешке. Размер метр семьдесят шесть на полтора, – поток сознания полился на менеджера и прояснил его собственное. «Епта, кажется, вспомнил, где я его видел… Месяца три назад, на фотографии «размером метр семьдесят шесть на полтора. И заламинировать обязательно…» Слова-обрывки чужого заказа мигом пронеслись в памяти, как и образ симпатичного темноволосого альфы, что озвучил эту просьбу. «В точку», в самом деле, специализировалось на печати изображений любых размеров, но таких огромных фотографий в год заказывали от силы десяток. В нынешнем подобных просьб пока было две. Причем вторая поступила только что. Сотрудник студии взглянул на фото с флешки, которое предстояло сейчас взять в работу, и почему-то не удивился. Оттуда на него смотрел заказчик-альфа, который три месяца назад попросил распечатать фото омеги, нынче оказавшегося в фотостудии с аналогичной просьбой. Менеджер порылся в папках, нашел заказ трехмесячной давности. Открыл. Взглянул на оба фото. Тихо крякнул. Альфа с сегодняшней фотографии стоял у той самой стенки, в той самой позе, что и омега. И джинсы у парней были одинаковые, и кроссовки. Только браслеты на руках и серьги в ушах отличались. Определенно, это была одна и та же фотосессия, хотя и фоткались юноши отдельно. Менеджер размышлял сейчас, стоит ли рассказать омеге о заказе, который сделал три месяца назад альфа. Забросил удочку. – Симпатичный какой у вас парень. Омега напрягся, а потом выдохнул тяжело и кажется со слезами даже, но вполне искренне. – Симпатичный… Очень… Менеджер набрал воздуха, готовый поделиться забавной, как ему казалось, информацией: –…только говнюк и трус, – завершил предложение. Альфа прикусил губу. – Заказ будет готов завтра после обеда. Омега вышел, сотрудник позвал немолодого коллегу. – Глянь, бывают же совпадения. Зачем им, интересно, такие фото понадобились. Тот взглянул, почесал основательно языком изнутри щеку и выдал цинично: – Да что тут думать. Поругались, разбежались, а любовь не делась никуда. Вот и балуются вручную, друг на друга глядя. Помирятся, дело молодое. Глядишь, еще фото совместное закажут. *** – Юнги-хен, пусти переночевать, – на улице лил дождь, Гук стоял на пороге квартиры омеги абсолютно вымокший и вид имел совершенно жалкий. – Гуки, ты время нашел, конечно. Знаешь ведь, почему я в офисе второй день не появляюсь. И ты, альфа, заявился ко мне, – едва шептал, источая свои яркие «мартини»-феромоны очень бледный, пополам согнувшийся, держащийся за живот Мин. – Ехал бы к Чимину, он один теперь живет. А вы что, сладкая парочка, поругались? – Слушай, хен, можно без дальнейших вопросов о личной жизни? Ну, поругались, да. Я и поехал бы к Чи, только кошелек, ключи и документы от машины дома остались, а я туда сейчас ни ногой. До Пака далеко, ты совсем рядом. – Ладно, думаю, мы друг для друга угрозы не представляем. – Я для тебя точно нет, хен. Тэ и только Тэ – герой моего несчастного романа. Так что ты со своими феромонами меня вообще не волнуешь. Иди, ложись, на тебя смотреть больно. – Еда на плите и в холодильнике, чистый халат в ванной, полотенце там же. Постельное белье в комоде. Располагайся. Юнги, закинув в рот пару таблеток, пошаркал тяжело в спальню. – Эх, хен, не то принимаешь, не то. И не тем местом. Альфу бы тебе, – тихонько прошептал Гук. – И есть ведь такой под самым боком. Да что ж, когда ты его не замечаешь, а он инициативу проявляет только в отношении твоего светлого фотографического образа. А ведь так бы было здорово. И графики совпадают… *** Гук проснулся посреди ночи, готовый вот-вот пустить карася. Потопал в туалет. Избавился от лишнего, двинул обратно. В ванной шумела вода, дверь была чуть приоткрыта. Чего его дернуло заглянуть – слава Небу, что дернуло, – он в ближайшие бессонные часы, впрочем, довольно приятные, и сам себе ответить не мог. Подобную картину он уже видел пару месяцев назад. Герои были те же, только позиции занимали строго противоположные. Посреди душкабины стояли початая бутылка «Мартини бьянко» и ласкающий себя по полной программе омега Мин Юнги. На всю эту картину чудовищного омежьего одиночества звезды, кумира миллионов, смотрел, сука, с милой улыбкой, вжатый в стену душкабины донсэн, альфа Пак Чимин. Смотрел сквозь плотную пленку ламината, стоя в полный рост, заложив руки за голову, с голым накачанным торсом, в сильно драных джинсах, выставляющих напоказ округлые крепкие коленки. Гук в этот раз повел себя по-другому, по-умному повел: немедленно и максимально тихо закрыл дверь, лег на диван и сказал себе, что хрена он умеет хранить чужие секреты, когда два дебила дальше своего носа не видят. Он утра не мог дождаться, чтобы оказать Чимин-хену ответную любезность, сообщив, кто является источником страсти строптивого омеги Мин Юнги. Хмурое дождливое утро после звонка Чон Чонгука для альфы Пак Чимина заиграло радугой, солнцем, радостью, надеждой, эстетическим и иными видами оргазма. Но поскольку день был загружен по самое не могу, а вечером предстояла съемка в рекламном ролике известного ювелирного бренда, то визит к омеге он запланировал на завтра, не зная, как до этого времени дожить. *** – Гук, – голос Юнги в трубке не звучал, а едва шелестел. – У меня блокаторы и обезболивающие закончились. Боюсь, что ночь не протяну. А вы ближе всех живете. Сгоняешь в аптеку? Чонгук всполошился, застрочил пулеметом: – Хен, конечно, вылетаю уже. Потерпи, постараюсь как можно быстрее. – Спасибо, – еще тише и безнадежнее ответил Мин и тут же отрубился. Гук уже стоял за порогом квартиры, когда, видимо, Гименей и Асклепий нашептали ему кажущийся вполне приемлемым план. Он набрал знакомый номер, страшным шепотом довел до абонента необходимую информацию, резюмировал, что в смерти звезды k-pop омеги Мин Юнги, в случае чего, будет виноват единственно гуков собеседник, и отрубился. Собеседник, который только что переступил порог собственной квартиры, заметался по ней, схватил одну, кажущуюся теперь необходимой вещь, с бешеной скоростью двинул по важному адресу. И никакая, нахрен, аптека там и близко не располагалась. *** Дверной звонок прервал планы омеги на мучительно-медленную смерть от боли в животе и пожара во всех вообще местах, пламя в которых во время одинокой течки да еще без блокатора полыхало особенно беспощадно. Несчастный Юнги, лишенный того и другого, чуть дополз до двери, оставляя за собой ароматную дорожку из смазки, неделикатным образом просочившейся сквозь транки и усилившей и без того насыщенный аромат «Мартини». Стоящий по ту сторону двери альфа феромоны течного омеги почуял еще у лифта. И у лифта же словил такую страсть и такое желание, что почти стопроцентную боевую стоячую готовность обеспечил своему члену в рекордно-короткие сроки. Мин открыл дверь с выражением адской муки на белейшем лице. Боль резво плескалась в полуоткрытых глазах, а губы распухли от постоянных укусов клычками – Мин Юнги ведь не настолько слабак, чтоб стонать от боли. – Какого хрена? Где Гук, где мой блокатор?.. – из последних сил выдохнул, сползая по стене. Чимин подошел, поднял аккуратно на руки, произнес требовательно и приятно-жестко: – Забудь о «химии». Отныне, мой прекрасный упрямый омега, твой единственный натуральный лучший и самый действенный блокатор – это я. Быстренько в душ – и приступим к лечению. Завтра будешь как новенький. – Только без душа, пожалуйста… – невиданное смущение охватило Юнги. – Не хочешь порадовать меня моим же фото? – нежно, мягко, безо всякой иронии улыбнулся альфа. – Вот, Гук, надежный хранитель секретов! Кроме него никто ведь не мог узнать… И рассказать... – Да он кроме меня и не говорил никому. – Главное – тебе сказал, спасибо ему за это. – Завтра вместе поблагодарим, – опуская на кровать любимого хена, снимая с него влажные шорты, абсолютно мокрые транки, сгибая аккуратно ноги в коленях и едва ли не благоговейно к ним для начала припадая, нежнейше произнес Чимин. Его мечта простонала сладко: «Да», – спустя секунды становясь крышесносной реальностью, из которой уже близость забрала обоих в мир горячей страсти, фантастической неги, томных стонов и восхитительных оргазмов. Утром омега проснулся под боком у альфы, прислушался к себе, с удовольствием понимая: боль, что тяжелой гирей ощущалась не только в животе, но во всем теле, исчезла бесследно. Юнги чувствовал себя по меньшей мере бабочкой: легкой, воздушной, невесомой. Он вышел в коридор, увидел плотный, заламинированный рулончик, стоящий у стены. Развернул, вздрогнул, засмеялся. Альфа тихонько подошел, обнял. – У меня ты тоже в дУше жил, Юнги. И в душЕ. – И давно? – В дУше почти пять месяцев. В душЕ – намного дольше. А я? – В душЕ? Да и не помню уже, но точно задолго до того, как ты за кулисами усадил меня на свои восхитительные бедра и вызвал неповторимые ощущения определенными телодвиженями. В дУше – после того, как я коленку поранил. И ты меня спасал. Только спасать надо было другое место. – Мне казалось, тебе это совсем не нужно в моем исполнении. – Мне казалось, что ты не хотел меня… – Хорошо, что ничего не казалось нашему макне. И увиденное он не стал хранить в тайне. Альфа прижался пухлыми губами к шее омеги. – Не хотите ли закрепить результаты своего ночного блестящего метода лечения? Я как пациент прошу вас об этом и даже настаиваю, – промурлыкал Юнги, нежно потираясь ягодицами об альфийский пах. – Как врач ничего не имею против. Начнем, пожалуй, с ваших восхитительных коленей. И локтей. Одновременно. Кажется, это был самый эффективный и приятный метод лечения прошедшей ночью. Омега не стал спорить. В этом вопросе, как и во многих других, у них с альфой теперь царила полная гармония. И абсолютная ясность. *** – Хотите распечатать еще несколько фотографий, – знакомый Юнги и Чимину менеджер «В точку» улыбался приветливо-удивленно. – Одну, но теперь уже совместную, – хохотнул альфа, нежно прижимая к себе улыбающегося омегу. – Помирились, значит, – пробубнил под нос менеджер. – Да мы и не ссорились, – Чимин отреагировал на реплику. – Но фото совместное только сейчас распечатываете, а до этого было совсем по-другому, – парировал сотрудник. – Мы просто хотели прийти сюда и сделать это вместе, – серьезно сказал Юнги. – И что же так долго останавливало? Альфа помолчал, бросил на омегу озорной, совсем мальчишеский взгляд: – Да просто рабочие графики не совпадали. Зато теперь легли идеально. И, надеюсь, навсегда. Омега не ответил ничего, лишь кивнул с мягкой довольной улыбкой и теснее прижался к надежному теплому альфийскому боку. Он больше не был несносной врединой омежьей. Разве только иногда и самую малость. Для остроты ощущений… Для памяти о прошлом… Ведь графики теперь все равно совпадают. И это самое главное.