Вот, на что способен один стих.

- Однако, что-то мы засиделись, Володя, - сонно пробормотал Онегин. Часы уже давно пробили двенадцать, а Ленский все с таким же упоением и азартом зачитывал уже двадцатый по счету стих. Или двадцать первый. Или… - Помилуйте, еще одну только поэму, и я умолкаю! - Знаю я Вас, - фыркнул Евгений. - Знаю. Прочтете одну поэму, а потом тут же примитесь за другую. - Вам надоели мои стихи? - в миг посерьезнел Ленский и посмотрел на друга с удивлением и какой-то вселенской грустью в глазах. Казалось, он расстроен так, что еще чуть-чуть и заплачет. - Нет, я совсем не это имел в виду, - Онегин дружески похлопал его по плечу. - Но, mon cher, часы уже давно пробили полночь. Приглашаю Вас к себе отобедать к полудню. И Вы зачитаете все свои поэмы. - Так уж и быть. Я прочту оставшиеся стихи завтра. А по дороге обратно напишу еще один. - Замечательно, - снисходительно улыбнулся Евгений. - Так значит жду Вас. Не забудьте же. - Помилуйте, как можно позабыть? - Спокойной ночи, mon ami. - И Вам того же, Онегин, - просиял Ленский, накинул пальто, обернулся на миг затем лишь, чтобы в последний на сегодня раз улыбнутся другу и был таков.

***

В комнате было тихо. Лишь изредка потрескивали догоравшие угольки. Конечно, поблизости были и свечи, которые дали бы намного больше света, но сейчас они не были зажжены. Тускло отблескивали огоньки в камине и их было вполне достаточно, чтобы разглядеть интерьер. Комната была маленькой сама по себе, но довольно-таки уютной. Здесь чувствовались сдержанность и спокойствие. Не было такого нагромождения мебели, какое всегда творилось в других поместьях. Все в этой комнате было на своих местах - и камин, и дубовый письменный стол, и кровать. Онегин тихо сидел в своем кресле и неподвижно смотрел на угасающие огни. Желание лечь спать полностью пропало, испарилось. Будто его и не было вовсе. Он лишь спокойно любовался красотой этих угольков в камине и о чем-то думал. Это можно было сказать по его выражению лица. Застывшие, похожие на хрусталь глаза цвета майского неба все так же пристально глядели на постепенно умирающие огоньки. Но их обладатель все так же тихо сидел в кресле и ничего более не делал. Да и нужно ли было вообще что-то предпринимать?..

***

„И снова пламенное лето… Почему снова? Зачем оно здесь? Нет, не подходит, точно не подходит, опять все не то!" Ленский уже пятую минуту сновал по комнате с пером в руках и пытался написать заключительные две строки того стиха, что пообещал написать на обратном пути. Еще на пороге своего дома к нему пришло вдохновение, и он тут же принялся за писательство. Но сейчас, когда надо было как-то завершить это творение, ничего путного не приходило в голову. „Что же со мной сегодня? Что-то странное творится. Обычно эти короткие стихи не занимают много времени на сочинение, но этот…” Он, наконец, остановился посредине комнаты и глянул в камин. Весело трещали угольки, огонь горел на славу. Володя, в очередной раз задумавшись над строчками стиха, сам не заметил, как сел в свое уютное кресло, где обычно придумывал стихи, глядя то в окно на природу, то, если же это был вечер или ночь, на огонь. „Надо что-то предпринять. Никто за меня этот стих не напишет, да даже если бы и написал - какой прок в том?” Ленский нервно теребил в руках перо. Еще никогда он не сдерживал слово, особенно данное другу. Раз обещался сочинить - так обязательно то исполнит. Другой бы на его месте давно бы плюнул, лег спать да забыл бы про такую мелочь. Кто-то иной. Но точно не Владимир Ленский. Раздосадованный таким непонятным своим поведением, он непроизвольно стал вспоминать все те радостные моменты, когда стихи, в порыве особого вдохновения поэта, выходили быстрее, чем птица пролетала над Володиным домом. На ум пришел и тот раз, когда он, еще давным-давно бывал у Базарова под Орлом, недалеко от Оки. Тогда тоже было лето, неимоверная жара, солнце пекло с такой силой, будто хотело испепелить их. Евгений, помнится, все ловил лягушек, а Ленский тогда так ими восхищался, что после написал про тот день такой стих… „Что-то давно я не навещал своего друга. Надо бы заехать к нему в Орел… Точно!” Володя вскочил, схватил со стола чистый лист и расправил его. Подержал в руках и немного смял по краям. После, недоуменно глядя на сие „неизвестно что“, он хотел было подумать на предмет того, зачем и как этот лист оказался в его руках, но после отложил его и перо в сторону. „Завтра же надо рассказать об этом Онегину, непременно!”