Фелида

Во сне человек беззащитен. Единственной опасностью для спящего является он сам: его мысли, желания, чувства. Сон обнажает. И искажает. Показывает действительность, но обостряет до недопустимого, раздувает искры эмоций, доводя их до безрассудного пламени наваждения. Оставляет к рассвету на губах привкус пепла, песка и соли. Во славу Сета, шезму снов не видели. Ночь — тонкая грань между честностью и лукавством. Где-то посередине застыла и Эвтида. Крадется по острию теней, становится тенью. Ночь укрывает её вместо полотна черной накидки и скрывает хищный блеск глаз лучше страшной маски. Под пальцами остывший камень стен не её дома. Голые ступни бесшумны на прохладном полу. Её походка красива и размеренна, и, когда Эвтида ступает в пятно лунного света, льющегося в не занавешенное окно, тонкий силуэт обретает черты. Изгибы и линии, геометрия физической красоты. Льняная ткань низко сидит на острых бёдрах, покачивающихся при ходьбе под глухой звон украшений. В шагах чистое изящество, маскирующее опасность приготовившейся к прыжку кошки. Эвтида — кошка. Недооцененный хищник, повернувшийся к охотникам ласковым боком. Сама себе на уме. Её глаза жадно сверкают, ведь ночью она сама — охотник. Такой, каким не стать даже эпистату: коварство крадущейся в ночи женщины губительно и ядовито. Она находит свою цель. На границе сознания Ливий знает, что спит. Однако эта мысль, — как от любого спящего, — ускользает от него. Он принимает как данность пробравшуюся в дом незнакомку с неясными намерениями. Но оказывается застигнут врасплох, когда всматривается в её лицо и видит его так же чётко, как мог бы видеть линии на собственных ладонях. Ливий привык, что его сны туманны, в них есть лишь образы из пережитых воспоминаний. Теперь он видит ту трусливую Неферут, героем летописи которой должен стать. Видит ясно, как днем, её родинки и камешки в бряцающих браслетах. Имя у неё звучное, но ему непривычное. Незнакомка не только во сне. Незнакомка... откуда же он её знает? не знает, он её чувствует. Мимолетное сомнение при первой встрече — что-то сакральное, открывшееся обывателю. Прозрение, которого быть не должно. Туман сновидения растворяется, когда Эвтида без стеснения приближается к постели Ливия, упирается коленом в шелковую простынь и склоняется над мужчиной. Дальше — только размытые взрывы безумия. Ливию приходится сесть ровнее, но ворвавшаяся в дом и в сон Неферут все равно глядит сверху вниз. Так снисходительно, словно она одна ведает, что творит. Раскрыв пересохшие за ночь губы, он скомканно вопросительно шепчет. Горло саднит от духоты. — Эвти...да? Её прикосновения к разгоряченной коже ощущаются каплей воды на раскаленном железе. Липкий фиванский воздух льнет к этому чужаку из Пеллы во сне даже сильнее, и только пальцы Эвтиды, такой же чужачки, дают ему потрясенно вдохнуть свежести. Вместо её оправданий Ливия окружает издевательское позвякивание украшений, реагирующих на движения ловких рук. Он оказывается ведомым в бесстыдных манипуляциях. Касание к шее, а за ним дрогнувшее адамово яблоко; очертание красивой челюсти — приоткрытые губы, а на них не произнесенный вопрос. Он повисает в том сантиметре между их лицами. «Что такое творишь?» У неё ли стоит спрашивать? Но мысль о том, что сон его собственный, тоже, как и все разумные, выскальзывает. Как песок сквозь пальцы. Как мягкие волосы Эвтиды сквозь те же пальцы. Он сбит с толку, но гостья не отвечает ни на один непонимающий взгляд. Молчунья. В её глазах ничего не видно, особенно, когда она закрывает их и целует безапеляционно, так, как не целуют незнакомцев. Вопросы Ливия спутываются в один узел из оголившихся нервов. Эвтида его разрубает. Он успевает отметить, что она пахнет вовсе не пивом. Абсурдная мысль, смешная. Только таким здесь осталось место. Настойчивый, почти до грубости вероломный поцелуй убеждает: в этом сне мыслям вообще не место. Эвтида нежна настолько, насколько нежен приставленный к горлу кинжал. Ливий смягчает этот разрушительный напор, его губы мягкие, на них остаётся малиновый след от её цветного бальзама и привкус пчелиного воска. Её прикосновения остаются на коже, высекаются в памяти спящего, разбрасывая искры. У Эвтиды руки воровки. Узкие изящные ладони опускаются на напряжённые плечи Ливия, направляют — толкают — на подушки позади. Её ногти, неосторожно царапая, задевают грудь мужчины. Его сбившееся дыхание оседает на коже смазанным поцелуем. Безумие. Ливий касается выгнутой спины Эвтиды и невесомо ведёт вдоль позвоночника кончиками пальцев. Чистое безумие, которому он поддался. У него мягкие волосы и бархатистая кожа с запахом парфюмерных масел, нежные руки и очаровательно срывающийся к сонной хрипотце голос — Эвтида дежурно отмечает про себя все детали. А ещё сейчас, посреди ночи, он податливый, словно глина. Сильный и уязвимый. Чуткий к прикосновениям незнакомки. Доверчивый. Шезму ухмыляется хитро и довольно. Эвтида садится на бедра Ливия — Боги, откуда в ней эта нахальная смелость? — и целует в скулу, кончики её волос щекоткой вызывают мурашки. Она отстраняется от его лица, Ливий может различить в лунных бликах её блестящие и припухшие губы. Эвтида держит его взгляд, чувствует жар от тела под своей ладонью, ведёт ею вниз по шее, замирает над самым сердцем. Под её рукой оно бьётся сильно, страстно. Ливий не успевает почувствовать, предугадать неладное, когда грудь пронзает секундная боль. Когда он открывает глаза, зрение подводит. Ливий не знает, что пробуждение уже близко. Он фокусирует взгляд на руке Эвтиды, — это руки преступницы, точно — скорее чувствует кожей, нежели видит, красный мерцающий свет. Нить. Тонкий шёлк цвета заката тянется из его сердца прямо к Эвтиде. Она, словно паук, наматывает нить на изъеденный изяществом палец и завязывает узелок. Дарит прощальную улыбку, похожую на оскал, на хищный прищур, и растворяется в темноте, которая её и привела. И луна, и комната, и сам Ливий скоро проваливаются в зияющую черноту. Когда он подскакивает на постели с тяжёлым дыханием и не сорвавшимся с языка именем, в окне сияет утро. Туман развеялся. Ливий запускает пальцы в волосы и сжимает их. Он не узнает, что Эвтида в ужасе сидит так же, и простынь на её постели смята, а малиновый бальзам стёрт. На губах привкус пепла, песка и соли. И пчелиного воска. Искусительство злого змея или насмешка богов, однако... иногда шезму видят сны. Иногда люди их не забывают.