В свете луны топорщится шерсть

«Господин Ирума» — имя, произносимое низким монотонным голосом, притупляло, усыпляло сознание, поэтому Судзуки никогда не помнил, как начинались и чем заканчивались их разговоры. Он попросту растворялся в пространстве неуловимой пылающей точкой, теряя ощущение времени. Бледные губы шевелились на застывшем лице, но Ирума не слышал ни звука. Опера окинул господина бесстрастным взглядом кошачьих, чуть колючих глаз, резко приблизил лицо, поправил слегка сдвинутый в сторону красный галстук и посторонился. Судзуки оторопело застыл: сердце сжалось жгучей болью, а потом отрывисто хлопнуло, вздулось, потяжелело и забилось часто-часто. Ладони взмокли от ледяного пота и мелко предательски дрожали. — Господин, Вам не понравилось? — дворецкий указал подбородком на полную тарелку наваристого куриного супа, к которой Ирума практически не притронулся. — Нет, что ты… — Запах цитрусового шампуня упорно лез в ноздри, и не пропадало ощущение прикоснувшегося к коже нагретого шёлка. Судзуки с сожалением отметил, что тёплые мягкие перчатки больше не касаются его шеи, а значит продлить волшебное мгновение невозможно. — Я принесу Вам что-нибудь другое, — в тихом бесцветном голосе таились загадочное очарование и яркие всполохи нежности. Опера учтиво склонил голову, сделал шаг к кухне, но Ирума резко схватил его за руку и сам совершенно растерялся. Чётко очерченные треугольные брови удивлённо поползли вверх. Нежные щёчки покрылись румянцем, и Судзуки с запинкой смущённо пробормотал: — Опера-сан, большое спасибо… за угощение! — Не стоит благодарить, Ирума-сама. Для меня честь служить Вам, — он медленно поднял господинову руку к губам и нежно поцеловал тыльную сторону. Судзуки будто молнией прошибло. Странные чувства, туманные и прежде невероятно загадочные, раскрылись перед ним настолько полно и ярко, что дыхание прерывалось глубокими клокочущими звуками, доносившимися из груди. В памяти шевельнулись все совместные моменты, случайные касания, строго деловые и душевные фразы. Частички пазла плавно сложились, и Ирума столкнулся лицом к лицу с внезапной влюблённостью. Дворецкий удовлетворённо кивнул и твёрдой поступью поспешил удалиться, лишь у двери окинув господина изучающим взглядом. Красные глаза прищурились, точно Опера сумел рассмотреть в облике господина нечто доселе неведомое. Душа Судзуки нетерпеливо засуетилась от этого взгляда, возжелала быстрых, почти мимолётных прикосновений, но и этого скоро стало мало. Ируме нравилось ощущать холодность ткани и твёрдость мышц, когда он будто бы невзначай прикасался босой ногой к икрам дворецкого; нравилось играть с извивающимся кошачьим хвостом и смотреть, как острые уши шевелились, то прижимаясь, то настораживаясь. И чем больше было подобной близости, тем ярче горел любви незримый свет: клокочущий, буйный, до смешного очевидный.

***

Особняк полностью погрузился во тьму и безмолвие, и только над входом горел одинокий и тусклый череп-фонарь. Судзуки замер у окна, любуясь сияющими меж пылевыми облаками ясными лунами. Внезапно дверь хлопнула с такой силой, что хрусталики на люстре жалобно зазвенели, за спиной послышались шаги: шумные и на редкость уверенные. В момент Ирума обернулся, и их с Оперой взгляды пересеклись. Дворецкий выглядел спокойно, несколько отчуждённо, но клубы мрака сгустились вокруг его лица, уплотняясь, обволакивая фигуру, настораживая. В комнате резко похолодало, воздух потяжелел, словно от надвигающейся грозы, даже ночь, казалось, потемнела. Звонкий стук каблуков мучительно-медленно приближался, отражался от пёстрых стен, суля о неминуемом несчастье. Недавно Судзуки трепетал до глубины души, но теперь всё тело трясло от нутрянного страха жуткой судорогой, как никогда хотелось сбежать. Сбежать от демона, который гарантировал безопасность; демона любимого, родного, до боли уютного. Короткий приступ тихого смеха разрезал повисшую тяжкой патокой тишину. — Зря, очень зря Вы дразнили меня всю неделю, Ирума-сама, — голос Оперы спокойный, но колкий, как лёд, вызывающий мурашки и ещё большее оцепенение. — Неужто Вы и вправду думали, что останитесь безнаказанным?.. — их разделяло не больше пяти метров, никогда прежде расстояние не казалось столько коротким, ничтожным и гибельным. — Опера, я… — Судзуки не успел договорить: дворецкий поддался вперёд, а затем легко, одним движением опрокинул господина на кровать и накрыл своим телом. — Пытаетесь улизнуть от ответственности? — в словах одновременно звучали утробное довольное урчание и скрытая угроза. Опера приподнялся, сжимая сильными бёдрами ноги Судзуки, игриво развязал узкую красную ленту на шее, обнажая заметно выпирающие белёсые ключицы. Зрачки-щёлочки опасно сузились, а бескровные губы расползлись в предвкушающей хищной ухмылке. Лицо Ирумы покрылось румянцем стыдливости, но оторвать взгляд от неподвижного, чуть посеребрённого лунами лица дворецкого он был не в силах. Опера наклонился ближе, легко, немного щекочущее коснулся губ господина своими и аккуратно, до дури нежно притянул руку Ирумы к бурно вздымающейся широкой груди. Судзуки от удивления распахнул глаза ещё шире: сердце дворецкого билось подстреленной птицей — глухо и торопливо. Волны бархатистости и сладчайшего восторга настолько захлестнули Оперу, что он, казалось, был готов обрушить избыток нахлынувших чувств на дорогого ему человека. — Ирума-сама, Вы сейчас испытывайте нечто похожее? Вместо ответа Судзуки невесомо коснулся кончиками пальцев холодной щеки, скользнул к обнажённой шее, а потом несмело притянул к себе. Губы коснулись губ, и Ирума ощутил, как ладонь в белой перчатке спускается ему на талию. Ненадолго отодвинувшись, Судзуки, заметно дрожа, впился в чужую рубашку настолько сильно, что послышался отчётливый треск ткани. Ирума облегчённо вздохнул, нетерпеливо подался вперёд и ласково поймал лицо дворецкого руками. — Господин… — совершенно очарованно прошептал Опера, и обвил хвостом худенькую ляжку. — Ирума-сама, что Вы… Лёгкое касание к бедру помогло Судзуки забыть о неловкости, расслабиться. Он сдёрнул перчатку зубами, легонько куснул, вызывая у дворецкого эйфорию и чувство невесомости, воздушности. Казалось, происходящее носит магический отпечаток, ведь Опера, будучи немного скованным и взволнованным, в его слабеньких ручках обмякал и замирал, вслушиваясь в громко и часто колотившееся сердце. Но заминка продлилась недолго: дворецкий сжал Ируму крепче, ласкал страстно, напористо. Проворные пальцы очень быстро справились с пуговицами господиновой рубашки и торопливо стянули её, а потом и вовсе сбросили на пол. Дворецкий трогал тёплыми руками, обжигая прикосновениями кожу, осторожно, нежно, пробуждая всполохи ярких чувств, от которых Судзуки совершенно терялся. Любуясь господином, Опера нарочито-медленно провёл ладонью по мягкому животу и бедру, наслаждался ощущением плюшевой кожи под пальцами. Ирума только сейчас осознал, что полностью гол и доступен, а на дворецком даже рубашка не расстёгнута, поэтому заметно смутился, но скрывать желание уже не хотел и не мог. Его охватило возбуждение, он не ощущал ничего, кроме горячки, податливости и всеобъемлющей нежности. Дышать стало заметно легче, а огромная тёмная комната внезапно окрасилась в несмываемые яркие цвета. Это, воистину, чудо. Их маленькое тёплое чудо. Опера рассматривал господина так нежно, пристально, что Судзуки не сдержал приятной дрожи. Большая ладонь тем временем осторожно охватила член Ирумы, проходясь несколькими рваными движениями от основания к блестящей розовой головке. Судзуки до синяков сжал плечи дворецкого, вдавился в подушку, млея от новой волны удовольствия. Тёплые пальцы бережно коснулись яичек, нежно обозначив контур, и переместились к чувствительной коже под ними. Почти у самого входа. Никогда прежде у Ирумы не было подобной близости, даже в мыслях о ней и речи быть не могло. Но почему-то так не хотелось, чтобы дворецкий одумался, внезапно остановился и начал пылко извиняться. Однако длинные пальцы так и не проскользнули вовнутрь, только раздразнили и исчезли. Судзуки заметно напрягся, едва сдержав вздох разочарования. — Мой господин совершенно очарователен, — выдохнул на ухо Опера, посылая по телу щекочущие импульсы. Ирума, очевидно, влюблён, околдован и пленён, ему казалось, что они нечто большее, чем господин и дворецкий, парень и мужчина, много больше, чем целый мир и великая необъятная вселенная. Они часть чего-то едва уловимого, не поддающегося всякой логике и законам реальности. И потому приятная боль под животом казалась чем-то волшебным и до жути правильным. Если бы в тот момент они продолжили прятаться в коробе общественных идеалов, то никогда бы не стали самими собой, чем-то несравнимо большим, они, вероятно, остановились и устыдились бы. Но Судзуки отринул срам и запустил пальцы в мягкие красные волосы, крепко схватил у кошачьих ушей, желая непонятно чего. Удушливое стеснение проявилось стремительными ударами сердца, когда Опера охватил головку члена шершавыми губами и насадился до конца. Ирума и не знал, что минет может быть раскалённым, властным и умилённым одновременно. Судзуки вновь вдавил голову в податливую подушку и еле стонал, подёргивающими пальцами перебирая шелковистые волосы. Его охватила нега, он совершенно не знал, где находится, лежит он в хладных простынях или парит далеко-далеко, не ощущая ничего, кроме сладостного наслаждения. Он излился непростительно быстро, примитивно, жадно кусая жёсткую ткань наволочки, чтобы не издать слишком громкого крика; резким движением подтянул опешившего дворецкого и жарко поцеловал, оглаживая обнажённые вспотевшие ключицы, но не снимая полностью расстёгнутую рубашку с плеч. Судзуки представить не мог, что чьё-то мокрое тело, ласковые прикосновения, густой, резковатый запах могут возбуждать до болезненного сильно. Он считал желание близости низменными, совершенно ненужным и противоречащим его существу. Но после всех деликатных прикосновений, поцелуев с языком он подумал, что похоть не так уж и плоха, даже очень приятна, если разделять её с важным для тебя демоном. Ирума дотронулся до застёжки брюк, молния издала характерное жужжание, ткань с шуршанием поползла на пол. Дворецкий остолбенело застыл, с заметным беспокойством глядя прямо ему в глаза, когда господин смущённо коснулся члена, головки, провёл потными подушечками пальцев и неловко сжал. — Ирума-сама… — прошептал Опера глухим утробным голосом, пробирающий своими вибрациями до самых внутренностей. Но Судзуки не хотел останавливаться: ему было невероятно мало дворецкого, его тепла, вибраций тела, потому он прижался к нему, не желая отпускать ни на секунду. Терпение Оперы лопнуло, раздавшись резким хлопком в голове. Он подхватил господина за бёдра, вжимая в упругий матрас, держал бережно, но крепко, почти категорично. Ирума гладил его шею, прослеживая пальцами очертания мускулистой груди, твёрдого живота. Вновь потянулся за поцелуем, обхватив и сжав губы Оперы. — Вы действительно… — на пару секунд дворецкий отстранился от него, слегка пошатываясь и нервно улыбнувшись. — Да, я хочу, — не соврал Судзуки, обнимая сильнее плечи и целуя шею. Закрыл прослезившиеся глаза, чувствуя, как между ягодиц упирается твёрдая плоть. Ируме откровенно плевать на боль, он был готов ко всему… Судзуки распахнул глаза: Опера, крепко прижимая его к кровати, проскользнул в него пальцами, густо смазанными смазкой. Душа Ирумы трепетала от того, насколько заботливым, ласковым и безупречным был с ним дворецкий, но неумолимое желание, рождающееся в объятиях, казалось слишком жгучим и не терпело длительных прелюдий. Судзуки прохрипел со стоном: — Опера-сан, пожалейте!.. Нечто, сильнее воли, надежды и здравого смысла, соединило их тела, заставив потеряться в друг друге, смешаться. Гладкие простыни под спиной, луны, серебрящие волосы и плечи, бусинки пота на коже, тепло родного тела, сильные ладони… Они как будто перестали принадлежать миру демонов, плавились в ярких ощущениях, и это удовольствие, граничащее с приятной болью, захватывало дыхание, вызывало шипящие искры под кожей, кружило голову, оживляло. Ирума не представлял, что интимная близость столь откровенна, ярка и пылка, что он когда-нибудь разделит это счастье, растворится в ком-то, но не потеряет целостности. Казалось, именно такой страсти, откровенности и эйфории ему не хватало для осознания себя. Они упустили момент, когда толчки, сотрясающие тела, стали настолько глубокими, беспорядочными и резкими, что выбивали крики и распускали в груди тёплый, похожий на цветок, фейерверк. Опера устало повалился на кровать, держа господина за руку. Судзуки благодарно улыбается и понимает, что дворецкий — именно тот, в ком он нуждается.