have to drive

      Полуразбитая Тойота тормозит у тяжеловесных ворот, но Цзинлю уже открывает дверь, Цзинлю уже не удержать — беги Цзин Юань за ней хоть тысячу лет, не обернется-не улыбнется-не скажет совсем ничего; Цзинлю — метель, уносимая в проклятый мир, ведь там, за воротами, эпидемия, мор, монстры и искривленные ужасом людские лица. Там кровь, грязные глыбы льда, перемежающиеся с кислотными ручьями; там целое человечество, заходящееся в хрипе агонии — нет, нет ему спасения, нет героя, способного обратить вспять время или побороть незримого, вездесущего врага! Цзин Юань бьётся кулаками о ворота — стойте, СТОЙТЕ, ЦЗИНЛЮ! ЦЗИНЛЮ! ЦЗИНЛЮ!       Она заталкивает железные пруты в петли ворот, разбивает клинком механизм опознания лица под беспрестанный зов, под бульканье еще живой Тойоты с последними каплями бензина; чтобы запереть ворота с внешней стороны, нужно просто сломать механизмы их работы — на этой стороне света не осталось никого разумного, а Цзинлю… Цзинлю герой — голыми руками она совершала подвиги, и мороз ее славы, ее аура божества, её ледяная стать — всё делало Цзинлю то ли последней надеждой, то ли первым проклятьем. Когда сильнейший на грани гибели, люди теряют веру.       А еще Цзинлю заболела, и Цзин Юань видел, как почернели ее вены и впали глаза; видел, что спокойствие лица превратилось в мертвенность — мимические мышцы дали сбой, разум помутнеет со дня на день, и кто спасет слабых, испуганных людей от их взбесившегося защитника? Цзинлю забивает в рукоять ворот ржавые обломки из-под ног, брошенные детские игрушки, случайные деревяшки — все идет в ход, пока Цзин Юань по ту сторону остаётся бессильным и одиноким.       СТОЙТЕ, ЦЗИНЛЮ! СТОЙТЕ!       Он разбивает кулаки о металл; Цзинлю дышит в едва различимую щель — Цзин Юань пытается Цзинлю увидеть, но чувствует лишь жар её выдохов, столь неподходящий ледяной стати. Цзинлю сломалась — сойдя с ума, она бы сломала остальных, но ей хватило сил завести Тойоту и уехать до того, как хоть кто-то поймет истину; Цзин Юань, наверное, слишком зряч или слишком внимателен — от него не спрятать упадка сил и кровавых капель в уголках губ. Цзин Юань не дурак, не идиот, он не изгрызает себя паникой или ужасом — в самом деле, ему можно доверять, можно оставлять людей! Цзинлю хрипит это в щель ворот — но из сознательных фраз получаются обрывки смысла: «Уе…зжай… Быс… трее…» — и где-то тут теряется «будь сильнее» и «не бросай сражаться», что Цзин Юань улавливает фибрами души. Лом, вытащенный из багажника Тойоты, воротам не помеха — и Цзин Юань ничего, ничего не может сделать.       Цзинлю шуршит одеждой, отдаляясь; в голове она представляется неожиданно стеклянной, тонкой, острой на фоне полнейшей разрухи, но и этот образ не получается не любить, не желать видеть рядом — ЦЗИНЛЮ, ЦЗИНЛЮ, СТОЙ! Всё можно вылечить, карантин спрячет безумие, но СТОЙ, ЦЗИНЛЮ!       А она падает.       В километре-двух от ворот, когда Цзин Юаня оттягивает за ворот Блейд; когда вновь сходятся тучи, и зловонный, мерзкий дождь проедает кислотой землю — вот же, в грязи, в обрамлении прокисших, слипшихся чернью трав, в дыре у пробитой канализации, вот же, вот лежит Цзинлю, и пустые, бледные ее глаза смотрят в серость неба с оконченным сроком годности. Цзинлю порастёт плесенью, превратится в боль, мутирует в осколки, распадётся на клочья мяса и обрубки костей, когда очередной разлом земли поглотит её, перемолет в своих недрах; Цзинлю больше нет, больше не будет, Цзинлю растаяла, исчезла — а Цзин Юань тяжело дышит в её, Цзинлю, Тойоте, не чувствуя сердца внутри, и ему кажется: всё.       Она ушла вместе с воздухом.       От Цзинлю остался только клинок.       Блейд поднимает его с земли за воротами, когда через девять лет они находят противоядие и отпирают мир по ту сторону.