Canis vivus melior est leōne mortuo.

Жан резко опускается на мягкую постель, стойко прогибающуюся под весом двух тел. Любая другая кровать от таких приземлений давно уже мученически проскрипела бы, моля о ласковом обращении, но точно не суровая мебель Тецуё. Потраченные деньги для него были лишь запятой в длинном списке требований: должна свободно вмещать в себя самый мягкий матрас, который только возможно найти, должна быть достаточно высокой, дабы Тори чувствовал себя по-настоящему возвышенным над всем остальным не только душевно, и ещё много разных пунктов, однако один из самых немаловажных — недопустимо ни в коем случае, чтобы кровать скрипела! А как иначе устало заваливаться на неё после тяжёлого дня, как принимать гостей после вечернего времяпровождения в баре, как, в конце концов скакать по и без того небрежно заправленной постели, превращая её в плюшевый хаос в порыве вдохновения? Тяжело не заметить, что в своей кровати Тецуё выглядит невероятно органично — будто бельё кропотливо подбиралось исключительно под цвет глаз хозяина (хотя никто не удивится, если так оно и есть). Жан же зияет посреди бело-синего безобразия тёмным пятном. И теперь даже не то, что постель выглядит неряшливо, незаправленная и взбитая, а скорее Андерле сам и является тем самым безобразием, бессовестно нарушая гармонию хаоса в маленьком мягком раю Тецуё. Никто и никогда её не нарушал, ведь обнаженное тело, в любых своих прекрасных проявлениях идеально вписывается в это нежное убранство, а вот Жан не обнаженный и быть таковым не собирается, только распластывается в своём ужасном чёрно-зелёном свитере по белой простыне рядом с таким же светлым Тори, как чернильное пятно на чистом листе. И, вероятно, рыжее безобразие оправдываться не собирается — кидает взгляды лежащему рядом Тецуё, по-нелепому улыбается и тянет руки ко второму, белоснежному безобразию. — Люблю. — М-м, — Тецуё отрицательно мотает головой, — нельзя. — Кто сказал? — Я говорю. Нельзя, Жан. А Жан и не против этого мнимого запрета. Он лишь тихо посмеивается, опускаясь в объятия с всепоглощающей чистотой беспорядка и еле слышно шепчет что-то. Все проблемы становятся вторичными в считанные мгновения, ведь ничего, кроме тёплой постели больше не существует. Если для Тецуё всё — игра, Жан не против сыграть. Бледные руки перебирают рыжие кудри, раз за разом неприменно пробиваясь глубже в густое золото, манящее своей мягкостью и сиянием. Владелец послушно подставляет голову ближе — нет ничего приятнее, чем мягкие поглаживания грешной непорочности. Жан наверняка был бы не против, если бы Тецуё захотелось получить его сердце в подарок на день рождения. Нельзя. Но идеально неидеальная идиллия не может продолжаться вечно. Время в один момент взрывает её, перевернув с ног на голову. Тецуё первые секунды не верит своим глазам, отчего в ступоре сидит на своей по-обычному незаправленной постели. И он никогда бы не подумал, что обыкновенная встреча со спонсорами, на которой не произошло буквально совсем ничего необычного, что случается редко, приведёт к таким последствиям. Жан плачет. Плачет лёжа на холодном паркете, так самозабвенно и неожиданно тихо, что Тори ещё немного думает о том, стоит ли вообще обращать внимание. Чем ближе к нему, тем более жалким он кажется. Свернувшийся в бесссильный калачек и тихо всхлипывающий — от прежнего Жана, источающего только приятное спокойствие и таинственную харизму не осталось ни пылинки. Словно не человек, а бродячий пёс, тянущий свою печальную, никому, кроме него самого, непонятную песню о потере и горечи. И это убогое существо только и хочется, что принять в распростёртые объятия и прижать к себе, шепча о светлом будущем и надежде, но Тецуё знает — нельзя. Андерле не ищет, кому уткнуться в плечо, не ищет поддержки или сострадания, будто в голову его навсегда вбита необъяснимая мантра о том, что чужая помощь не должна быть чем-то большим, чем поверхностной заботой. Даже непрезентабельно скомкавшись на полу, Жан не показывает ничего, кроме своего страдания. Он не впускает ничего и никого в свой мир, в свои причины, не позволяет Тецуё понять больше очевидного. И только предавая тёплую постель в пользу равнодушного пола, только ложась сзади Жана и кладя руки на его дрожащее плечо, только вдыхая свежий запах рыжих локонов, Тецуё не оправдывает себя и не ищет повода забыть, а по-настоящему надеется. Надеется, что всё-таки можно.