Катарсис

Чифую обнимает будто бы нехотя, отпихивает, своими острыми локтями больно в плечи и ребра тычет. Зачем строить из себя недотрогу — неясно, но Ханму и это устраивает. Мацуно закатывает глаза всякий раз когда Шуджи к нему лезет, и ладонями в грудь упирается, хотя сам уже понимает, что делает это только по старой привычке и из чистой вредности. — Отстань, отстань, я говорю, — ядовито бормочет, скрипя зубами. Ханма, может, и отстал бы, если б мог. Но он правда, честно не может. Чифую немного, совсем чуть-чуть спасает его от холодной, бесконечной пустоты сознания, которая опустилась на разум Шуджи после смерти Кисаки. Ханма почти стопроцентно уверен, что точно отъехал бы без Мацуно. В их странных отношениях было слишком много условностей, чересчур большое количество недоговорок и херова куча разногласий. Если уж быть совсем честным, Шуджи не понимал саму суть. Как отношения должны работать? Что с этим всем делать? Как ему, блядь, себя вести? Не сказать, что все это сильно его заботило или трепало нервы, однако на мозг давило знатно. По правде говоря, Ханму просто сжирали изнутри странные и инородные чувства, которые никак не стыковались со всем тем, что происходило с Шуджи до этого. Они даже с самими мыслями Ханмы не хотели быть в согласии. Какая польза от их недоотношений для Чифую — тоже загадка. Никакой выгоды он не получает, только, пожалуй, проблемы, и Ханма это понимает. Он далеко не глупый, в судьбу и чистую любовь не верит, а поэтому с трудом может осознать почему Мацуно все еще торчит рядом. Любо абсолютно тупой, либо настолько пиздецки умный, что у Шуджи его мотивы прочитать не получается. У Чифую довольно-таки миловидная внешность, это отрицать глупо. Глаза большие и блестящие, волосы всегда вкусно пахнут шампунем и пушистые. Конечно же, это все не отменяет эмоционального характера и его нехилых таких ударов. Мацуно — это почти что ожившая влажная фантазия большинства школьниц Японии. И почему Чифую вместо того, чтобы подцепить себе любую понравившуюся девчонку и до рассвета обсуждать с ней приторную любовную мангу, сидит с Ханмой в его пристанище, которое трудно даже назвать квартирой, и с упорством барана старается его разговорить — загадка, ребус, задачка повышенного уровня для особо одаренных деток, к коим Шуджи никогда себя не причислял. В зеркало на себя смотреть тошно, такое ощущение, что в нем отражается костлявый призрак, смотрящий на мир стеклянными и побитыми глазами. Он напоминает самому себе облезлого и исхудалого дворового пса, который в один день лишился дома и хозяина и теперь вынужден спать в картонной коробке и питаться уличными объедками. Чифую же — что-то вроде доброго и немного придурковатого парня, который от чего-то решил, что каждой на свете уличной собаке нужен дом и тепло, и поэтому подобрал бедняжку. Шуджи уверен на сто процентов, что Мацуно просто его жаль. Хотя за что можно его жалеть, Ханма тоже не понимал. Они с Кисаки знатно обосрали жизнь и Майки, и прочим членам «Свастики». У Чифую взгляд постоянно уставший и грустный, особенно, когда они вместе приходят на кладбище, а потом расходятся каждый в свой угол — Мацуно идет к лучшему другу, а Шуджи — к тому, кто подарил ему нечто, похожее на смысл жизни. Ханма приходит к Кисаки реже, чем Чифую к Баджи. Шуджи не плачет, смотрит на могилу, почти не мигая, иногда пьет пиво. Мацуно же плачет часто. Еле слышно скулит, лицо у него потом все красное и опухшее. Ханма, наверное, не очень понимает, почему Мацуно так долго плачет по ушедшему. И почему не винит его самого, Шуджи тоже не понимает. Чифую позволяет целовать себя, но это бывает редко, даже не каждый день. Целоваться Ханма откровенно не умеет, да и его партнер тоже. Поцелуи у них больше похожи на злую, нескончаемую борьбу за первенство. Ханма языком обводит десна Мацуно, оглаживает его небо, будто цепляется в отчаянии. Свои руки Шуджи не знает куда деть, оттягивает Чифую за волосы, сжимает его плечи и руки. Мацуно же целует так, словно хочет что-то доказать или показать, но Ханма никогда не может понять, что именно. Он потом в глаза смотрит доверительно, зачем-то по спине Шуджи гладит, говорит ему какие-то слова, но парень не вслушивается. Ханма — не дворовая собака, он не привыкает к хорошему быстро, ему кажется, что Чифую постоянно ускользает от него. Ханме правда хреново, ему хреново уже порядочное количество лет, Шуджи кажется, что хорошо никогда не было. Он правда-правда почти совсем ничего не чувствует, а Мацуно немного, совсем капельку позволяет почувствовать себя хоть кем-то, кроме ходячего трупа. Чифую так старается его склеить, помочь, но в то же время и отталкивает. У них с Чифую все сложно, и Шуджи знает, что так тяжело только из-за него самого. — Не старайся починить то, чего уже нет, — хрипло говорит Шуджи, от него пахнет сигаретами и дешевым пивом, он весь, как обычно, холодный и уставший, уставший бороться, уставший от странных и упорных попыток Чифую все исправить. — Прекрати драматизировать, Ханма, — цедит Мацуно сквозь зубы, сжимая капюшон его толстовки и наклоняя к себе. Чифую весь был таким — колким и заботливым, переживающим и язвительным, — не ты один потерял важного человека. Шуджи хрипло смеется, потому что Чифую не понимает. Он думает, что все дело в Кисаки, но это не так. Тетта просто замедлил ход разложения искалеченной души Ханмы на неопределенный срок, а своей смертью ускорил таймер. Ханма смеется как-то грустно и истерично, а потом прижимает к себе Мацуно. Шуджи так его мало, ему так хочется больше. Больше чего? Хуй знает. Просто больше. — От тебя куревом пахнет, — злится Чифую, но на этот раз не отстраняется, — и ты холодный. Отцепись. Мацуно говорит будто на автомате, по привычке, даже не пробуя отодрать костлявые руки Ханмы от своего тела. Шуджи прижимается сильнее, зарывается носом в шею. -Ну ты чего, а? — Мацуно говорит уже без привычного раздражения, приобнимает в ответ. Сейчас Ханме не так уж и хреново, но он знает, что этот глупый придурок, кормящий бездомных котов и пересказывающий ему последнюю прочитанную мангу, не сможет помочь. Да, Ханма не понимает, как работают отношения, Ханма вообще не в курсе почему у него иногда сжимается сердце при виде Мацуно, он понятия не имеет, зачем так хочет верить словам Чифую о том, что у них еще все будет хорошо. Просто очень хочется. Мацуно такой теплый, и сердце у него колотится так быстро, а дыхание почти обжигает. Живой, все-таки живой. Зачем этому человеку находиться рядом с Ханмой — тот еще вопрос, который Шуджи часто прокручивает в голове. У него в душе одновременно пустота и ураган, все и ничего, буря и штиль. Чифую все путает одним своим присутствием, и это вводит в смятение. Ханма понимает, что одним днем Мацуно уйдет, потому что в таких странных отношениях ни один человек не продержится. Никто не захочет целоваться с жалким живым трупом, у которого даже нет перспектив не то что на жизнь, а на выживание. И тогда, когда Чифую все же уйдет, а это, рано или поздно, случится, тогда Шуджи Ханма навсегда и полностью затеряется в темных проулках города, и его предсмертный, по-собачьи грустный вой не услышит ни одна живая душа. А пока что Ханма имеет возможность греть свою изможденную душу о теплые руки Чифую и слушать его странные, ничего не значащие обещания. Он закрывает глаза, растворяется в Чифую и представляет, будто бы каждое его слово — правда. — Хорошо было бы умереть так, — бормочет Ханма, не отстраняясь от Мацуно. Чифую привычно и совсем не больно дает ему подзатыльник, что-то бурчит в ответ, но рук не разнимает. А секундная стрелка на часах продолжает биться. Желание Шуджи, к его сожалению, не исполняется, и он продолжает жить. Чифую замолкает, словно все-все понимает и словно настораживается. В жилище Ханмы холодно и пахнет пылью. Время идет вперед. Ханма уверен, он точно знает, что часы отмеряют время в ожидании ухода Мацуно. Время идет.