Ведь истина рождается в споре...

      Две ноги в тяжелых берцах ступают на порог дома. Сравнимо смерти, ступающей в палату к умирающему от рака больному.       Объёмная спортивная сумка с неизвестным содержимым и глухим стуком падает на пол, кренясь и заваливаясь на бок. Человек, бросивший её, тяжело вздыхает сверху.       Это Дотторе вернулся с 36-ти часовой рабочей смены и смертельно заебался. Хотя смертельно — мягко сказано.       — Я ненавижу этот блядский плавающий график. — Ругается он, закрывая ладонью лицо и начиная растирать глаза, в мешки под которыми можно было складывать разве что суммы задолжавших Панталоне людей. — Руки бы поотрывать нашему главврачу… И глаза в придачу. — Тяжело вздохнув, он начинает снимать пальто и обувь, а поковырявшись в остатках той каши здравомыслия в голове, что осталась после двух суток на ногах, он прислушивается к тишине в квартире. Но свет горит, обувь стоит, значит — и Панталоне дома. — Лоне. — Устало тянет он и медленно плетется в сторону спальни.       В квартире чисто, с кухни тянется приятный запах еды, и в этот дом действительно хочется возвращаться, но почему-то у Дотторе кошки на душе срут. И вонь эта заставляет насторожиться и пошевелить мозгами на тему того, откуда она идет.       — Вспомнил обо мне? — Равнодушно встречает его муж вместо приветствия, скучающим взглядом фиолетовых глаз обозначая приоритет каких-то рабочих документов, а не Дотторе рядом с ним.       Но доктор лишь настороженно прищуривает, предчувствуя ссору. Именно с таким настороженным тоном он и спрашивает, подходя к Панталоне бесшумно со спины.       — О чем это ты?       Брюнет слегка пожимает хрупкими плечами с накинутым на них домашним вязанным кардиганом.       — Панталоне, не еби мне мозг, ради бога, блять. И так уже все что только можно на работе выебали. — Дотторе хмурится и морщит нос, подходя к тому вплотную и упирается рукой в спинку его стула. Смотрит сверху вниз на документы в его руках, а затем на блеск переливающихся угольных волос в свете настольной лампы. Хочется коснуться их носом и глубоко вдохнуть, прижать к себе одной рукой, обнять… Но он душит в себе этот порыв. — Че опять не нравится?       — Тебя дома три дня не было. — Спокойно выкладывает банкир, протягивая руку к стопке чеков на углу стола, скрепленных скрепкой, и плавно вытягивает один, беря на подпись.       — Я рад, что ты умеешь пользоваться календарём по назначению.       — А я нет.       Оба замолкают на какое-то время.       В такие моменты Дотторе чувствовал себя безбожно тупым и чертовски беспомощным. Бес и ангел хохочут в пару с его идиотского положения и до сих пор удивляются — как этот социопат умудрился выйти замуж за кого-то вроде Панталоне. Человека с бесконечным терпением и с совсем не бесконечным пониманием.       — У меня работа, Лоне. — Спустя какое-то время говорит ему Дотторе, отводя взгляд, а за ним и голову. Пальцы на дереве сжимаются крепче, хотя чертовски болят после завершенной час назад двенадцатичасовой операции. Болят, но хотят перескочить с безжизненного предмета мебели на человеческое плечо.       Панталоне хмыкает и задирает подбородок, плавно качая головой в разные стороны, чтобы мешающие на глазах пряди скатились по контуру острого лица назад.       — Ну и что ты хочешь от меня услышать? — Нервно переспрашивает он, не услышав ничего от человека, старательно делающего вид, что занят. — Лоне, я, блять, не экстрасенс.       — Хочу услышать, почему твоя работа для тебя важнее, чем я. — Тихо, но с ощутимой обидой и какой-то скрытой потаённой болью в сердце говорит ему муж. — Мне нужно внимание, Зандик. Забота. Твоё присутствие, в конце концов. Подумай хоть немного о том, каково это, возвращаться в пустую квартиру и слышать «абонент недоступен» по несколько суток. Откуда мне знать, может тебя машина по пути на работу сбила.       — Я на операциях. А потом пишу отчеты. Мне некогда включать телефон.       — Ах некогда… — Шипит брюнет, сжимая в пальцах именную чёрную ручки со своими инициалами. Сжимает сильно, до побеления в местах сгибов суставах, и Дотторе снисходительно наблюдает за всё ещё неподвижной фигурой сверху вниз, в ожидании, пока тот психанет, вскачет со стула, накричит — да сделает хоть что-нибудь. Из криков и ругани он мог хоть что-нибудь понимать, в отличии от завуалированных молчаливых обид Панталоне.       Ведь истинна рождается в споре, а не в красивых речах.       Он продолжает молча взирать взглядом холодных алых глаз. Очень часто, когда он их перенапрягал, шрамы на левой стороне лица начинали стягивать область под глазами сильнее, словно лоскут кожи закрепили кнопками по углам для дальнейшего препарирования. Панталоне тихо выдыхает через приоткрытые губы и поворачивается на стуле, чем побуждает Дотторе отступить назад. — Дорогой, присядь. — Вежливо просит тот. Дотторе начинает тошнить.       — Сел. — Тупо говорит он, тяжелое тело падает на край кровати пятой точкой, руки свешиваются между ногами, а плечи напряженно наклоняются вперед.       — А теперь скажи мне… Любишь ли ты меня?       — Что за тупые вопросы, Лоне? — Раздраженно бормочет доктор, хмуря брови и кривя губы. Как маленький ребенок, который изо всех сил пытается доказать, что ему не нравится эта девочка из параллели, которой он задирает юбку и дергает за косички на переменах. — Конечно люблю.       — Тогда почему своими действиями ты показываешь обратное? — Панталоне скрещивает руки на груди и совсем немного позволяет себе расслабиться в кресле.       — Потому что это моя работа. — Почти сразу отвечает он, а затем, подумав, продолжает. — Моя работа, которая мне нравится. И главой хирургии я стал только потому, что ебашил как не в себя в медицинской академии и ординатуре. В нашей области не стать выдающимся специалистом, если выполнять среднестатистическую норму. Не стать высокооплачиваемым и уважаемым врачом, если ты обычный. Не стать кем-то, если ты работаешь нормируемый рабочий график, не задерживаешься в грёбаной больнице с ебейшей переработкой и постоянно не повышаешь свою квалификацию. Можно остаться обычным средненьким врачом, возвращаться домой к семье в восемь и ужинать под молитву с благодарностью господу богу, который продлил нашу бренную жизнь еще на один день, а не уронил на нас гребаный метеорит. — Сухо проговаривает Дотторе, у которого перед глазами плывет от изнеможения. — Я очень устал сегодня. Можем поговорить завтра, когда я высплюсь, и с большей вероятностью не скажу херни, из-за которой потом буду жалеть.       Но Панталоне был очень мудрым и понимающим мужем. Неизвестно, где он набрался такого житейского семейного опыта в свои тридцать, но у него хватало понять, в какие моменты стоит засунуть свои вопросы, претензии, свою боль куда поглубже и сосредоточиться на этом мужчине, помешанном на своей профессии.       — Устал… — Тихо проговаривает Панталоне на мягком выдохе, прикрывая на мгновение глаза и поправляя очки на цепочке. Затем встает, подходит к Дотторе и с секундой раздумий мягко обнимает его двумя руками. Одной — за шею, другой — за затылок. Дотторе прижимается щекой, а затем и всем лицом к его животу. Панталоне невероятно сильный мужчина, если до сих пор его терпит. Терпит его и его недомолвки уже который год совместной жизни. — Ладно. Не знаю, как я до сих пор живу с тобой, но я тоже тебя люблю. — Тихим голосом проговаривает банкир, слегка опуская голову и поднимает лицо Дотторе к себе, нежно держа его за щеки.       Дотторе поднимает на него измученные глаза и молча смотрит. Панталоне прикрывает свои и качает головой из стороны в сторону.       — Сразу спать?       — Да.       — Душ, ужин?       — Сходил в больнице, а поем с утра. Я щас сдохну. — Доктор поднимает одну руку и медленно сует ее под домашнюю одежду Панталоне, проходясь холодными пальцами вдоль поясницы с довольной ухмылкой, когда слышит сверху возмущеный вздох. — Поэтому быстро делай в ванной все эти свои уходовые хрени и иди ко мне сюда.       — Быстро не получится, дорогой. Ты же знаешь, мне нужен минимум час. — Проговаривает Панталоне, старательно делая вид что рука Дотторе не ползет ему под резинку белья. — Зандик.       — Тц. — Цокает тот, закатывая глаза и быстро убирая руку. — Ладно ладно. Но учти, когда ты придешь, я уже буду дрыхнуть и видеть десятый сон.       Панталоне тихо вздыхает и смотрит на него, поглаживая по щекам подушечками больших пальцев еще несколько секунд.       — Тогда спокойной ночи.       Дотторе практически сразу, как только его отпускают, заваливается на бок и закручивается в одеяло как рулет с глубоким удовлетворенным вздохом.       — Спокойной, Лоне.