Вкус любви

      — Мальчик мой, ты идеален, — взгляд Кадзухи утопает в самом настоящем бездонном озере чужих широких зрачков, и, чуть не дрогнув, громкость голоса понижается до почти что шёпота: — Я вижу это в твоих глазах.       Пальцы — Каэдэхары Кадзухи, такие утончённые, длинные и признанные красивыми — застывают в миллиметре от чужой, бледной как смерть щеки. Пальцы — свои пальцы, такие грязные, костлявые, недостойные — дрожат на таком ничтожном расстоянии от Скарамуччи.       — Тебе ведь хочется этого, неужели не понимаешь? — потрескавшиеся губы складываются в лёгкую, натянутую улыбку, от которой внутренности недобро замирают и хочется отмахнуться. Судя по вздрогнувшему телу Скарамуччи, возможно, ему бы так и хотелось поступить. Рвануть куда глаза глядят, сбежать, сейчас же уйти как можно дальше от Каэдэхары… Кадзуха бы даже сказал, ему жаль, что ничего из этого сделать не получится.       Сказал бы, если бы внутри всё не ликовало от намертво привязанной к стулу ​​пассии.       — Ты так увлечён собой, у тебя есть немного вкуса в одежде. Это настолько мило, что всё равно идеально, — надломленный смешок отскакивает от узких стен, слишком сильно контрастируя с приглушённым ранее голосом.       На Кадзуху глядят со страхом, с пустотой, с некой пугающей даже самого Каэдэхару затуманенностью​​​​​​. Может, ему просто-напросто снится самый лучший сон в его жизни? Или же Скарамучча видит свой худший кошмар? Кадзуха и не мог себе представить, что один сон на двоих будет выглядеть так реалистично.       Наклон вперёд — и некогда белая прядь волос Каэдэхары едва ощутимо касается щеки Скары. Чем ближе подбирается к нему Кадзуха, тем чётче чувствует, как связанное тело бьёт крупная дрожь. Мурашки словно перепрыгнули с одного парня на другого — теперь и Каэдэхару колотит от предвкушения, когда он придвигается ещё чуть ближе к аккуратному уху Скарамуччи и заговорщицки шепчет:       — Даже не думай, что сможешь сбежать.       И душа его поёт, когда он, отстранившись, вновь проходится взглядом по напряжённому телу перед ним. Это так забавно, что похоже на опьянение, ведь Кадзухе сейчас по-настоящему весело.       — Знаешь, я хочу её увидеть. Хочу почувствовать твою любовь, — мечтательно вздыхает он, вновь смотря глаза-в-глаза. Смотрит рубиновым безумием в непроницаемую нефритовую бездну. От Скарамуччи не идёт ровно никакой реакции, словно он ни в какую не воспринимает сказанное, не понимает, о чём ему ласково мурлычат. Но Каэдэхара уверен, что тот всё слышит.       Поэтому лишь улыбается чуть шире. ​​​​​​​​​​​​​​       — Мне хочется коснуться её, но, боюсь, мне никогда не станет достаточно, — словно в трансе, он снова поднимает руку к фарфоровому личику Скарамуччи, чуть не покачнувшись от накрывшего его волнения.       Кожа Скары под его пальцами действительно фарфоровая — абсолютно гладкая и прохладная.       — Мальчик мой, я люблю тебя. Ты моя малюсенькая кража, — осторожно продолжает шептать Кадзуха, ведя пальцами сначала от щеки до скулы, а затем всё дальше, чтобы остановиться в той точке на скотче, где скрываются заклеенные губы пассии. — Ты идеален, — улыбка из отстранённой в мгновение превращается в лукавую, и вновь глаза-в-глаза: — и я убью тех девчонок, которых ты, кажется, любишь.       Жадный взгляд, кинутый сверху вниз на идеальное тело, становится только отчаяннее, встретившись с промелькнувшей в тёмных зрачках тенью какой-то эмоции. Не успел разглядеть. Но это не является бедой до тех пор, пока Каэдэхара может привлечь чужое, такое скупое внимание, всего лишь повысив громкость своего голоса.       — Я хочу тебя всего, — и это сильное заявление звучит так чисто и звонко, что эхо повисает в воздухе и оседает где-то на закоулках сознания, укореняется там как факт, — каждую часть тебя.       Сильного впечатления он не производит — немного обидно. Лишь чужие ноздри раздуваются чуть шире, втягивая через себя воздух более резко. Это занятно, и Кадзуха игриво щурится. Скарамучча обязательно расколется, Скарамучча обязательно сломается. Вопрос лишь времени, которое Каэдэхара беспощадно приближает, снова начиная сладко говорить:       — Если ты вдруг думаешь, что сможешь наебать меня, то спешу предупредить: ты проиграешь.       Кадык в горле Скарамуччи дёргается слишком громко, слишком сильно выделяется на фоне неподвижной тишины. Бледная кожа, освещённая тусклой белой лампой, натягивается в том месте, где перекатывается под ней Адамово яблоко, и Каэдэхара безвозвратно очарован. Заворожен.       — Хочу попробовать твою любовь, — таким серьёзным тоном, словно признаётся в самом-самом сокровенном, в том, что стоило бы хранить в себе всю жизнь и унести с собой в могилу. — Всё что угодно, всё что захочешь со мной сделать.       Ранее утерянной эмоцией оказывается, кажется, раздражение — именно его проблеск замечает Кадзуха во взгляде, что на секундочку стал осознанным. Сфокусировался, но всё ещё был направлен сквозь фигуру Каэдэхары, куда-то туда, где нет этой вышедшей из-под контроля шутки. Где, возможно, нет зудящего под кожей ужаса, где нет тупой голодной тяги в желудке, где нет угасших эмоций в глазах и пришедшего им на замену смирения. Где просто-напросто нет Кадзухи и его порочной, отвратительной любви.       — И, — пальцы обхватывают утончённый подбородок чуть грубее, чем хотелось, но ослаблять хватку уже поздно, — я убью тебя, если попытаешься сбежать, — Каэдэхара склоняется ближе в порыве взревевшей ревности, такой родной и совсем привычной, — ты мой и только мой.       Он вжимается в обездвиженное верёвками тело Скарамуччи, ощущая на своих губах лишь прохладу и гладкость скотча, но ему этого хватает позарез. Отсутствующую крышу сносит с концами, когда язык мажет по поверхности клейкой ленты, — понимать, что их губы разделяет меньше миллиметра, слишком нереально. Перед тем, как отстраниться, ладони, будто опомнившись, жадно вцепляются в предплечья. Хочется сжать, потрогать, распробовать, ощутить, понять, безумно хочется. Но пока что получается лишь чувствовать, как жутко и неестественно сильно дрожит в его руках Скарамучча.       — Мне неважно, что ты скажешь, — одурманенное столь жданным поцелуем, зрение Кадзухи плывёт. — Я знаю наверняка одну вещь: они не любят тебя так, как я.       Они не любят Скарамуччу так, как он. ​​​​​​​       — Они не любят тебя так, как я. ​​​​​​​       Каэдэхара медленно отходит от пассии, и её тёмная макушка склоняется к груди. Шея устала держать голову прямо. ​​​​​​​       — Они не любят тебя так, как я. ​​​​​​​       Никто не любит Скарамуччу так, как он. ​​​​​​​       — Они не любят тебя так, как я, — его голос становится тише, а слова быстрее, превращаясь в сумасшедшее бормотание. ​​​​​​​       Он запирает комнатушку. Уходит от любви всей своей жизни, но лишь для того, чтобы устранить любые препятствия между ними. Любых, кто может помешать их любви.       Они не любят Скарамуччу так, как он. ​​​​       — Вы не любите Скарамуччу так, как я, — с ненавистью шепчет Кадзуха, вытаскивая нож из шеи очередной шавки.       Потому что Скарамучча принадлежит ему и только ему.