Tu me manques

— Tu me manques , — звучит вновь из динамика моего смартфона твоим искаженным долгими километрами и изнуряющими днями ожидания голосом, что в совокупности с самым звучным языком на свете своей красотой может потягаться с любой из симфоний Баха, пока я кусаю изнутри щеки, сдавливая крепко меж зубами со всей возможной силой, лишь бы не было видно в глазах подтверждения слабости, и не слетело бы с языка то, о чем истошно вопит все мое естество на протяжении многих лет. Я улыбаюсь слабо и делаю вид, будто твоя эта коротенькая фраза, которую ты говоришь при каждом со мной разговоре, не выворачивает все мои внутренности наизнанку и не оставляет глубоких шрамов на еле функционирующем без тебя сердце. Это уже вошло в привычку, у меня для этого уже выработался иммунитет, поэтому блестящие глаза тобою остаются незамеченными, а натянутая улыбка кажется ничем иным, кроме как желанием поскорее закончить разговор. Это сводит меня с ума, но вместе с тем вселяет уверенности в том, что все делаю правильно, ведь ты ещё не понял, не распознал и не оттолкнул. Мне этого более, чем достаточно. — Ладно, хён, я пойду уже, — и как бы не хотелось тебя отпускать и нажимать на красную кнопку, я — осиливая себя и свой эгоизм — вновь слабо тебе улыбаюсь и согласно киваю. Голос все ещё дрожит, поэтому не говорю ни слова. Дай мне, пожалуйста, ещё пару мгновений. — Отдохни хорошенько. — Да, — спустя эти пару мгновений, что ты мне даришь, голос мой довольно стабилен и не берется дрожью, даже несмотря на то, как мне страшно лишь от одной мысли о том, что вновь придется прилагать усилия, чтобы выжить, кое-как пытаясь не задохнуться и не сойти с ума от обилия мыслей, все то время, что ты не будешь мне звонить. Кто знает, сколько дней пройдет до тех пор, пока я вновь смогу услышать твой искаженный долгими километрами и изнуряющими днями ожидания голос, пока у тебя вновь появится возможность выделить мне чуточку своего внимания. Кто знает, смогу ли я выжить за это время и не задохнуться в потоке мыслей о тебе, о нас и о том, что я по собственной же глупости упустил когда-то. — Спокойной ночи, Вон-и.

***

Мне всегда казалось, что отношения на расстоянии — это сущий ад, и именно поэтому мы сегодня находимся там, где находимся. Именно поэтому я продолжаю кусать изнутри щеки, сдавливая крепко меж зубами, пока ты рассказываешь мне о чем-то интересном, что произошло с тобой и твоими друзьями где-то очень далеко от меня, и пытаюсь не позволять своим мыслям и воспоминаниям овладевать сознанием. Отношения на расстоянии — сущий ад, поэтому сейчас вместо звонкого «милый» я слышу избитое и применяемое не только ко мне «хён», когда ты ловишь меня на том, что я тебя — оказывается — перестал слушать. Именно поэтому я продолжаю ждать твоего звонка, отсчитывая секунды и мечась в адском огне на протяжении каждой, пока ты проживаешь свою жизнь где-то там, в городе, что называют городом любви и что находится очень далеко от меня, и даришь мне свое внимание время от времени, каждый раз, когда — я знаю — ты можешь чувствовать себя не раздавленным и выжатым полностью после тяжёлого учебного дня. — …поэтому Джейк сказал, что мы сходим туда в следующий раз. Я киваю. Одновременно тебе и своим мыслям, и понимаю, что насколько больно бы не было мне сейчас, то нелегкое решение, которое меня заставили принять обстоятельства и твоя самая заветная мечта, было верным. Джейк — самый правильный для тебя вариант, страна твоей мечты — правильный вариант, но никак не я и не мой эгоизм, Чонвон… — Хён, ты меня вообще слушаешь? И насколько сильной бы не была твоя обида и нежелание принимать мое решение, я знаю, в глубине души ты мне благодарен в те моменты, когда гуляешь по улицам, которые мечтал когда-нибудь увидеть, и проводишь время с человеком, который ради тебя готов на все. В отличие от меня, что испугался оказаться ненужным. — А? Да… Да, я тебя слушаю, Чонвон. Сонхун иногда говорит, что я тормоз, и что человека глупее он в жизни никогда не встречал, ведь «как можно отпустить человека, которого любишь и который, ты знаешь, любит тебя в ответ?», а я ему в ответ вздыхаю и вспоминаю блеск в твоих глазах, когда речь заходила о городе Света или искусстве, что наполняет тебя с ног до головы. Я вспоминаю все это и на молчаливый осуждающий взгляд отвожу глаза в сторону и роняю тихое «Я сделал все правильно», непонятно кого пытаясь в этом убедить в первую очередь. А ты продолжаешь мне звонить и искусно пытаешься скрыть печаль, которая — как ты ни старайся — пробивается сквозь счастливый блеск и отражения ночных огоньков и глубину твоих очаровательных глаз, делаешь вид будто не обижен на меня, ведь по своему существу являешься слишком добрым и мягким, поэтому и принял мое предложение, принятое в порыве накатившего страха. Ты звонишь мне, рассказываешь о прошедшем дне, о Джейке и новой написанной картине, отправляя в директ их же фото, сделанные тем самым Джейком, а я улыбаюсь и говорю о том, насколько ты талантлив, так и не открыв ни одну из фотографий, ведомый страхом увидеть то, что хоть чем-то напомнит твоего нового лучшего друга и, наверное, будущего спутника жизни, но каждую сохраняя в галерее телефона и в отдельной папке, посвященной лишь одному тебе и занявшей все мое сердце. Кровоточащее, рыдающее и изрезанное на ласкуты. — Хён… — мне бы так хотелось услышать твой голос хотя бы еще раз вблизи и вживую, так бы хотелось почувствовать прикосновение тонких пальцев и ощутить поцелуй еще хотя бы раз, ты бы знал насколько сильно, Чонвон. — Если тебе так скучно меня слушать, скажи, я не буду тебе больше звонить и тратить твое время. — но все, что у меня есть — это совместные фото, оставшиеся в галерее еще с тех дней, когда ты был рядом и которые кажутся сейчас мне лишь плодом воображения. Сейчас я только и могу, что слушать твои рассказы сквозь динамики телефона и проводить все свое свободное время в постели, надеясь на то, что смогу почувствовать твои прикосновения хотя бы во сне. Это сводит меня с ума. И когда я понимаю свою ошибку, оказывается слишком поздно.

***

Ты больше не звонишь, а я провожу все больше времени во сне и в попытках увидеть тебя еще хотя бы раз. Теперь Сонхун все чаще называет меня идиотом, а я все чаще пытаюсь убедить и его, и себя в том, что поступил правильно полтора года назад, когда сказал тебе это злополучное «Нам нужно расстаться» и не обратил внимания на то, как болезненно сжимается сердце в груди, и как твои глаза наполняются слезами и бесконечной тоской за считанные доли секунд. Я, правда, думал, что так будет лучше для всех: для тебя, мечтающего построить карьеру и новую жизнь в стране, о которой мечтал с детства; для меня, боящегося всяких изменений в жизни; и для Джейка, любящего тебя всем своим огромным сердцем. Я, правда, надеялся, что ты дашь ему шанс, что полюбишь его и возненавидишь меня. Но… исходя из пьяных сообщений нашего с тобой общего друга, я понимаю в очередной раз, насколько сильно ошибался, но все еще отказываюсь принимать то, что ошибка моя оказалась таковой не только для меня. — Почему? — в который раз за вечер и за эти полтора года спрашиваю я у Сонхуна, пьяно уткнувшегося лбом в ладони, и поднимаю молниеносно наполнившиеся слезами глаза. Тот пьяно икает и смотрит на меня точно также. Наверное, поэтому мы с ним подружились так сильно за эти полтора года, что ты — самый важный человек в моей жизни, — и Джейк — самый важный человек в жизни Сонхуна, — не здесь, не рядом с нами. — Почему он мне не звонит, Сонхун? — Потому что ты идиот, — мне очень хочется съязвить в этот момент и напомнить Сонхуну о том, что и Джейк ему не звонит тоже, и он, мой новый лучший друг, точно такой же идиот, как и я, но решаю побыть чуть более лояльным и просто дождаться продолжения пьяных мыслей Пака. — Потому что он обижен, потому что ты не сказал ему, что не хочешь, чтобы он переставал звонить, Джей. В этот момент мне хочется взвыть и удариться головой о деревянный стол, разбить его или просто перевернуть, раскрошить каждую тарелку и все, что попадется под руку в этом небольшом ресторанчике, куда сегодня меня вытащил Сонхун под предлогом того, что хочет рассказать кое-что очень важное. Спойлер: кое-чем важным была очередная порция нытья о том, как я его бешу, ведь не делаю ничего, зная о чувствах того, к кому и у меня есть чувства, и как он устал быть отвергнутым Джейком каждый раз, когда заговаривает о своих чувствах. А я, осознавая насколько же сильно все-таки проебался, только могу до крови сжимать кулаки, лишь бы не поддаться влиянию друга и не позволить пальцам напечатать ответ на твое «Tu me manques», что каждый раз оставалось мною проигнорированным. Лишь бы не сделать все еще хуже, лишь бы… — Знаешь, что однажды мне сказал Джейк? — очередное упоминание человека, который сейчас, наверняка, находится рядом с тобой и, быть может, даже дарит тебе свое тепло, и я вновь не могу ничего, кроме того, чтобы крепко сжать кулаки. Как же мне хочется сейчас оказаться на его месте, как же хочется повернуть время вспять, переродиться, продать душу кому угодно, лишь бы быть сейчас на месте тех, кто каждый день может тебя видеть вживую и слышать твой настоящий голос, не искаженный долгими километрами и изнуряющими днями ожидания. — Мне обязательно знать? — Да, Джей, — почему-то голос, полный строгости и будто лишившийся влияния алкоголя за считанные секунды, заставляет все внутри поджаться в страхе перед тем, что будет сказано, и в каком-то предвкушении, которое я бы очень легко мог назвать маниакальным, будь я чуть более эгоистичным в отношении к тебе. И даже если мне не хочется больше никогда в своей жизни слышать имени человека, которого привык называть своим другом, я вслушиваюсь в то, что говорит мне Сонхун, продолжая сжимать кулаки под столом и прогонять в голове каждый момент, что мы с тобой проводили когда-то. И настолько погружаюсь в мысли, что чуть ли не пропускаю самые важные слова, которых ждал на протяжении последних восемнадцати с половиной месяцев каждый день. — …каждая его картина посвящена тебе, идиот, а в следующем месяце он хотел приехать в Сеул, чтобы выставить некоторые из них на какой-то там выставке…

***

Месяц длится слишком долго пролетает почти незаметно, и вот я здесь, стою посреди галереи и смотрю на картину с изображенным на ней юношей, смотрящим в даль и у которого на шее еле заметное для тех, кто никогда не видел меня вблизи пятно. Я стою с переполненной скукой по твоему голосу грудью и чувствую себя слишком потерянным. Тебя не видно нигде, и в какой-то момент мне даже начинает казаться, будто я вновь сплю, и вижу очередной кошмар, в котором ты все-таки нашел себе кого-то, дал Джейку шанс и согрелся его пальцами. Я такой эгоист, не так ли? — Он на втором этаже с организаторами. — я благодарно киваю Сонхуну и не теряю больше времени. Думаю, думаю, думаю все то время, пока поднимаюсь по злополучной лестнице, что отделяет нас с тобой друг от друга, и, наконец, понимаю, — я самый эгоистичный человек на свете, раз уж думал, что принимать решение за двоих — правильная идея. Я — самый идиотский идиот, которого когда-либо придумывал свет, но которого ты продолжал любить и по которому скучал не меньше, чем он сам по тебе. — Привет, — слышать твое учащенное дыхание поблизости все еще также волнительно, видеть твои поврежденные от солнца волосы вблизи и чувствовать тепло, исходящее от тела, — все, о чем я мечтал все это время, доказательство того, что мечты, как ни крути, сбываются. — Хён… — люди, среди которых ты стоял забываются, все забывается, когда наши взгляды сталкиваются спустя миллиарды погасших за время, что тебя не было рядом со мной, звезд, а твой голос доносится до моих ушей не искаженной своей версией, а самой что ни на есть настоящей, самой любимой для меня музыкой. — Вы же не против, если я его у вас украду? — обращаюсь не к тебе, а к людям, стоящим за твоей спиной и с интересом на нас поглядывающих, совсем не думая о том, что вряд-ли они понимают наш с тобой родной язык, и параллельно нахожу твою руку. Она, как всегда, холодная. Она никем не согревалась все это время. — Извините нас. Это безумие — тянуть тебя сквозь толпу к выходу из галереи, прочь от всех людей, что пришли увидеть тебя и твои картины. Это безумие и самый настоящий эгоизм, я знаю, но… Позволь мне побыть плохим еще совсем чуть-чуть, ладно? — Ты с ума сошел? — я, наверное, и правда похож на умалишенного, когда вместо того, чтобы следить за дорогой, с широкой улыбкой и неверием во влюбленном взгляде смотрю на тебя, злого и негодующего, слишком мило возмущающегося. — Ты хоть знаешь, сколько усилий я приложил для того, чтобы оказаться на этой выставке?! — Прости, — продолжаю улыбаться и лишь по инерции поворачивать руль туда, куда нужно, и совсем не чувствую себя виноватым. — Прости? Ты хоть понимаешь, насколько это для меня было важно? — Прости, Вон-и, — не перестаю улыбаться несмотря ни на что, даже — на легкий укол вины, поселившийся в груди. — Останови машину сейчас же, — не повиноваться я не могу, насколько страшно бы не было за то, что ты можешь уйти, а остановившаяся машина может послужить тебе помощником для побега. — Куда мы едем? — ты не смотришь на меня, твой взгляд обращен в окно, пальцы с силой сжимают плотную ткань пиджака. — Домой, — домой. Как когда-то давно, когда я забирал тебя из колледжа или же с подработки, и отвозил в наш с тобою дом. Как когда-то давно, которое я разрушил своими руками и которое прямо сейчас пытаюсь кое-как собрать. Неумело, неловко, дрожащими от нервов пальцами, со страхом в груди, но, главное, изо всех сил. — Так и чего ты ждешь? Давай быстрее, я устал после самолета. Два раза мне повторять не нужно, я свой шанс упускать не хочу, поэтому уже через двадцать минут ты прижимаешь меня грубыми и далеко не аккуратными движениями к входной двери нашей квартиры, целуя с чуждым тебе остервенением, проталкивая язык в мой рот глубоко и не позволяя мне взять сегодня на себя ведущую роль. Поэтому уже через двадцать пять минут ты стягиваешь с меня всю одежду, а я то же самое проделываю с твоей, а еще через пару — ты оказываешься лежащим на нашей постели, тоже успевшей соскучиться по твоему теплу, и обвиваешь мою талию своими самыми красивыми на свете бедрами. И все, что я могу — это повиноваться тебе, следовать за движениями, делать все, что говоришь мне без слов, и продолжать вместе с этим тебя целоватьцеловатьцеловать. Еще месяц назад я бы не подумал, что этот день когда-нибудь настанет. Еще месяц назад я был готов опустить руки и не подходить к тебе больше никогда, даже если мы вдруг пересечемся случайно на улице. Еще месяц назад я готов был отдать тебя Джейку и обречь нас обоих на несчастье. А сегодня я готов ударить себя из прошлого со всей силой и убить каждого, кто посмеет тебя у меня отобрать. Потому что прощаться вновь я не хочу, отказываться от возможности слышать твои стоны — тоже. И все в порядке до тех пор, пока ты седлаешь мои бедра, вновь не позволяя мне брать ситуацию под свой контроль, и двигаешься так, чтобы вырывать с уст обоих слишком откровенные звуки, такие, которые никогда не слышал никто, кроме нас двоих, и которые никогда никто и не услышит. Твое дрожащее от удовольствия тело в моих руках — вот, что правильно. Твой секрет на моей груди и учащенное дыхание, спрятанное на моей шее — то, ради чего я был рожден, Чонвон. И я обязательно буду просить у тебя прощения за свой эгоизм стоя на коленях и очень долго, но это чуть позже, после того, как скажу о том, как сильно скучал, о том, что люблю сильнее, чем полтора года назад, и о том билете, лежащем в шкафу, рядом с собранным чемоданом, который я купил, чтобы впредь всегда быть рядом с тобой.