La chanson de sang

Ранний вечер для Рики всегда был любимой частью дня. Основная работа, которая в их гильдии состояла из рубки дров, охоты и прополки сорняков их небольшого огорода неизбежно подходила к концу. Изнурительные тренировки, часто приходившиеся на утро, тоже оставались далеко позади. Солнце стремительно закатывалось за горизонт, окрашивая небо в розоватую охру и означая, что наступило время отдыха. На ужин все члены гильдии старались собраться вместе в просторной, отделанной массивными деревянными балками столовой, где они ели незамысловатую, приготовленную их же товарищами еду и обменивались последними новостями. Обычно Рики с радостью принимал участие в подобных беседах, делясь забавными историями и искренне смеясь над шутками друзей, однако были вечера, когда он не мог выдавить из себя и улыбки. – Тебе нужно поесть, – мягко произнес сидящий рядом с ним Чонвон, уже выскобливший свою тарелку дочиста. – Жевать картошку вот уже неделю подряд то еще удовольствие, конечно. Ыйчжу обещал, что завтра приготовит тушеную капусту с кроликом: Николас сегодня подстрелил с десяток. Звучало чертовски заманчиво и могло бы даже значительно поднять Рики настроение, если бы он был на сто процентов уверен, что завтра для него наступит. – Чонвон прав. Исхудал совсем, – поддержал товарища Хисын, сидящий напротив и сосредоточенно затачивающий свой посеребренный нож о наждак. – Того и гляди кровопийцы примут тебя за своего. При их упоминании юноша тут же угрюмо свел брови к переносице и тяжело вздохнул. Они-то и являлись причиной его мучительного беспокойства. Гильдия Охотников, в которой он состоял, в соответствии со своим названием действительно занималась охотой, только помимо зайцев и кабанов они выслеживали жертв крупнее и куда опаснее. Тех, что сами несли смерть и хаос, где бы ни появлялись, и без сожалений отнимали человеческие жизни ради утоления собственного голода. Они охотились на вампиров. Когда Рики впервые попал сюда после смерти родителей, будучи еще ребенком и услышал об этом, то решил, что взрослые попросту шутят над ним, но теперь это стало и его реальностью. Неизбежностью. – Взбодрись. За твоей спиной добрая пара десятков рейдов, а ты переживаешь, как в первый, – вновь обратился к нему Хисын. – Какой пример ты подаешь младшим? Его нож продолжал спешно скользить по камню, отдаваясь в ушах неприятным звоном. И правда, ему стоит взять себя в руки. Он ведь убивал вампиров множество раз и умудрялся возвращаться живым. Тогда почему же когда наступает черед их отряда выходить на охоту, его поджилки чуть ли не трясутся от страха, а сердце колотится так, будто выскочит из груди? Да, ему удалось выжить в предыдущих схватках, но он знал тех, кому повезло гораздо меньше. Они получали ранения, лишались конечностей, их убивали эти кровососущие уроды, и Рики прекрасно понимал, что если сегодня Фортуна была на его стороне, то завтра она вполне может упорхнуть, обрекая его на печальный конец. Он боялся смерти, и как бы он ни хотел верить, что за последним вздохом его ждет Рай, ужас не отпускал его. – Мы хорошие охотники. Мы со всем справимся. Всегда справлялись, – Чонвон тепло улыбнулся, сжав его лежащую на столе руку в знак поддержки, и теперь сердце Рики затрепетало уже по совсем другой причине. Он восхищался Чонвоном, его сообразительностью, умением найти нужные слова, чтобы поддержать и успокоить и непоколебимой уверенностью, что все будет хорошо. Рики ни разу не видел и тени страха на его красивом лице. – Раз ты говоришь… – он тоже нашел в себе силы на слабую улыбку и торопливо повернулся к тарелке, надеясь, что старший не заметит проступившего на его щеках румянца. – Я тебе верю. Кое–как расправившись с оставшейся картошкой, Рики вслед за остальными членами команды пошел за необходимым для охоты снаряжением, состоявшего из покрытых тонким серебряным слоем ножей и револьверов, заряженных посеребренными пулями. Также Хисын налил им по кружке специального отвара, приготовленного их знахарем из женьшеня, зверобоя, вербены и главного ингредиента: пары капель вампирской крови. Этот эликсир увеличивал их силу, скорость и выносливость, хотя бы немного приближая по способностям к тем, кого они должны убивать. Горькая и терпкая вербена же делала их «несъедобными», не давая вампирам выпить их или же обратить. Поистине дар самих Богов, не иначе. Сегодня им предстояло подняться выше, к самому подножью швейцарских Альп, где, близ деревушки Церматт, был обнаружен иссушенный труп с отметинами на шее. Дорога до места заняла у них около пары часов, поэтому по приезде уже окончательно стемнело, и над их головами сиял почти полный лунный диск. Оставив лошадей в местной конюшне, они пошли дальше, к окруженному хвойным лесом горному ущелью. Погода здесь была куда хуже: несмотря на начало ноября, на земле толстым слоем лежал снег и дул пронзительный ледяной ветер. Рики поплотнее прикрыл шерстяным шарфом покрасневший замерзший нос. Заряженный револьвер он держал наготове, но вокруг стояла умиротворяющая тишина. В конце концов, они могли вообще не натолкнуться на вампира ни этой ночью, ни завтрашней, ни послезавтрашней, и их охота закончилась бы неудачей. Такое случалось раньше, и где–то в глубине души юноша надеялся, что так произойдет и сейчас. Это было трусливое, грешное желание, на каждой их вылазке оно отравляло его сознание словно губительный яд, и он безгранично корил себя за него. Может, он просто не приспособлен для этой работы. Ему не достает мужества, храбрости, бескорыстия, присущего другим членам его гильдии, которые самоотверженно сражались и умирали, пытаясь очистить мир от зла. Но уйти, признаться, что охота не для него, означало ответить черной неблагодарностью людям вырастившим его, ставшим для него семьей. К тому же, кроме них у Рики не было ни близких, ни друзей, а одиночество ужасало его не меньше смерти. Откуда–то справа донесся едва различимый хруст веток, и он вздрогнул, резко обернувшись в сторону звука. Юноша не стал окликать Хисына и Чонвона, осматривающих местность чуть поодаль от него – если начнется сражение, они сами услышат и придут на помощь. Вместо этого он последовал за призрачным шумом в глубь леса, пристально всматриваясь в хвойные кущи обостренным от снадобья зрением. Отойдя на десяток метров от изначальной позиции, он по–прежнему никого не видел. Наверное, это была белка, решившая полакомиться шишками или кедровка, коих в Альпах бесчисленное множество. Однако когда Рики уже собирался вернуться обратно к команде, дерево затрещало вновь, и кто–то мощным толчком повалил его в снег. Он с силой пнул нападавшего ногой и выстрелил, скорее, наугад, нежели прицеливаясь. Пуля попала существу в плечо, и оно надрывно завизжало от боли. Теперь Рики мог рассмотреть атаковавшего его вампира поближе: судя по одежде, он не был местным – скорее всего, перебрался с противоположной части гор. Весь перепачканный грязью, растрепанный, он смотрел на охотника обезумевшими алыми глазами, скаля огромные острые клыки. Через долю секунды монстр накинулся на него вновь, но юноша сумел уклониться. Следующие пара выстрелов улетели в пустоту, ибо враг двигался слишком быстро: даже будучи раненым, он все равно по всем параметрам превосходил человека. Сердце Рики отбивало барабанную дробь в его ушах, а руки обильно потели под плотной тканью перчаток. Где же Хисын и Чонвон? Они давно должны были услышать его. Черт, черт, черт!.. Вампир продолжал метаться, очевидно, рассчитывая, что охотник истратит все пули, пытаясь тщетно попасть в него. Но Рики пока не стрелял, не выпуская существо из вида и ожидая подмоги, которая так и не приходила. Может, с его командой что–то случилось? Может, они уже все мертвы? От подобных мыслей у него начинали отниматься ноги. Будто почуяв его панику, вампир совершил новый рывок в нападении, и ему, наконец, удалось повалить Рики на снег, и затем он зловеще заклацал зубами в считанных сантиметрах от его горла. Юноша тщетно старался оттолкнуть его, чувствуя, как силы, и так бывшие на исходе, окончательно покидают его. Он не хочет умирать здесь. Он не хочет умирать вообще. Позади них вдруг раздался громкий треск, и вампир отвлекся на него, на мгновение ослабив хватку. Этого хватило, чтобы Рики сумел выудить из–за пазухи нож и полоснуть им по его горлу. На него тут же ручьем полила густая теплая кровь, заливая лицо и одежду. Существо обмякло на нем, и он кое–как сбросил обездвиженное тело с себя. Протерев глаза рукой, он сел, ожидая увидеть одного из своих сокомандников, но перед ним на массивной еловой ветке стоял некто совсем иной. Молодой мужчина в длинном черном плаще, слишком тонком для такой морозной погоды. Его точеное красивое лицо было бесстрастно, бледный мрамор кожи словно бы сиял, отражая желтоватый лунный свет, а винно-бордовые глаза всматривались в юношу с чем–то похожим на любопытство и удивление. Рики ошарашенно пялился на незнакомца, тем не менее, будучи не в состоянии пошевелиться или вымолвить хотя бы слово. – Рики! Рики! – раздался стремительно приближающийся голос Чонвона, затем и он сам показался из темнеющей лесной глуши. – Слава богу! Ты жив… Ты не отзывался, и я подумал..! Его передернуло от испуга, и он кинулся обнимать измазанного кровью товарища. – Все в порядке… – заверил его Рики, обнимая его в ответ и со смущением чувствуя, как краснеют уши. – Я просто… Он посмотрел на ветку, где еще мгновения назад стоял мужчина, но тот уже исчез. Да и был ли он на самом деле или его искаженное страхом сознание просто вообразило его? Все может быть. – Ты не ранен? – спросил подошедший к ним Хисын и бегло оглядел лежащего рядом вампира. – Хорошо ты его. Разведем огонь и сожжем его, чтобы не отжил. Только сейчас поднявшись на ноги, Рики вновь ощутил собственное тело. Он был относительно цел, разве что немного болело плечо, а на щеке красовалась неглубокая царапина. – Заживет, – легко отмахнулся он от старшего. – Почему вас не было так долго? Хисын виновато потупился и почесал затылок. – Мы услышали шум и ушли дальше влево. Кто–то отчаянно скрежетал и вопил. Оказалось, что это просто лиса попалась в силки. Мы ее выпустили и сразу помчались за тобой. – Прости нас, – Чонвон поддерживающе сжал его плечо. – Зато соберешь все почести. Отделать кровососа в одиночку – дорогого стоит. Герой. Рики хитро улыбнулся. – А героям полагается поцелуй? В щеку, разумеется. Чонвон расхохотался и шутливо ударил его по руке: – Только после того, как отмоешь кровь с лица. Наигранно рассерженно пробормотав «чистюля», Рики тоже рассмеялся. На душе у него воцарилось спокойствие, какое бывает только после завершенной охоты. Однако он знал, что перед следующей страх и тревога неизбежно поглотят его вновь. Распалив костер и убедившись, что труп вампира полностью сгорел, команда отправилась обратно в деревню. На следующий день их ждал путь домой.

* * *

По приезде Рики и правда удостоился похвалы от главы гильдии Кея, и за ужином товарищи подняли кружки горячего глинтвейна, празднуя успешную охоту. Жизнь вернулась в привычное монотонное русло, какой она всегда была в перерывах между рейдами их команды. Он рубил дрова в ближайшей роще вместе с Хисыном и Джеем, стрелял зайцев и тетеревов с Николасом и даже собирал последние, уже порядком мерзлые травы с Сону и Харуа для целебных и защитных снадобий. Однако с момента возвращения из Церматта, куда бы он ни ходил, что бы он ни делал его не покидало навязчивое ощущение, что кто-то наблюдает за ним. Он никак не мог это подтвердить. Сколько бы ни вглядывался в лесные лабиринты, он встречал только голые, безлиственные, древесные стволы или вечнозеленые хвойные ветки. Однажды он даже проснулся посреди ночи от того, что кто-то будто бы гладил его по израненной в недавнем сражении щеке, но кроме мерно посапывающих рядом соседей в комнате никого не было. Рики знал, что на территории гильдии он в безопасности, да и взгляд, преследовавший его не казался враждебным, скорее, любопытным и вместе с тем робким. «Должно быть, Бог послал одного из своих ангелов, дабы присматривать за тобой», предположил глубоко верующий Джейк, когда юноша поделился с ним своим беспокойством. Рики бы хотелось думать так же, но Господь все еще с трудом находил место в его душе. А затем окончательно наступили холода, повалил снег, укрывая землю белоснежным искрящимся покрывалом, пронизывая и без того плохо прогреваемый каменный дом цепенящим морозом. Запасы дров для каминов и печей приходилось постоянно пополнять, и именно поэтому одним из поздних вечеров Рики стоял на заднем дворе, мерно раскалывая брусок за бруском в тусклом свете масляной лампы и желтоватого полумесяца луны. – Ты еще не устал? – спросил Чонвон, подходя к нему с кружкой дымящегося какао. – Вот, принес тебе попить. Юноша благодарно улыбнулся и, отбросив топор в гору поленьев, с наслаждением потянулся. – Это лучше, чем потом мерзнуть. Они присели на невысокую деревянную лавку, жалобно заскрипевшую под их весом. Рики не знал, что согревает больше – огненный напиток в его руках или прижимающееся к нему плечо Чонвона. – Уже сколько тут живу, но не перестаю поражаться здешней красоте, – восхищенно прошептал он, и младший согласно кивнул. Перед их взором открывался поистине великолепный вид: заснеженная лесная опушка, кусочек замерзшей речки, исчезающей меж деревьями и возвышающиеся вдали горные пики, недоступные и величественные. Окружавшие их пейзажи завораживали Рики и одновременно заставляли тосковать по давно ушедшим дням и рано умершим родителям. – Знаешь, когда я был маленьким, мы с мамой часто ходили гулять в горы, – начал он нерешительно, будучи не в состоянии сдержать внезапно охватившую сердце печаль. – Мы играли в снежки, наблюдали за скачущими туда-сюда белками. Она часто рассказывала мне истории про снежную королеву или белых медведей, но была одна, которая запомнилась мне больше всего. – О чем была эта история? В глазах старшего горела искренняя заинтересованность. – О вампире. – О вампире? – недоверчиво переспросил Чонвон, явно не ожидавший подобного. – Твоя мама рассказывала тебе о вампирах? – Да. Не совсем. Только об одном, – сбивчиво продолжил Рики. – Она говорила, что высоко, почти под самым небом, близ вершины Монблан стоит замок настолько большой роскошный, что может посоревноваться с аббатством Сан–Мишель. И там живет вампир, древний, как сам белый свет. Днем он сидит на бархатном кресле и читает книги из своей обширной библиотеки или играет сам с собой в шахматы, вытесанные из слоновой кости, а вечером, когда заходит солнце, забирается на одну из башен и считает звезды. Юноша грустно улыбнулся, вспоминая с каким неугасимым энтузиазмом раз за разом слушал эту сказку, представляя, что он гуляет по коридорам этого волшебного замка, а потом сверхъестественный незнакомец учит его правилам шахмат. – У твоей мамы была богатая фантазия, – в голосе старшего слышалось сомнение, словно бы он не понимал, как реагировать на рассказанную ему историю. – Удивительно, что она так представляла себе вампира. Не кровожадным монстром, а почти человеком. – Она видела его. По крайней мере, она была в этом уверена. На мгновение повисла неловкая тишина. – Невозможно, – прошептал Чонвон и отрицательно помотал головой. – Она тогда была еще маленькой девочкой и часто ходила в лес за хворостом. Однажды она забрела слишком далеко и заблудилась. Она уже отчаялась выбраться, и в этот момент появился он. Он стоял на разлапистой кедровой ветке и смотрел на нее. Молодой мужчина с бледной, мраморной кожей, темными, мягкими как шелк волосами и глазами цвета красного вина. Красивый, словно статуи на мосту Святого Ангела, чтобы это ни значило, – Рики горько усмехнулся. – Он сказал ей не бояться и показал дорогу обратно в деревню, а после исчез. Чонвон нахмурился, смерив его мрачным напряженным взглядом, но затем просветлел. – Наверное, она встретила какого–нибудь знатного вельможу, который охотился в тех местах и приняла его за вампира, – предположил он. – Настоящий вампир ни за что бы не пощадил ее. Ты же прекрасно знаешь, что они чудовища, неспособные ни на милосердие, ни на сострадание. Рики знал. Он и сам много раз был свидетелем их жестокости. И все же тогда, во время последней охоты, неужели незнакомец с ангельским лицом и алыми глазами действительно привиделся ему? «Находясь рядом с ним, я чувствовала его бесконечную печаль. Одиночество мучило его, будто страшная болезнь. С тех пор, каждый раз обращаясь к Богу, я молюсь, чтобы он подарил ему спутника, который скрасит ему вечность», рассказывала ему мама, утирая стекающую по щеке слезу. Этот мир не заслужил ее доброты. – Думаю, так и было, – примирительно согласился Рики с Чонвоном и накрыл его руку своей. – Я просто хотел поделиться этой историей с тобой. – Спасибо. Я люблю слушать тебя. Мне… очень приятно проводить время в твоей компании, – румянец на щеках старшего стал гуще. – Ты сейчас самый близкий для меня человек. Сердце Рики застучало, как заведенное, и он сам покраснел до кончиков ушей. – Говоришь, самый близкий… А поцелуй мне задолжал. Голос юноши дрожал от волнения и переполняющих его эмоций. Они с Чонвоном одновременно потянулись друг к другу, и их носы робко соприкоснулись. Рики мог ощутить его теплое дыхание на своих влажных от какао губах. И в этот момент словно сама природа взбунтовалась против них: откуда ни возьмись подул леденящий ветер, угрожающе сминая ветви деревьев и превращая мягкий укрывающий землю снег в колкую, летящую прямо на них морось. Не выдержав такого порыва, стоящая на лавке лампа упала, вдребезги разбив свое стеклянное брюшко. Резко стемнело. И Чонвон, то ли испуганно, то ли смущенно, отпрянул от него. – Давай вернемся в дом. Погода портится, – пробормотал он, но потом застенчиво провел пальцами по щеке младшего. – Чуть позже я обязательно верну тебе причитающееся. Рики грустно вздохнул и отчего–то вновь взглянул на бушующий перед ним лес. Сегодня перед сном он тоже помолится о том, чтобы вампир из далекого замка, наконец, избавился от своего невыносимого одиночества.

* * *

Следующая охота неожиданно увела их на юго–запад к небольшому поселению под названием Лидд, расположившемуся неподалеку от вершины Крета де Вела. За последнюю неделю сразу несколько человек были выпиты новообьявившимся вампиром, и Кей настоятельно велел разобраться с ним как можно скорее. Погода для вылазки была крайне неподходящая: обильный снегопад сопровождался пронизывавшим шквалистым ветром, сводя видимость в и так плохо освещенном лесу к минимуму. Их шансы выследить кровососа этой ночью не велики, навряд ли он выйдет на кормежку в такую жуткую метель, но попытаться стоило. Рики стер налипший на ресницы иней тыльной стороной ладони и размял онемевшие пальцы. Сейчас ему хотелось только одного – вернуться в тепло постоялого двора, выпить чашку горячего глинтвейна и уснуть, закутавшись в шерстяное одеяло. А завтра он пойдет на местный рынок, где еще днем присмотрел прелестнейшего расписного ангелочка – идеальный подарок Чонвону на Рождество. От приятных мыслей о празднике его отвлекло тревожное чувство, что за ним наблюдают, и он резко обернулся, выставляя вперед руку с заряженным револьвером. Никого. Лишь ветви колышутся на ветру. И тут он ощутил, как что-то тяжелое и твердое ударило его по затылку настолько внезапно, что он не успел издать и звука. А затем на него накатила беспросветная темнота.

* * *

В подвале, куда Сонхун приносит юношу, темно и прохладно. Влажные шершавые кирпичи кое–где покрыты тонкой пленкой зеленоватого мха, а в затхлом воздухе стоит запах сырости и гнили. Сонхуну искренне жаль, что на какое-то время придется оставить его сокровище здесь, средь мрака и запустения, заковать его руки и ноги в порядком проржавевшие кандалы, но иначе риски были слишком велики. Даже здесь он постарался обеспечить пленнику максимальный комфорт – велел слугам устелить пол овечьими шкурами, а печи и камины на нижних этажа топить щедро и круглосуточно, чтобы разыгравшийся снаружи мороз не пробрался внутрь замка. «Это ненадолго», утешает он, скорее, себя, нежели все пребывающего в обмороке юношу. «После тебя будет ждать лишь мягкость пуховых перин и роскошь шелковых простыней». Теперь, когда с суматохой покончено, Сонхун может в спокойной обстановке рассмотреть его лицо, небольшой аккуратный нос, пухлые, чуть потрескавшиеся от постоянного пребывания на колком горном ветру губы, мягкую, почти не тронутую щетиной кожу. Царапина, оставленная на щеке во время его прошлой схватки с вампиром, почти зажила, превратившись в едва розовый след. Мужчина провел по ней подушечкой большого пальца, как делал в те несколько ночей, в которые ему удавалось проникать в гильдейскую спальню и наблюдать за спящим юношей. По правде сказать, с их первой встречи в лесу, Сонхун не мог найти в себе сил отлучиться от него надолго, следуя за ним даже днем, несмотря на опасность открытого солнечного света. Поэтому решение принести юного охотника на свою территорию далось ему быстро и легко. Расстраивал его лишь способ, который для этого пришлось применить. Меньше всего он хотел причинять своему маленькому избраннику боль. Даже с учетом принимаемых охотниками снадобий, увеличивающих силу, скорость и выносливость, они остаются людьми, а человеческая жизнь хрупка и угасает от любого неосторожного движения. Сонхун старался быть аккуратен, но на голове юноши все равно осталась рана, впрочем, уже переставшая кровоточить, запекшись причудливым полумесяцем меж иссиня-черных волос. Он прикажет слугам наложить на нее повязку, на всякий случай. Вскоре пульс его пленника ускорился и веки затрепетали перед тем, как широко распахнуться, являя миру его непонимающий, испуганный взгляд. – Где… где я? Что произошло? – осознав, что прикован, Рики принялся сумбурно дергать за цепи, и прочные вбитые в стену металлические болты жалобно заскрежетали, но не поддались. – Ты… ты… Теперь он смотрел прямо на Сонхуна с таким неподдельным изумлением, будто у него за спиной выросли крылья, и тот не смог сдержать улыбки. – … и впрямь настоящий, – смог, наконец, закончить фразу юноша. – Зачем ты притащил меня сюда? Где мы? – Во Франции. В моем замке, – любезно пояснил мужчина. – Тебе не нужно бояться. Я не собираюсь причинять тебе боль. Однако его заверения не возымели должного эффекта, и Рики продолжил озираться вокруг подобно угодившему в капкан зайцу. – Что с моими друзьями? Ты убил их?! При их упоминании Сонхун чуть нахмурился. Соблазн свернуть шею тому мальчишке, столь нежно влюбленному в его избранника, почти взял над ним верх, но справедливо предположив, что Рики не оценит подобного жеста, он отказался от этой затеи. Так или иначе, юноше суждено принадлежать ему, поэтому никчемный смертный уже не имел никакого значения. – Нет. Я их не тронул. Скорее всего, они уже вернулись в поселение. Плечи младшего облегченно опустились. – Хорошо. Спасибо. Но зачем я здесь? Что тебе от меня нужно? – Ты. Если бы щеки Сонхуна могли покрыться румянцем, то они заалели бы насыщенным маковым цветом. – Хочешь выпить меня? Затаенный ужас в голосе Рики немало покоробил мужчину, вызывая вместе с тем умиление его трогательной наивностью. Слишком много мороки для простого ужина. – Звучит заманчиво, однако убивать столь прекрасное существо, чтобы утолить голод – неосмотрительное расточительство. Века научили меня бережливости. Я ищу твоего расположения. Твоего общества. Он медленно протянул к нему руку ладонью вверх, словно юноша был диким оленем или ланью, способными испугаться от любого резкого движения, и Сонхуну надлежало его приручить. Доказать, что вопреки наличию острых клыков, он не нападет и не обидит, а будет лишь защищать. На лице младшего застыло озадаченное выражение. Он не понимал, зачем бессмертный хочет понравиться ему, ничем не примечательному человеку, охотнику, но и обнаружить причину для обмана не мог. – Тогда твои чаяния тщетны. Ты убийца. Вампир. Я ненавижу подобных тебе и, скорее, умру, чем буду водить с тобой дружбу, – раздраженно огрызается Рики в попытке явственно обозначить свою позицию. Однако Сонхуна нисколько не смущает его выпад. – Ты не встречал подобных мне, – мягко возражает он, решив использовать более рациональные аргументы. – Что может дать тебе гильдия? Скудные харчи и набитый сеном матрас? Неблагодарный, сжирающий здоровье труд до тех пор, пока одно из этих грязных чудовищ не перегрызет тебе глотку? Я наблюдал за тобой и слышал, как лихорадочно стучит твое сердце при упоминании об охоте. Там ты несчастен. Я могу предложить гораздо больше. Опасность и бедность – два неотвратимых спутника охотника на вампиров, и ни одного из них Сонхун не желал своему избраннику. Зачем все это, если можно жить среди прекрасного, если можно не бояться смерти, приблизиться к божественному? – Заковав в кандалы в своем подвале? – Рики вновь с силой дернул цепи. – Избавь меня от своей милости. Лучше прикончи сразу, не тяни. Мужчина тяжело вздохнул – привычка, оставленная ему человеческим прошлым. – Пожалуйста перестань. Ты можешь пораниться, – он кинул обеспокоенный взгляд на обнимающие запястья юноши железные путы. – Я знаю, что на все нужно время. У нас его предостаточно. А пока отдыхай. Мои слуги будут полностью обслуживать тебя. Кстати, меня зовут Сонхун. Прошу прощения, что не представился сразу. Он слегка склонился перед ним, но Рики демонстративно отвернул голову к стене. «Глупый, упрямый мальчишка», думает Сонхун, конечно, тут же прощая ему своенравную выходку. Их судьба высечена на звездах, запечатлена в биении его сердца, в песни, которая поет пульсирующая в нем кровь, и пусть пока младший холоден и неприступен, совсем скоро этому суждено безвозвратно измениться. Нужно только немного подождать, а уж на этом поприще вампирам нет равных.

***

По его приказу слуги приносят Рики еду несколько раз в день: свинина в меду, говядина в бургундском вине, перепелки настолько свежие, что пару часов назад бегали по полю, но тот едва ли к ней прикасался, видимо, надеясь умереть от истощения. Но Сонхун не предоставит ему такой возможности. С каждым его визитом, несмотря на голодовку, кровь юноши становится все приятнее, избавляясь от ядовитой прогорклой примеси вербены, и ее аромат дурманит все сильнее, заставляя рот наполняться слюной, а клыки ныть в предвкушении. – Ты, наконец, пришел убить меня? – слабо интересуется Рики, когда Сонхун, вместо того чтобы по обыкновению остановиться поодаль и наблюдать, подходит ближе, так, что младший мог бы дотянуться до него закованной в кандалы рукой. – У меня никогда не было ни малейшего намерения этого сделать, – Сонхун чуть хмурит брови. – Почему ты ничего не ешь? Если яства, приготовленные моим поваром тебе не по нраву, только скажи, и он сделает что–то по твоему личному заказу. – Да я лучше сдохну с голоду, чем притронусь к пище в этом проклятом доме! – зло выплевывает Рики. В его темных полуприкрытых глазах пылает ярость и отчаяние. Даже сидя на цепи в логове своего заклятого врага, он готов сражаться до последнего, пусть даже победа означает смерть. Сонхуна охватывает невольное восхищение этим гордым, непримиримым существом, вот только он не хочет ни его гнева, ни сопротивления. – Я не причиню тебе вреда, – вновь заверяет он, опускаясь пред юношей на колени, дабы оказаться с ним на одном уровне, и медленно касается ладонью его щеки. Рики инстинктивно отшатывается, с глухим стуком вжимаясь головой в каменную стену. Ничего, вскоре он научится любить его прикосновения, будет сам искать их, молить о большем. Нужно просто подождать. Когда Сонхун перемещает руку на его затылок, Рики пытается вырваться, но для вампира, чью кожу тяжело пробить и сталью, его удары – невесомые, словно крылья бабочки. Мужчина крепко держит его, боясь, что тот, выворачиваясь, ненароком поранится, и утыкается носом в нежную плоть шеи, где трепещет сонная артерия. Как же восхитительно он пахнет… Ни наливные соцветия эквадорских роз, ни стыдливые бутоны голландских тюльпанов, ни напоенные летним французским солнцем туберозы не сравнятся с запахом, сокрытом в этом уязвимом человеческом теле. Сонхун покрывает его кожу поцелуями, прежде чем прижаться к ней острыми как бритва клыками. Все мышцы Рики напряжены до предела, он шепчет какое–то ругательство, но слова умирают у него на губах, превращаясь в тихий, будто бы удивленный стон. И во мгновение весь мир перестает существовать. Помимо поразительной силы, скорости и смертоносных зубов, природа наделила их вид еще одной полезной способностью. Кусая, они впрыскивают в жертву яд, ввергающий ее в экстатическое состояние, лишающее возможности сопротивляться, дарящий неземное наслаждение перед наступлением вечного забытья. Сейчас Сонхун мог почувствовать это через их связь с Рики, возникшую, когда клыки пронзили сатин кожи последнего. Ложась с кем–то в постель, люди говорят, что «познали» его. На самом деле, люди не наделены умением «познавать» по-настоящему, как это делают вампиры, вбирая в себя эмоции, мысли и воспоминания тех, чью кровь они пьют. Обычно Сонхун старался отгородиться от подобной нежеланной близости, но с Рики он жадно впитывал все, что любезно предоставляла ему текущая в его венах живительная влага. Полное нищеты и нужды детство, горечь от ранней утраты родителей, обретение новой цели в гильдии охотников, теплота соратничества и изматывающая рутина тренировок. Ужас от каждой новой схватки, непонимание его нахождения здесь и чистое, незамутненное блаженство момента. «Ты больше никогда не будешь испытывать страха. Я подарю тебе всемогущество. Я подарю тебе вечность. Но взамен тебе придется отдать себя мне без остатка». Сонхуну хотелось пить еще и еще, постичь душу своего возлюбленного до самых потаенных глубин, однако тогда он иссушил бы его до конца. В последний раз проведя языком по его шее, мужчина нехотя отстраняется, осматривая результаты своего действа. Рики, обмякший и податливый, приваливается к стене, его расфокусированный взгляд блуждает по лицу пленителя, а на щеках алеет едва заметный румянец. Сонхун убирает пальцами влажные волосы с его лба и припадает к его мягким губам уже обычным, человеческим поцелуем. Был ли он для юноши первым? Что ж по крайней мере, его кровь не хранила памяти о предыдущих, в том числе благодаря вмешательству старшего, прервавшего его обмен нежностями с тем мальчишкой-охотником. Рики не отвечает ему, но и не противится, позволяя Сонхуну вдоволь насладиться теплотой его рта. – Ты считаешь меня красивым? Я прочитал это в твоих мыслях, – поделился он, устроив голову на груди юноши. – Мне приятно. Я тоже думаю, что ты прекрасен. Словно статуи Дельфийского храма или ангелы, украшающие потолок Сикстинской капеллы. Мне даже довелось водить дружбу с их автором. Рики молчал, по–прежнему охваченный эйфорией, способный воспринимать происходящее только частично, через густую пелену, затуманившую сознание, но от неожиданного комплимента его пульс невольно ускорился. – Прости, что укусил тебя. Хотел попробовать твою кровь, пока ты… – Сонхун оборвал себя на полуслове – …Она божественна. Хотя я знал об этом с того момента, как в первые почуял тебя в лесу. Услышав ее шепот в твоем теле, я сразу понял, что ты особенный. Еще какое–то время он лежал, прижавшись к Рики, убаюканный его мелодичным сердцебиением и отчетливо различимым в тишине, мерным дыханием, пока досужие дела вновь не потребовали его внимания. Наказав слугам следить за питанием юноши и напоследок коснувшись губами его лба, он удалился прочь.

***

К величайшему удовольствию Сонхуна, Рики и правда стал есть, понемногу, без особого энтузиазма, достаточно для поддержания жизнедеятельности его организма, но не более. А для мужчины было крайне важным, чтобы его возлюбленный креп и набирался сил. – Тебе нужно поесть, – уговаривал он Рики, на этот раз сам спустившись в подвал с подносом разнообразной снеди. – Зачем? Юноша печально усмехнулся. С момента укуса его агрессивное сопротивление сошло на нет, сменившись молчаливой осторожностью. Каждый его визит Рики будто надеялся, что Сонхун вновь припадет к его шее до сладости мучительным поцелуем, хотя ничто в его поведении не выдавало сего желания. Мужчина и сам был опьянен жаждой испить своего избранника, коснуться губами нежной кожи, почувствовать металлический привкус его крови на языке, при этом принося младшему чувственное удовольствие. Однако, истощение, которое неизбежно бы последовало за кормлением, не давало Сонхуну поддаться искушению. «Потому что впереди тебе ждет непростое испытание, становившееся смертельным приговором и для тех, кто проходил через него в расцвете здоровья и лет. И я хочу, чтобы после него ты сохранил жизнь и рассудок». – В плену врага разве не лучше использовать любую возможность, дабы укрепить силу и дух? – говорит он, пытаясь обратить логику юноши себе на пользу. – Слабость не поможет тебе выбраться из моего замка. К тому же, эта еда в разы лучше давленого картофеля или пустой похлебки, коей ты питался в гильдии. Рики недоуменно качает головой. – Ты такой же сумасшедший, как и все остальные вампиры. Разве что их безумие животное, примитивное, а ты сошел с ума совсем по-человечески. Сонхун находит его ремарку забавной, обнажая в улыбке острые белые зубы. – Уверен, ты знаешь, что с безумцами лучше не спорить. Ешь, mon chérie. Он отламывает ломти мяса руками и буквально проталкивает в чужой рот. Рики нехотя жует, морщась, как капризное дитя. Умилительное зрелище. Сонхуна будоражит ощущение его языка на своих пальцах. За основным блюдом последовало пирожное из заварного теста, который младший съел с особым воодушевлением. – Эта штука такая вкусная, – восхитился младший, когда трапеза была окончена. – Эта штука называется эклер. Внутри него крем patissiere, а снаружи сахарная глазурь. – Эклер… – повторил за ним Рики, привыкая к необычному для него слову. – Никогда раньше не пробовал. – Я тоже, – сказал Сонхун, и, заметив направленный на него вопросительный взгляд, пояснил: – Они появились гораздо позже, чем меня обратили. Лицо юноши приняло хмурое выражение. Впервые с его появления здесь он будто сопереживал своему пленителю, почти жалел его, чего раньше никогда не испытывал к вампирам. Глаза мужчины изумленно расширились, когда Рики отодвинул ткань кофты, обнажая шею, где все еще виднелись бордовые ранки от предыдущего укуса. – Может, я и сижу тут у тебя на цепи, как собака, но… Ты накормил меня, ухаживал за мной, и я… – он тут же потупил взор в смущении. – Я не хочу быть тебе должен, поэтому ты можешь… попить. Сонхун замер, запечатлевая открывающуюся перед ним картину – желанного им юношу, распускающегося, словно согретый весенним бризом цветок, чтобы явить ему свое манящее нутро. Предложить самое сокровенное, что обычно вампиры отбирают силой, добровольно. Он не ошибся в нем. Изначальный план, состоявший в том, чтобы подержать Рики в подвале еще какое-то время в секунду изменился. Теперь мужчина не собирался ждать ни мгновения больше. Все случится сегодня. Осторожно, будто бы боясь спугнуть, Сонхун подобрался к нему поближе и уже сам оттянул грубую ткань. – Знаешь, как называют эклеры в Германии? – он ласково провел губами по выступающей ключице младшего, заставляя того задрожать. – Der Liebesknochen. Его принято делить с возлюбленными. Придерживая юношу за плечи, он приникает носом к пульсирующей под тонкой кожей венке, стараясь запомнить, впитать его одурманивающий запах. Он будет скучать по нему, но если хочешь получить многое, нужно многое отдать взамен. Сонхун пожертвует его ароматом, пикантной пряностью его крови, звучным биением сердца. Рики откажется от разнообразия пищи, от сновидений, пусть и кошмарных через одно, от возможности чувствовать жар летнего солнца, зато приобретет вечность и его, Сонхуна, в качестве верного спутника. Честный обмен. Младший сдавленно выдыхает. Тело его напряжено в предвкушении несущего эйфорию укуса, не ведая, что последует за ним. Пару раз коснувшись податливой плоти языком, мужчина осторожно вонзает в нее клыки, и теперь Рики стонет в голос, заставляя его испытать жажду иного рода. Сонхун одергивает себя. Сейчас не время для сладострастия. Позже он воплотит в жизнь все те греховные фантазии, что владели им с их судьбоносной встречи. – Все будет хорошо, мой ангел, – едва слышно шепчет он. – Я обещаю. Рики мутным, озадаченным взглядом наблюдает за тем, как Сонхун прокусывает собственное запястье, высвобождая ручейки густой бордовой крови и прижимает рану к его приоткрытому рту. Запоздало понимая, что происходит, юноша начинает трепыхаться в его руках, словно пойманная в силки пташка, зрачки расширяются от ужаса, а костяшки пальцев белеют от попыток отстранить мужчину от себя. Однако Сонхун не ослабляет хватку, не оставляя Рики выбора – либо пить, либо захлебнуться. Попадая человеческий организм, кровь вампира, лишенная кислорода и питательных веществ, погружает его в состояние анабиоза, поэтому вскоре сопротивление юноши сходит на нет. И все же, чтобы начать процесс превращения необходимо кое–что еще. – Ничего не бойся, любовь моя. Я буду с тобой, когда ты проснешься, – Сонхун убирает прилипшие к его лицу прядки и успокаивающе гладит по щеке. Легким движением он сворачивает его шею, заставляя позвонки влажно захрустеть. Mors non est finis. Для начала новой жизни нужно завершить предыдущую. Несмотря на это, мертвое сердце Сонхуна все равно сжимается от чувства вины. «Прости за эту боль, мое сокровище. Обещаю, что за ней тебя будет ожидать только счастье. Человеческая жизнь скоротечна и бессмысленна. Я же дарую тебе вечность. Века благости и изобилия, что я проведу, воспевая твою красоту». Он переносит Рики в одну из множества богато обставленных спален своего замка, которыми ему прежде не доводилось пользоваться по назначению. Средь алого бархата покрывал его возлюбленный особенно бледен, но тело словно охвачено пламенем: по вискам стекают капли пота, рот приоткрыт в немом мучительном стоне, а мышцы сокращаются в болезненных приступах. Процесс превращения сопровождается нестерпимым страданием: как и все прекрасное, вампир порожден агонией и приходит в этот мир с криком на губах. Сонхун не отходит от него ни на секунду, гладит по голове, шепчет слова утешения, будто они могут принести облегчение, и на закате второго дня Рики открывает глаза. Он делает глубокий судорожный, но уже не нужный его мертвым легким вдох и, во мгновение вскакивая на ноги, испуганно озирается. – С добрым вечером, любовь моя, – приветствует его Сонхун, тоже поднимаясь с кровати. – Ты долго спал. Я уже заждался твоего пробуждения. – Что ты сделал со мной?! – юноша непонимающе смотрит на собственные, лишившиеся здорового оттенка руки, ощупывает лицо, шею, прикладывает ладонь к груди, где навеки в последнем ударе замерло сердце. – Нет, нет… нет! Только не это! – Я подарил тебе новую жизнь. – Ты сделал меня чудовищем! Монстром, уничтожающим людей ради пропитания! – закричал Рики, неуклюже передвигаясь по комнате в непонимании, как управляться с новым, более сильным и ловким телом. Еще недавно, будучи человеком, он руководствовался общепринятой моралью, смертными представлениями о добре и зле, которые перестанут иметь значение, когда ты живешь сотни лет. Когда-то Сонхун тоже оплакивал каждую выпитую им жертву, но трудно грустить об одном и том же несколько веков подряд. – Люди и так постоянно умирают. От старости, болезней, бесконечных войн. Наш вклад – это капля в море, – он постарался обратиться к рассудку младшего, подсознательно понимая, что сейчас тот не способен воспринимать логических доводов. – Все мои друзья, гильдия, что стала мне семьей, мой… – «возлюбленный»; Рики не произносит это вслух, но Сонхун отчетливо слышит это в его оборвавшейся реплике, и все внутри него исходит желчью, подстегивая желание тут же найти его и уничтожить. – Все они будут моими врагами. И даже Бог возненавидит меня, – продолжал сокрушаться юноша, сдавливая виски пальцами. «Бредни. Ты не веришь в Бога и приходишь в церковь только на Рождество и Пасху. Но это и хорошо, ибо люди уповают на него лишь потому, что боятся смерти и того, что после. Я избавил тебя от подобных опасений». – К чему тебе милость старика, восседающего на небе с невесть каких времен и лишь безразлично взирающего на весь творящейся на земле беспредел? Я стану твоим Богом вместо него. Теперь я твой создатель. А ты – мое величайшее творение. Разве не чудесно? – он подошел к Рики, аккуратно заключая его ладони в свои. В ответ тот запрокинул голову и совершенно по–звериному завопил, а затем накинулся на Сонхуна, отшвыривая его на будуарный столик, зеркало, которого звучно трескается, впиваясь в спину осколками. Однако тот ничего не делает, позволяя юноше и дальше крушить все вокруг, ломать стулья о стены, рвать на куски тяжелую ткань балдахинов, разбивать расписной китайский фарфор ваз, заставляя белоснежные лепестки лилий разметаться по полу. Он был великолепен в своей ярости, словно немейский лев, неукротимый и могущественный. – Посмотри, как ты силен. Ни одно живое существо не справится с тобой, – увещевал Сонхун, когда Рики вжал его в кровать, отчего ее ножки подкосились и разъехались в стороны. – Я видел страх, преследующий тебя каждый раз при сражении с подобными мне. Гнетущий ужас, не оставлявший тебя даже во сне, посещавший тебя в ночных кошмарах. Теперь этому придет конец. Не нужно больше бояться. Ты ведь мечтал об этом. Хватка Рики ослабла, а былой гнев сменился растерянностью и надломленностью. – Я не просил тебя об этом, – просипел он. Его голос исходил щемящей печалью. – Ты должен был просто убить меня. Так вампиры поступают с охотниками. Сонхун тепло улыбнулся и погладил его по щеке. – Разве плохо, что вместо этого я полюбил тебя? – Вампиры не умеют любить. Они способны только жаждать. Эти слова ранят Сонхуна, хотя он слышит их не впервые. Но Рики рос в невежестве средь тех, кто год за годом взращивал в нем ненависть к вампирам, на самом деле имея о них лишь отдаленное представление, поэтому злиться на него за столь жестокие заключения кажется преступным. – В таком случае, моя душа жаждет провести вечность рядом с твоей, – рука мужчины соскальзывает с лица возлюбленного, перемещаясь на грудь. Он уверен: даже мертвым, сердце юноши прекрасно. – Ты даже меня не знаешь, – Рики произносит это почти что с сожалением, будто это величайшее упущение. Сонхуну хочется расцеловать его. – Я пил твою кровь и потому знаю о тебе все. И когда ты отведаешь мою в своей новой ипостаси, то так же познаешь меня, – надо сказать, при мысли о последнем по телу Сонхуна пробежала дрожь вожделения. Никогда еще он не хотел довериться кому-то настолько, чтобы позволить укусить себя. С Рики же он не мог дождаться этого поистине интимного момента. – Ты безумен! Безумен… Я не люблю тебя, – Рики покачал головой и резко отстранился, оттягивая пальцами волосы. «Пока не любишь». Мужчина как ни в чем не бывало пожал плечами. – Я научу. Я стану для тебя всем – старшим братом, который покажет тебе, как следует охотиться и утолять голод, верным другом для приятных вечерних бесед у камина, любовником, делящим с тобой постель. И твоя любовь расцветет подобно розе, обласканной умелым садовником. Юноша сморщился в отвращении. Разве можно навязать любовь? Не должна ли она идти от искреннего душевного порыва? Уверенность Сонхуна в том, что он сможет приучить, приладить его к себе, словно собачонку несказанно раздражала. – Нет, – он упрямо помотал головой. – Я убегу от тебя до того, как это случится. И поскольку теперь наши силы равны, ты не сможешь меня остановить. – Но куда ты пойдешь? – резонно заметил мужчина. – Мир и раньше с трудом принимал тебя, а сейчас ты для него не более чем монстр. Быть может, ты выдюжишь пару дней, но затем тебе нужна будет кровь. И тогда ты превратишься в тех грязных созданий, пожирающих путников на дороге. Станешь тем, кого доселе презирал. При мысли об этом Рики передергивает от омерзения. Неужели его судьба – влачить жалкое существование подобно уличным кровопийцам, которых он не так давно убивал? – Значит, я умру. Попадусь в руки охотникам или выйду на солнце, – говорит он, но в его интонациях нет решительности. Страх смерти всегда был его ахиллесовой пятой. Старший устало хмурится. – Неужели ты думаешь, что я это позволю, любовь моя? Вопреки собственным словам, Сонхун не останавливает юношу, когда тот настежь распахивает тяжелые ставни массивной оконной рамы, выпрыгивая со второго этажа прямо на крутой, усыпанный снегом склон. Пусть побегает по близлежащим лесам, проветрит голову, очистит мысли от ненужных тягот и переживаний. Пока ночь молода и лунный диск ярко сияет на темном безоблачном небе, Рики ничего не угрожает, а к утру, старший был уверен, он вернется в замок. Потому что ему больше некуда пойти. Потому что отныне Сонхун – его единственная семья, его неизменный спутник, его надежное пристанище в мире непонимания и отчуждения. Мужчина лег на сломанную кровать, вспоминая, как какие-то минуты назад его прижимали к ней чужие властные руки. Из Рики получился прекрасный вампир, наверное, лучший, чем из него самого. Но ведь творение и должно затмевать великолепие творца, не правда ли? Словно Пигмалион, создавший Галатею из камня и влюбившийся в нее до беспамятства, он готов был молиться на него и целовать его босые ноги. За увлекательными мечтами текли часы, и вот на горизонте уже забрезжили первые робкие лучи рассвета. «Этому несносному мальчишке не занимать упрямства», подумал Сонхун, скривив губы в горькой ухмылке. «Неужели всерьез решил умереть?». Спустившись в одну из бесчисленных комнат замка, служившей гардеробной, он вытащил из высокого дубового шкафа длинный черный плащ из обработанной телячьей кожи с объемистым капюшоном, полностью закрывавшим лицо. Сонхун считал подобную одежду не слишком эстетичной и удобной, предпочитая ей легкие накидки или пальто, не стесняющие движений, но они не подходили для дневных вылазок. В дополнение он надел такие же кожаные перчатки и опоясанные ремешками сапоги. Убедившись, что он надежно защищен от враждебного солнечного света, мужчина, последовав примеру юного беглеца, выпрыгнул в окно, по-кошачьи мягко приземлившись на землю. Следы, оставленные Рики, отчетливо виднелись в толстом слое снега, однако и без них Сонхун отчетливо ощущал его запах. Сладковатый, еще не потерявший человеческие нотки, он вел вглубь леса, смешиваясь со смоляным ароматом древесины и душистостью хвойных игл. Передвигаться со своей обычной скоростью не представлялось возможным из-за постоянно грозящего соскользнуть капюшона, и все же Сонхун торопился как мог, ловко перебираясь с ветки на ветку. Утро разлилось по округе розоватым румянцем, кое-где раздавались одинокие птичьи трели и топот выбравшихся из норок зайцев. Природа оживала, радуясь новому дню, и даже Сонхун будучи вполне осознанным приверженцем ночи, оказался заворожен ее великолепием. Запах спускался вниз, к подножию Монблана, к счастью, огибая в обилии расположенные тут поселения. Попади Рики в плен к людям, высвободить его будет куда сложнее, хотя ради него мужчина, ни на секунду не замешкавшись, вырезал бы всю деревню. Amor Vincit Omnia. Сонхун услышал юношу раньше, чем увидел. Тягуче-медленное журчание крови по суженым венам, тихое шуршание волос на ветру. Он лежал, привалившись к шершавому стволу пихты, совершенно не двигаясь. Его лицо, шея, руки сплошь были покрыты жутчайшими багровыми ожогами, словно бы какой-то таинственный художник измазал их карминовой краской. Сердце Сонхуна заныло от невыносимой боли. Он аккуратно поднял возлюбленного на руки, стараясь не касаться израненных участков кожи. Рукава его плаща задрались, обнажая запястья, и на них тут же образовались алые ссадины, однако он не обращает на них внимания. Ничтожное наказание за собственное безрассудство. Обратно Сонхун мчался буквально со всех ног, пренебрегая осторожностью, и вскоре они вновь очутились в безопасной тени замковых спален. Перестав подвергаться прямому воздействию солнечных лучей, кожа юноши начала понемногу стягиваться и заживать, однако если ему не помочь, то до полного выздоровления пройдут недели. Сонхун не позволит его ангелу страдать столь долго. Уложив Рики на кровать (крепко стоящую на всех четырех ножках, в отличие от той, что они сломали ранее), он велел слугам привести из подвала одного из заключенных туда пленников. Обычно он предпочитал охотится самостоятельно, однако, зная, что ему предстоит заботиться о новообращенном и ужасно упрямом вампире, запасся более доступным источником пропитания. Не слушая мольбы о пощаде закованной в цепи девушки, Сонхун берет со стола кинжал с причудливой металлической рукоятью, и точным надрезом рассекает сонную артерию, собирая обильно выливающуюся кровь в хрустальный фужер. Поднося его ко рту находящегося без сознания Рики, он пытается напоить его, но жидкость стекает по губам, пачкая одежду, постельное белье и почти не попадая внутрь. Тогда Сонхун отхлебывает кровь сам и поит младшего из своего рта, подобно птице, вскармливающей беспомощного птенца. С каждым глотком израненная кожа юноши залечивается, бордовые ожоги выцветают до бледной предзакатной красноты. Через пару дней они исчезнут совсем. Слуги уносят мертвую девицу прочь из комнаты, вытирая волочащийся за ней кровавый след. Сонхун ложится рядом с возлюбленным, как совсем недавно, во время его превращения и ждет. К счастью, на этот раз, у Рики уходит всего около часа, чтобы очнуться. Он приоткрывает глаза и рассеянно моргает. – Что… Как я здесь… – захрипел он, пытаясь приподняться и тут же застонал от боли. – Я нашел тебя в лесу и принес сюда, – пояснил мужчина, легко дотрагиваясь до его плеч и укладывая обратно на пуховую подушку. – Тебе не стоит шевелиться. Юноша вздрагивает от его прикосновения, и Сонхун расстроенно хмурит брови. Неужели он не доказал, что вред – это последнее, что он хочет причинить своему избраннику? Тот, по меньшей мере, мог бы престать шарахаться от него, словно от дикого животного. – Почему я не умер? Вампиры ведь умирают от солнечного света. Рики удивленно рассматривает покрытые следами ожогов руки, и старший накрывает их своими, едва ощутимо оглаживая кожу пальцами. Все же охотники и правда обладают ничтожно малыми сведениями о его виде. – Только не такие, как мы. – Значит, те вампиры… на которых охотятся охотники, они другие? Сонхун кивает в подтверждение. – Да. Они не завершили процесс обращения до конца. Кровь обратившего их оказалась недостаточно сильна, поэтому они остались слабы и уязвимы, рассудок помутился, лишив их последних отголосков человечности . – Звучит ужасно. Кто же обращает их? – Полагаю наиболее разумные из них способны на такое. – Но зачем? – Зачем люди заводят детей, даже не будучи уверенными, что те родятся здоровыми или не погибнут в первые годы жизни? Каждый вид стремится к размножению, пусть и дефектному. – Это могло… Могло случится со мной? – теперь Рики смотрит прямо на него, испытывающе и вместе с тем испуганно, так что Сонхуну хочется убедить его в обратном, хочется доказать, что он способен защитить его от любых невзгод. – Нет. Я был уверен, что все получится, mon petit. Иначе и быть не могло, – он нежно проводит ладонью по щеке юноши, и на сей раз, тот не отстраняется, словно бы нуждаясь в тактильной поддержке. – Все болит, – наконец, поморщился Рики, и старший убрал руку, усмехнувшись его строптивости. – Постарайся не двигаться. Хоть солнце не убивает нас, но ожоги наносит серьезные. Однако и они вскоре заживут. Тебе нужно поесть, – произнес Сонхун настойчиво, подозревая, что его предложение встретит яростные протесты. Так и случилось. Лицо младшего исказила гримаса отвращения, и он отчаянно замотал головой. – Если ты думаешь, что я хоть пальцем прикоснусь… – начал было он, но осекся и с ужасом посмотрел на собеседника. – Ты ведь уже напоил меня ей? Рики причмокнул в попытке возродить оставшийся на языке привкус. Терпкий, металлический, чуть сладковатый, он упорно ускользал от него, раззадоривая, пробуждая желание ощутить его вновь. Мерзко. Как же мерзко. Он не намерен уподобляться этим чудовищам и пить то, ради чего пришлось убить человека. – Мне едва удалось влить ее в тебя достаточно, чтобы ты очнулся. Чтобы раны затянулись, нужно пить больше. Я вижу голод в твоих глазах. Не сопротивляйся ему, любовь моя, – Сонхун взял стоящий на прикроватной тумбе фужер, до краев заполненный алой жидкостью, и протянул его юноше. – Или я могу покормить тебя ей из своего рта, как я делал, пока ты был без сознания. Он игриво улыбнулся, наслаждаясь проступившем на щеках Рики румянцем. Тот в нерешительности застыл, раздираемый между моральными принципами и иссушенным, сгорающим от жажды горлом, пока все же не принял фужер, подрагивающими пальцами. – Умничка, – Сонхун с затаенным тепло наблюдал за младшим, жадно заглатывающим кровь. – Не так плохо, верно? Выпив все до дна Рики, изможденно откинулся на подушку. Перед ним в сумбуре и беспорядке проносились отрывки чужой жизни, спутываясь в хаотичный, не доступный для понимания клубок. Вот, что имел в виду Сонхун, когда сказал, что узнал его, отведав его крови. Смятение зацвело в нем розовым садом, и он, боясь, что старший заметит, искал куда бы перевести тему. – Твое запястье… Ты тоже обжегся, – отставив фужер, он потянулся к запястьям Сонхуна, легко дотрагиваясь до шершавых ранок. – Досадная оплошность, – мужчина цокнул языком, втайне приятно удивленный чужим прикосновением. – Мне пришлось искать тебя посреди дня, и плащ неудачно задрался в суматохе. Ничего, с чем он не мог бы справиться. Он вынес бы больше боли, гораздо больше, если бы это означало, что его избранник в безопасности. Что он отвечает ему взаимностью. Рики категорично не понимал причин, по которым заслужил столь самозабвенную доброту и столь сокрушительную жестокость этого древнего существа. Он насильно привел его в свой дом, обратил в убивающего людей кровопийцу, и вместе с тем заботился о нем, называл ласковыми словами, просил его о любви. Почему? – Я ненавижу себя. Ненавижу то, что ты сделал со мной, – прошептал он. – И все же уже второй раз я обязан тебе жизнью. Сонхуну бы хотелось переубедить юношу, уверить того в его исключительной прелести и всех прочих достоинствах, что он узрел с первой каплей крови и даже раньше, но, наверное, подобное исправит лишь время. Поэтому он только поднимает бровь и интересуется: – Второй? – Тогда в лесу. Если бы ты не появился и хруст ветки не отвлек того монстра, я был бы давно мертв. При воспоминании об этом, Сонхун в гневе сжал челюсти. Никто не смел посягать на то, что принадлежит ему. Человек или вампир – они равнозначно поплатятся смертью. – К счастью, в ту ночь мои блуждания завели меня далеко от моего замка, и я встретил тебя. Должно быть, мойрам наскучило веками наблюдать за моим одиночеством. Ты знаешь, кто такие мойры, mon ange? – спросил он, заметив замешательство младшего. – Расскажи, – интонация Рики сменяется на просящую, и он поджимает губы. И Сонхун рассказал. О мойрах, плетущих человеческие судьбы, об Аполлоне, рассекающем небеса на своей золотой колеснице и приносящем с собой рассвет, о рожденной из пены морской Афродите, о всемогущем Зевсе, метающим молнии с горы Олимп и его ревнивой жене Гере. Истории, коих в запасе у вампира было не счесть, плавно перетекали одна в другую, и Рики, до того не избалованный образовательными изысками, жадно впитывал каждое слово. – Откуда ты все это знаешь? Ты жил в Греции в тем времена? – с серьезным видом спросил он, когда мужчина закончил свой рассказ. Сонхун беззлобно рассмеялся его наивности. – Нет. Я родился гораздо позже. Но когда тебе не нужен сон, невольно утыкаешься в книги. – Умник, – отчего-то насуплено прыснул юноша, вновь заставив Сонхуна усмехнуться. Он развернулся к младшему, с любовью наблюдая, как отсветы расположенных на настенных канделябрах свечей играют на его лице оранжевыми зайчиками. Он научит его всему, расскажет, что изучил сам, положит пред его ногами весь дивный необъятный мир. – Мы обязательно направимся туда позже. Я покажу тебе Парфенон и храмы Деметры и Посейдона. Точнее, то, что них осталось. Тебе понравится. Сонхун говорил с такой непоколебимой уверенностью, что Рики буквально замер от предвкушения. Чужие уста озвучивали его самые потаенные желания, несбыточные мечты, которыми он грезил, лежа под овечьим одеялом в холодной гильдейской спальне. Он представлял себя путешественником, бороздящим океаны, гуляющим по мощеным столичным улицам или скачущим на лошади по живописным рощам. И не было постоянной опасности, не было нужды выходить на охоту, толком не понимая, охотишься ты или на тебя и бояться. Бояться, что именно эта вылазка окажется последней. Неужели во смерти он приобретет то, чего так вожделел в жизни? – С чего ты взял, что я куда-то поеду с тобой? Только оттого, что ты рассказал мне парочку историй? – прошептал Рики, скорее, из пустого упрямства. Старший пожал плечами. – Тебе нравятся истории. Они напоминают тебе о матери. Она была прекрасной сказительницей. Кровь юноши любезно предоставила ему воспоминания о ней. О ее доброте, милосердии и глубокой привязанности к сыну, не проведшего ни дня без мыслей о ней с момента ее кончины. Увидел он и самого себя в рассказах о вампире из далекого замка, что спас ее однажды в густом альпийском лесу. Поразительное совпадение? Сонхун жил слишком долго, чтобы доверять слепому случаю. Он бы предпочел сказать «судьба». Она увела его в ту ночь от привычных мест, сквозь бушующую метель, дабы он увидел спутника, предназначенного ему звездами. Услышал их нерушимую связь в песне, струящейся по его венам крови. – Все-то ты знаешь… – Рики ощутил неловкость от того, что мужчина так бесцеремонно вторгся в его прошлое, и вместе с тем облегчение, ведь теперь не нужно делиться самому, преодолевая собственную замкнутость. – Спасибо, что помог ей тогда. Ее истории о тебе всегда были моими любимыми. – Сейчас у тебя есть уникальная возможность узнать обо всем из первых уст, – мягко предложил Сонхун, и младший задумался. – Твои шахматы и правда из слоновой кости? Кажется, за сегодня мужчина улыбался больше, чем за предшествующие пару веков. – Да. Но я просто отвратительно играю. – За столько лет мог бы и поднатореть. Тоже мне, – подначил его Рики и его губы тоже сложились в ухмылке. – Спорим, я тебя сделаю? – Я бы на твоем месте не спешил с выводами, – поддержал его сопернический дух Сонхун, на самом деле готовый с треском проиграть все предстоящие им партии, если это обрадует его ангела. Он был готов на все, чтобы сделать его счастливым.

***

Последующие дни понеслись галопом, словно скаковые лошади. Они устраивали шахматные баталии, сидя на удобных библиотечных креслах, рассматривали висящие в коридорах полотна именитых и не очень художников, лежали средь мягких подушек, где Сонхун читал юноше одну за другой книгу из множества хранящихся у него бесчисленных шкафах. В основном Рики держался отстраненно, по-прежнему полный противоречий, распятый меж ненавистью к своему новому обличию и существу, обрекшему его на это и любопытством, желанием испробовать плоды новой «жизни», тем более, когда они сияли и манили, словно картинки из любимых им в детстве сказок. Он (не без помощи Сонхуна, вгонявшего его в жутчайшую краску) принял горячую ванну с розовым маслом, сменил старую, испачканную одежду на шелковую рубашку и темные удлиненные кюлоты и постоянно находился среди красоты и роскоши, о которой раньше и помыслить не смел. Оставленные солнцем ожоги сошли на нет, напрочь отвратив от попыток снова выходить наружу днем. Тем не менее, он скучал. Скучал по изматывающей гильдейской рутине, сладкому какао и штолленам, которые хозяйственный Ыйчжу готовил студеными зимними вечерами. Скучал по всеобщим посиделками в столовой у камина, по строгому взгляду Кея и немного занудным наставлениям Хисына. Скучал по Чонвону, его мелодичному заливистому смеху, приятному голосу и лучезарной улыбке. Со временем они могли бы стать больше, чем друзьями, но теперь, если им судьбой уготовано встретиться вновь, в его глазах Рики увидит лишь ненависть. Сонхун был прав, ему некуда пойти – он самолично об этом позаботился, превратив его в вампира. Юноша старался выпестовать в себе отвращение к нему, однако с каждым новым днем добиться этого удавалось все сложнее. Нельзя ненавидеть того, кто так искренне добр и участлив, того, кто, столь волшебно красив и также безгранично одинок. – Почему ты выбрал меня? – спросил Рики его однажды, когда они сидели на вершине башни его замка и смотрели на звезды. – Я имею в виду… ты мог обратить кого угодно. Почему я? – La chanson de sang, – сказал Сонхун на французском, который младший понимал смутно. – Песнь крови. Я услышал ее гораздо раньше, чем увидел тебя. Сквозь вой метели и хруст веток, она звала меня, и я не мог и не собирался ей противостоять. – Чем же она такая особенная? Неужели ты не встречал других с похожей? Рики озадаченно свел брови к переносице. Теперь его тонкий вампирский слух также улавливал шепот бегущей внутри людей (например, слуг) крови, однако она не вызывала в нем особых чувств. Разве что кроме голода. – Нет, – покачал головой старший. – Она была подобно божественному благословению, лучу света в кромешной тьме. Именно тогда я осознал, что ты принадлежишь мне, mon ange. – Это жестоко. – Я знаю, что смогу сделать тебя счастливым, – мужчина положил руку на его холодную щеку, разворачивая его к себе, заставляя посмотреть прямо в глаза. – Я люблю тебя. Рики смущенно закусил губу. «Почему?» он уже спрашивал, но рационального объяснения не добился. Потому что Сонхун сумасшедший, а искать логику у безумцев пустая затея. – Оставь печаль, mon сherie, – старший чуть улыбнулся и, придвинувшись ближе, указал пальцем на темное, усеянное звездами небо. – Взгляни. Вон, видишь, гордо вышагивает Большая медведица. Раньше она была нимфой и не утратила былой стати. А это Кассиопея, жена эфиопского царя Кефея – за хвастовство ее обрекли вечность блуждать вокруг Северного полюса. Чуть правее расправил свои широкие крылья Пегас. Наверное, отправляется в очередное путешествие. – По-моему совсем не похоже, – возразил Рики. – Просто куча белых точек, которым люди придумали названия. Специально для таких романтиков, как ты. Сонхун приобнял его сзади и положил подбородок ему на плечо, видимо, блуждая в лабиринтах собственных мыслей. Его губы почти касались шеи, и младший невольно вздрогнул от такой близости, вспоминая, как прячущиеся за ними клыки еще совсем недавно пронзали его кожу, пили его кровь, даря ни с чем не сравнимое наслаждение. Сможет ли Сонхун делать это и теперь, когда они оба вампиры? Горло юноши опалила жажда, а зубы противно заныли. С момента обращения он несколько раз питался кровью из фужеров, выпивая достаточно, чтобы поддерживать жизненные силы, но, тем не менее, не чувствуя насыщения. – Завтра мы отправимся на охоту, – словно бы уловив его внутреннюю борьбу сказал Сонхун. – Мои слуги обеспечивали нам еду на первое время, но им гораздо тяжелее выискивать жертв и приводить их в замок, чем нам. Снимем же эту ношу с их плеч. – Я не пойду. Ни за что, – Рики резко отстранился, почти что отталкивая старшего от себя. – Я не смогу… Его охватил пробирающий до костей страх, и он не знал, чего боится больше – того, что он не сможет убить или, наоборот, того, что ему это понравится. Ведь он был вампиром, а кровь была вкусной. – Я тебя научу, – уверенно прошептал Сонхун, дотрагиваясь ледяными губами до его скулы. – И ты поймешь, как это прекрасно.

***

Завтра наступило стремительно, лишив Рики последних душевных сил. Сонхун жалостливо и немного насмешливо смотрел на его поникший стан и угрюмо засунутые в карманы руки. Он бы с радость пощадил своего избранника, продолжая приводить жертв в замок и кормить его из хрустальных стаканов, однако тот никогда не примет свою новую сущность, находясь в столь стерильной среде. Он должен самостоятельно вонзить клыки в податливую плоть, выпить крови из еще живого тела и, в конце концов, убить. Осознать, что он больше не человек и не обязан сковывать себя их правилами и моралью. Они оказались в окрестностях Шамони стоило только последнему солнечному лучику исчезнуть за горизонтом. Несмотря на вечерний сумрак, люди не думали ложиться спать, вовсю занимаясь делами в тусклом свете уличных фонарей. Сонхун приглядывал за Рики, но тот и сам не пытался сбежать, прижимаясь к нему словно испуганный беспризорный щенок. Они не заходили вглубь города, выжидая, пока подходящая жертва выйдет на одну из окраинных дорог. И вот какой-то парнишка, кутаясь в пальто с овечьим воротником, спешно брел в сторону гор с небольшим бумажным свертком, наверняка планируя наведаться в гости к кому-то жившему в домах на склоне. Когда Сонхун и Рики вышли ему навстречу, сперва он даже не обратил на них внимания, а затем, поняв, что они преградили ему путь, поднял на них удивленный взгляд и замер, быть может пораженный их красотой или озадаченный легкостью их одежды в такую студеную погоду. Без дальнейших промедлений, Сонхун схватил юношу за горло, сжимая достаточно, чтобы лишить сознания. Рисковать, убивая прямо здесь он не хотел, поэтому закинув обездвиженное тело на плечо, устремился в лес. – Можно приступать, mon сherie, – сказал мужчина, когда они зашли достаточно глубоко и он уложил жертву на снег. – Это ужасно. Я не хочу этого делать, – Рики нахмурился, но в его алых глазах, прикованных к распростертому на земле юноше, пылал голод. – Я не буду. Не стану. – Тебе это необходимо, – мягко настаивал Сонхун. – Он не ощутит боли, только наслаждение. Помнишь, как это бывает? Судя по тому, как Рики судорожно выдохнул, он прекрасно помнил. Дабы окончательно сломить чужое сопротивление, мужчина надавливает острым ногтем на шею парня, выпуская струйку крови. Еще секунду его возлюбленный стоял, не шевелясь, однако вскоре жажда захватила его полностью, и он приблизился к жертве, вонзая клыки в ее горло. Рики пил большими, жадными глотками, совсем потеряв голову от столь продолжительного дефицита пищи. Будучи неопытным, он укусил чересчур сильно, разорвав кожу, из-за чего кровь выливалась слишком обильно, стекая по его подбородку, пачкая белую рубашку, растекаясь пятнами на снегу. Сонхун благоговейно наблюдал за младшим, словно зрелище, разворачивающееся перед ним, было поистине священно. – Хороший мальчик, – ласково похвалил он Рики, когда тот оторвался от уже мертвого человека. – Как я и говорил, ты со всем справился. Он провел пальцами по его спутанным волосам и припал к дрожащим, испачканным губам поцелуем. Он получился влажным, чувственным и вместе с тем пугающе уязвимым. Будто бы в него юноша вложил все то человечное, что в нем осталось, дабы Сонхун сохранил это и никогда не забывал. – Теперь для меня уже нет пути обратно, – прошептал Рики по возвращении в замок. Его голос, отскакивающий от каменных стен, полнился смирением, что мужчина счел положительным знаком. Ведь за смирением следует симпатия, а за ней, на запряженной Пегасом колеснице, мчит любовь. – Уже совсем скоро, прелесть моя, ты полюбишь меня всем сердцем. Юноша скривился в саркастической ухмылке. – Не раньше, чем ты обставишь меня в шахматы.

***

Как и рассчитывал Сонхун, охота значительно сблизила их, заставив Рики принять свою новую ипостась и исследовать ее границы. Теперь они проводили больше времени снаружи, носясь по близлежащим лесам, карабкаясь на высокие замковые башни и прыгая вниз, чтобы целыми и невредимыми приземлиться на мягкий снег. «Как птицы», с придыханием говорил юноша, и старший согласно кивал. Он мог показать своему ангелу еще один восхитительный способ летать. В один из вечеров после очередного забега, Сонхун, видя Рики встрепанного зимним ветром, с застывшим на ресницах инеем и алыми от мороза губами, просто не в состоянии устоять пред столь соблазнительной картиной. Резко прижимая младшего к себе, он сходится с ним нетерпеливым поцелуем. Сперва это больше напоминает сражение, хаотичный танец тел, то отстраняющихся, то притягивающихся вновь, пока Рики, наконец, не перестает сопротивляться, сдаваясь на милость своей и чужой похоти. Они ложатся на кровать, и Сонхун, не особенно заботясь о сохранности одежды, освобождает их от нее, с жадностью припадая к объекту своего истового вожделения. Он мечтал об этом с того самого момента, как увидел юношу в лесу, и сейчас его ведет только лишь от возможности так прикасаться к нему, ласкать, получать и дарить удовольствие, какое могут доставить друг другу двое возлюбленных. Рики сдавленно стонет, в его глазах приправленное страстью противоречие. – Забудь о беспокойстве, любовь моя. Отдайся мне, – заклинает его мужчина, проводя ладонью по уже возбужденному члену. – Mon ange, mon destin… Он тянется к стеклянной баночке с вазелином, стоящей на прикроватной тумбе, и, на секунду задумавшись, меняет положение их тел, позволяя младшему оказаться сверху. В первый раз ему будет легче так. – Я не знаю… – растерянно бормочет Рики, но Сонхун сам окунает его пальцы в мазь, подводя их к тугому, сжатому сфинктеру. – Я научу. Он направляет руку юноши, когда тот неумело, однако до безумия горячо растягивает его, раззадоривая, заставляя желать большего. Рики же поглощен действом, ему необычайно хорошо и плохо одновременно. Он хочет ненавидеть Сонхуна, хочет выместить свой гнев, поэтому неожиданно грубо отталкивает, с пошлым хлюпаньем вынимая пальцы, заменяя их своим членом. – Я все еще ненавижу тебя. Ненавижу, ненавижу… – рычит он ему в ухо и не имеет это в виду. И эта отчаянная, глупая ложь разрушается во мгновение его же собственным гортанным стоном. Внутри Сонхуна тепло, тесно и до умопомрачения хорошо. Рики погружается в него по основание и замирает поглощенный новизной и интенсивностью ощущений. В глазах старшего плескается вожделение, и он жалобно скулит, шире раздвигая ноги, умоляя о продолжении. Впервые с момента их встречи это он находится в уязвимом положении, он подчиняется чужой воле, и Рики упивается внезапно доставшейся ему властью. Он хочет измучить Сонхуна, разрушить оболочку его аристократического спокойствия и добраться до чувственного, трепещущего нутра. С силой впиваясь пальцами в его молочные бедра, он начинает двигаться быстро, с каждым толчком вгоняя член целиком, заставляя старшего отрывисто стонать и изгибаться в спине. Рики убеждает себя в том, что на самом деле хочет причинить ему боль, хочет отомстить за ужасы, через которые ему пришлось пройти, однако слыша, как Сонхун с обожанием шепчет его имя, как без малейших сомнений отдается, он просто не может желать ему зла. Поэтому на смену слепой ярости приходит размеренность и даже подспудная неосознанная до конца нежность, с которой младший толкается в глубь чужого тела, проводит по темным ореолам сосков и выступающим ребрам, охватывает рукой сочащуюся смазкой плоть. Он никогда не спал ни с кем раньше, поэтому может лишь надеяться, что делает достаточно, что Сонхуну и правда хорошо. – Ты восхитителен, прелесть моя, – шепчет мужчина, отвечая на его не озвученное сомнение. – Я мог бы заниматься с тобой любовью вечность. Сейчас охваченный жаром похоти Рики находит это предложение крайне притягательным. Он целует старшего смазано и влажно, не сбиваясь с ритма, ведет губами по его изящной шее, обнажив бритвенно-острые клыки. Прокусить кожу вампира куда сложнее, чем человеческую, но когда она прорывается под его зубами, Сонхун исходит сладостной судорогой и, запрокидывая голову, изливается себе на живот. Рики с упоением слизывает кровь из крошечной ранки, позволяя образам бесконтрольно проноситься перед глазами, разрешая партнеру поглотить его сознание целиком, и подобная близость пьянит похлеще церковного вина. Оргазм пронзает юношу сокрушительной молнией, и он валится на лежащего под ним Сонхуна, не способный унять сотрясающую колени дрожь. – Mon amour, mon ange, mon précieux… – старший заботливо гладит его по волосам, осыпая ласковыми словами половину из которых Рики не понимает, но даже так они согревают его холодное не бьющееся сердце. Сонхун аккуратно приподнимается, снимая юношу с себя и укладывая на живот. Остатки вампирского яда все еще овладевают им, и потому он несколько неуклюже утыкается носом в шею возлюбленного, покрывает лёгкими поцелуями плечи, подтянутую спины, лопатки, такие очерченные, что из них будто вот-вот прорвутся ангельские крылья. – Что ты делаешь… – слабо интересуется Рики и начинает ерзать, когда Сонхун касается его языком меж ягодиц, вылизывая, подготавливая для последующих услад. – Люблю тебя, – в который раз признается он, проникая внутрь младшего пальцами. – Je t'aime plus que tout. Несмотря на прожитые века, Сонхун не может назвать себя мастером любовных утех. Проводя львиную долю времени в затворничестве, он, помимо этого, был избирателен в партнерах, да и не искал их специально, поэтому теперь настала его очередь переживать о собственной неопытности. Он хотел доставить Рики истинное наслаждение, что сподвигало его действовать размеренно, медленно растягивая узкое отверстие, вслушиваясь и наслаждаясь каждым стоном. К моменту, когда Сонхун входит в него, юноша воплощает собой трепещущий, распростертый на простынях хаос. – Почувствуй меня, mon cherie. Ты мой. Разве не чудесно принадлежать кому-то полностью? – произнося это, мужчина крепко держит его за талию, не позволяя пошевелиться и не двигаясь сам. Рики хнычет по-детски капризно, недовольно хмурит брови и словно бы нехотя кивает. Удовлетворенный строптивым ответом, Сонхун ослабляет хватку, позволяя телам получить желаемое. Глубокие быстрые толчки доводят их обоих до исступления, до хриплых вскриков и едва различимой мольбы младшего «укуси меня». Кто Сонхун такой, что ослушаться просьбы своего маленького ангела? С кровью, теперь более густой и терпкой, чем прежде, он вновь соединяется с возлюбленным ментально, видит себя его глазами, сперва в качестве непримиримого врага, тюремщика, обрекшего его на бессмертное существование, а затем невольного спасителя, рассказчика, проводника. В чужих мыслях он прекрасен будто мраморные греческие статуи, красноречив словно католические проповедники и болезненно одинок. «Смогу ли я избавить его от этого чудовищного, испепеляющего одиночества?», думает Рики, и Сонхун, не мешкая, заверяет: «Да». Новый оргазм выбивает почву у них из-под ног, и они оба падают на кровать, изможденные и обессиленные. – Он был твоим любовником? Тот, кто тебя обратил? – спрашивает юноша, переворачиваясь на бок и заглядывая в его полуприкрытые глаза. – Уже после. Ему просто нравились красивые вещи, и он считал, что должен сберечь их от увядания и смерти, – сейчас воспоминания о нем потускнели за давностью лет и отзывались лишь затхлостью и безразличием. – Он находил меня привлекательным. Однако я не любил его, а он не любил меня. Неожиданно Рики прыснул со смеху. – Привлекательный – это не то слово, которое я бы подобрал. Сказочный принц? Лучезарный ангел? Демон-искуситель? Что предпочитаешь? – от нелепости придуманных ему прозвищ Сонхун тоже рассмеялся и легонько ущипнул младшего за плечо. – Ни одно не нравится? Но это же чистая правда. Мне до сих пор удивительно, что ты считаешь красивым меня. Мужчина млеет, одаренный комплиментами, и в порыве чувств чмокает Рики в лоб, щеки, нос и, наконец, губы. – Tu es la perfection, – говорит он со всей серьезностью. – Je t'aime. Aujourd'hui. Ce soir. Demain. Pour toujours. Si je vivais mille ans, je t'appartiendrais pour tous. Si je vivais mille vies, je te ferais mienne dans chacune d'elles. Юноша внимательно слушает, а затем приближается к нему. Былая игривость исчезает с его лица. – Mon cherie, mon ange, mein liebling… Знаешь ли ты, что я ни черта не понимаю на французском? – шепчет он, расцветая ехидной усмешкой. И Сонхун, не выдерживая его сумасбродной трогательности, вновь накрывает его тело своим и сходится в необыкновенно теплом поцелуе. Он давно не был так счастлив.

***

Декабрь перевалил за вторую неделю, зима окончательно вступила в свои права и с неумолимой скоростью приближалось Рождество, о котором Сонхун бы и не вспомнил, если бы Рики однажды не заговорил про него. – Ты что даже елку не наряжаешь?! Святотатство, – возмутился юноша, буквально подскакивая в ванне, которую они принимали вдвоем, так, что вода угрожающе заволновалась, грозя залить пол. – Я положу этому конец. – Хорошо, – легко согласился Сонхун, убирая со лба возлюбленного влажную челку. – Я тоже соскучился по праздникам. На лице Рики отразился подлинный восторг, и он в предвкушении потер руки. В целом, после охоты и проведенной ими вместе ночи (и не одной), былое напряжение меж ними спало, и младший, вопреки скрипучим морозам за окном, постепенно оттаивал, являя свою любопытную, озорную натуру. Для мужчины это уже было своего рода маленькое рождественское чудо. – Поставим огромную ель в главной гостиной. Украсим ее свечами, яблоками и орешками. А в рождественскую ночь будем лежать на ковре у камина и читать сказки, – увлеченно расписывал их планы юноша. – Раньше мы запекали гусей, если на них хватало денег и ходили в церковь послушать хор, но теперь… Впрочем, неважно. Сонхун заметил, что Рики огорченно ссутулился и меж его бровей залегла хмурая морщинка. Несмотря на то, что он потихоньку обвыкался к новой жизни, прошлое пока горело в нем слишком ярко, обжигая тоской. Мужчина ласково провел пальцами по его щеке. – Mon amour, оставь свою печаль. У нас будет волшебное Рождество. Думаю, мы даже сможем посетить вечернюю мессу и насладиться пением хора. – Но как? – Рики удивленно заморгал. – Наши глаза ведь… – Их скроет полумрак церкви. К тому же, люди будут заняты происходящим у алтаря и им вряд ли будет до нас дело. Юноша вмиг просиял и, охваченный порывом нежности, сам потянулся к нему за поцелуем, и Сонхун счел его благословением превыше любого божественного. Утром в сочельник они украсили заранее установленную пышную, разлапистую ель, а с наступлением темноты отправились в Шамони. Город пылал огнями, на зданиях висели разноцветные флажки, повсюду лавочники торговали пряниками и глинтвейном. Атмосфера царила торжественная, и Сонхун отвыкший от подобного, словно бы снова вернул себе давно утраченное ощущение праздника, хотя в его детстве все было куда скромнее. Величественное здание церкви располагалось неподалеку от центральной площади, и туда с улиц вереницами стекался народ. Просторный зал освещали множество свечей, у бокового нефа разместился вертеп с вырезанными из дерева раскрашенными фигурами младенца Христа и волхвов, а перед престолом лежали повязанные красными бантами сосновые ветви. Пахло ладаном и корицей. Людей было не протолкнуться и, разумеется, все скамьи оказались уже заняты, поэтому Сонхун и Рики встали позади, почти у самого входа. На них и правда не особо обращали внимания, удостаивая взглядом разве что вскользь. Мужчина взял руку возлюбленного в свою, переплетая их холодные пальцы. Младший посмотрел на него долгим внимательным взглядом и прошептал: – Tu es le plus beau que tous les anges, – его французский звучал по-немецки черство, однако Сонхун широко улыбнулся этой милой попытке и теплым словам. – Tu es le plus beau que Dieu, – зашептал он в ответ. – Думаешь, Бог все еще любит нас? Сонхун задумался. Пусть сам он давным-давно утратил веру, разочаровывать юношу он не хотел. – Да. Он любит всех своих детей. Священник начинает мессу, и зал наполняется высокими голосами мальчиков-хористов, поющих старую добрую «Jesus Refulsit Omnium» и песню, которую старший раньше не слышал. «Minuit Chrétien», вроде так она называлась, а вот Рики даже знал ее немецкий текст, произнося его одними губами. У него всегда были сложные отношения с Господом, на грани меж робкой верой и упрямым отрицанием. Постоянно сталкиваясь со смертью, он боялся того, что ждет после и не желал обнадеживаться пустыми чаяниями о Рае, но теперь, когда смерть стала для него не более, чем иллюзией, он впервые пришел в церковь с миром. Люди вокруг благоговейно смотрели на алтарь, периодически осеняя себя крестным знамением, женщины бормотали молитвы, дети ерзали на своих сидениях, однако среди всех этих взоров, устремленных к Богу, один был направлен прямо на него. Скорее, по наитию Рики обернулся в его сторону, сталкиваясь с до боли знакомыми кошачьими глазами. Чонвон стоял по другую сторону от входа, отделенный от него толпой прихожан. Бледный и потерянный, он глядел на него, приоткрыв рот, будто призрак явился пред ним во плоти, что, по сути, и было так. Наверняка все члены гильдии считали Рики погибшим, утащенным в логово вампира и выпитым до последней капельки крови или обращенным в безумное чудовище, рыскающее по ночным дорогам и перегрызающее горло припозднившимся путникам. Но вот он здесь, слушает рождественскую мессу в дорогом шерстяном пальто, целый и невредимый, только радужка окрашена алым. Юноша позволяет Чонвону увидеть ее и сделать выводы самолично. Он заслуживает правды. Его близкий друг, его первая влюбленность и не возвращенный поцелуй ныне лишь отголоски прошлого, и с ноющим от печали сердцем Рики принимает это. Он отворачивается, крепче сжимая руку Сонхуна в своей. Вскоре месса подходит к концу и люди скопом теснятся к выходу. На улице сыпет крупный шелковистый снег, причудливо застывая на одежде и темных волосах старшего. – Спасибо, что привел меня сюда, – благодарит его Рики, когда они уходят с оживленной площади и заворачивают в переулок меж зданиями. – Это было поистине волшебно. Как в сказках, которые мама рассказывала мне в детстве. Сонхун молчал, но его глаза горели бесконечной нежностью. Как кто-то мог быть столь жестоким, добрым и красивым одновременно? Наверное, только ангелы. – Знаешь… – вновь заговорил юноша. – Сперва я ненавидел тебя с такой силой, что думал, что не вынесу и минуты рядом с тобой. Я мечтал убить тебя, а затем умереть сам. Тогда ты сказал, что я научусь любить тебя и я счел это несусветной глупостью. Но теперь… Теперь я думаю, что смогу полюбить тебя. Он нерешительно шагнул вперед и потянулся к Сонхуну. Их холодные губы потеплели от поцелуя. Таинственный вампир из далекого замка больше не был одинок. Должно быть, мама Рики улыбалась на небесах.