Твои идеалы в безграничном небе

— Регулус Блэк. Регулус помнил свои первые впечатления от посещения Хогвартса. Вся эта магия, пронзающая стены замка, приводила его в неописуемый, хоть и сдерживаемый, восторг. Движущиеся лестницы, исторические картины, призраки и многое другое. Сложно описать ощутимый трепет от созерцания потолка Обеденного зала, как и невозможно передать волнения от знакомства с Распределяющей шляпой. — …гулус Блэк. И даже так… оставалось в этих светлых, наполненных волшебством, чувствах нечто тёмное и склизкое. Обида, разъедающая нутро. Злость, съедающая на своём пути все светлые и невинные идеи. Потому что, каким бы хорошим ни был Хогвартс, он всё ещё оставался тем, что сумело затмить для Сириуса Дом Двенадцать на Площади Гриммо. Затмить родителей. Затмить самого Регулуса. — Блэк! Регулус резко поднимается голову, там, где он сидит за столом, держа в руках пергамент. Взгляд его не сразу фокусируется на окружении, а сердце делает предательский кульбит. Как долго он пропадает в своих мыслях? Блэк не знает, только моргает, пытаясь сконцентрироваться, и переводит внимание на человека, звавшего его. — Люпин? Что ты здесь делаешь? — интересуется он, надеясь недовольством в голосе скрыть накатившее смущение. Люпин красноречиво приподнимает брови, будто считает вопрос Регулуса верхом глупости, что последний принимает за личное оскорбление. — Я присутствую на собрании старост каждую неделю, примерно… с прошлого года, когда меня утвердили на эту должность? — риторически спрашивает юноша, не пытаясь приуменьшить озадаченность, отразившуюся на лице. Оглядев мальчика с ног до головы — начиная с аккуратно расчёсанных, но не уложенных волос; видимых глубоких шрамов на лице; мягкого, на вид, серого кардигана поверх белой рубашки; заканчивая потрёпанной парой тёмно-коричневых туфель на ногах — Регулус пытается вспомнить, где находится. Неужели это так? Блэк уже больше половины учебного года ходит на эти собрания, почему же он не замечал данного факта, маячащего перед глазами? Может, его мысли занимала эта рыжеволосая грязнокровка, вокруг которой так любит кружить Поттер? Регулус мысленно встряхивает головой, стараясь отогнать думы о гриффиндорце. Встав, он принимается собирать пергамент и чернила в сумку. — Так… зачем я тебе понадобился? — А? — Люпин опомнился не сразу, наблюдая за действиями собеседника. — Спрашиваю, зачем ты меня звал, Люпин. — О, можно просто Ремус, — вежливо поправляет он. — Собрание закончилось уже минут как… двадцать назад. Я забыл здесь своё перо и обнаружил тебя. «Двадцать минут назад?!» — в душе взревел Блэк. Он определённо опаздывает на Трансфигурацию и, помня привычный характер профессора МакГонагалл, она будет, мягко говоря, недовольна. Регулус ускоряется, наспех закрывая сумку, забрасывая лямку себе на плечо и обходя Люпина. Он уже почти выходит за пределы комнаты, когда в спину Блэка ударяется неожиданный вопрос. — Эм, извини, не подумай, что я лезу не в своё дело, просто хотел спросить… — мнётся Люпин, пока ладонь Регулуса застывает на дверной ручке. — У тебя всё хорошо? Мышцы спины Регулуса напрягаются, но он даже не вздрагивает, поворачиваясь в сторону говорившего. Глаза, смотрящие на него в ответ, выглядят невообразимо мягко, словно Регулус и впрямь, как ребёнок, может довериться этому человеку, рассказав ему самые потаённые секреты. Они напоминают собой глаза дяди Альфарда, такие же нежные и чуткие. Но, к сожалению, схожесть между Люпином и дядей Альфардом на данном факте не заканчивается. Что, первый, что второй… оба они остаются лишь сторонними наблюдателями. Регулус схож с ними только этим. — Не мне нужно задавать этот вопрос, — высказав последнюю мысль, Регулус игнорирует непонимающий взгляд Люпина, наконец, выходя из комнаты. Он спешит на Трансфигурацию и, когда, извиняясь, заходит в кабинет, профессор МакГонагалл даже не удосуживается его отчитать, лишь бросив на опоздавшего пытливый взгляд. — Воу, похоже, у злобной карги сегодня хорошее настроение, — тихо свистит Барти, что не остаётся без внимания, весело хмыкнувшего, Эйвери, когда Регулус садится за оставшееся свободное место рядом с указанным, сразу после Розье и Крауча. — Ты опоздал, — информирует Эйвери, без просьбы, передавая Блэку лист с конспектом. — Спасибо большое, Лоренс, он бы без тебя не догадался, — закатывает глаза Эван, на что получает смешок от Барти. Регулус не обращает внимания ни на кого из этих трёх болванов, принимаясь переписывать конспект. Попутно он кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь хоть немного отрезвить себя. Да что с ним последнее время такое творится? Регулус должен уметь читать ситуацию, подмечать любые переменные, а не просто пропускать мимо ушей и глаз такие важные факты, как наличие дружка Сириуса на собраниях старост. Что Блэк там делал всё время? Не было ли чего дискредитирующего, что Люпин мог передать Сириусу на потеху остальным Мародёрам? Как всегда, такой привычный стыд разливается внутри Регулуса, оставляя этот неприятный тошнотворный привкус на кончике языка. Блэк не позволяет ему руководить собой, полностью сосредоточившись на учёбе. Следующие уроки, Эван не перестаёт шмыгать носом, получая недовольные взгляды от «змей», отвечая им холодно приподнятыми бровями. Никто не может унизить одними глазами так, как это делает Розье. Регулус и Барти пытаются заставить того отправиться в Медицинское крыло, но слизеринцы знамениты тем, что не стремятся показывать свои слабости. В конце концов, ему становится так плохо, что Регулусу удаётся утащить Эвана к мадам Помфри. — Опять дотянули, мистер Розье? — недовольно хмурится мадам Помфри, проверяя температуру мальчика, по-видимому, недовольная полученным результатом. Регулус и Эван обмениваются долгими взглядами: первый выглядит как «не создавай проблем», второй «кто бы говорил». Ну, в конце концов, и впрямь, не Блэку об этом рассказывать, он садится на пустующую заправленную койку и открывает учебник по Чарам, краем глаза наблюдая за тем, как Розье дают зелье и укладывают его спать. Откинувшись на спинку кровати, Эван достает свою записную книжку, не внемля уговорам ведьмы отдохнуть. — Что ты там пишешь постоянно? — не справившись с любопытством, кладёт на колени раскрытый учебник Блэк. — Может, когда-нибудь узнаешь, — заговорщицки слабо улыбается слизеринец. Блэк фыркает и возобновляет чтение, занимаясь этим всё свободное время, пока не начинается новый урок. Зайдя в нужный кабинет, он ставит на стол сумку и начинает доставать учебные предметы. — Как он там? — лениво интересуется Барти, разминая шею. — Прекрасен в своей язвительности, — холодно отвечает Регулус, обмакивая кончик пера в чернильницу. Крауч только с забавой хмыкает и принимается катать из порванной, на крошечные кусочки, бумаги шарики, после, кидая их в сидящего впереди Эйвери. Уже через пять минут между ними начинается настоящая война, и только чудом (и защитным заклинанием) Регулус остаётся вне поля битвы. Профессор Бинс делает вид, будто ничего не замечает, продолжая скучно и монотонно читать лекцию. После уроков двое слизеринцев проводят время с Эваном и, что не должно быть таким уж удивительным, Барти привычно липнет к другу, отчего, следующим утром, просыпается с першением в горле. Регулус бросает на него взгляд, который говорит сам за себя — всё, что он думает о неразумном поведении Крауча. Тот, в свою очередь, закатывает глаза и намеренно настолько громкой шмыгает, отчего картины, смотрящие сверху вниз на мальчиков, издают различные звуки, имеющие нотки и сочувствия и отвращения. В итоге и Эван, и Барти оба оказываются в Медицинском крыле, получая в свою сторону суетливое беспокойство от мадам Помфри и молчаливое неодобрение, вперемешку со скрытым беспокойством, со стороны Блэка. Проснуться в пустоте комнаты на следующее утро кажется Регулусу странным, каким-то неудобным, чуждым ощущением. Чудится, будто кровать, в сговоре с постельным бельём, поглощает его некрупную фигуру, подобно бездонной пучине или вязкому болоту. На то, чтобы встать на ноги и начать день, требуется излишне много времени, которое Блэк тратит на мрачные и не самые лестные мысли в сторону самого себя. Когда ему это, наконец, удаётся, юноша убирает волосы за уши и несколько секунд смотрит на аккуратно заправленные, стараниями эльфов, кровати других слизеринцев. Моргнув, Блэк отворачивается и принимается готовиться к долгому учебному дню. Он старается навещать Эвана и Барти почти на каждой перемене, хотя бы для того, чтобы они не разнесли Медицинское крыло. И в лучшие времена эти двое не могут сдержаться от раздражающих перепалок, а в случае отсутствия буфера в виде Регулуса или какого-нибудь другого, приближённого к ним, ученика, ситуация грозит перерасти в катастрофу. — Ты обедал? — специфично безразличным тоном, как бы между прочим, интересуется Барти с того места, где он, весьма нагло, проник на больничную койку Эвана, улёгшись поперёк кровати и свесив длинные ноги с одной стороны каркаса. — Да, — стараясь звучать также расслабленно, кивает Блэк, переворачивая страницу учебника, сидя на стуле у прикроватной тумбочки, — подавали фантастических перепёлок в пряном соусе. На самом деле Регулус не знает сегодняшнее меню, потому что для этого ему нужно было хотя бы появиться в Обеденном зале, поэтому лишь остаётся надеяться, что никто из остальных учеников факультета не придёт навестить больных, чтобы разоблачить дешёвую ложь. С другой стороны отсутствие подробностей в ответе навело бы Крауча на подозрение. — Почему мы должны есть эту пресную кашу? — ноет Эван с лёгким хрипом в голосе, вытягивая затёкшие ноги, из-за того, что он не может их нормально выпрямить, пнув Крауча, прежде чем закинуть ступни другу на живот. — Я тоже хочу нормальный обед, не состоящий из крупы для кормления скота. — Видишь, как удачно совпало. Еда, предназначенная прямо для тебя, — язвительно хихикает Барти. — Ты же понимаешь, что тоже это ел? — невпечатлённо выгибает светлую бровь Розье. Барти и Эван ещё с минуту смотрят друг на друга злобными глазами. Потом Розье чихает с такой интенсивностью, отчего его идеальная, даже в болезни, блондинистая укладка разлетается в стороны, делая подростка до странности очаровательным. Крауч, обхватив живот, начинает смеяться от внешнего вида друга, до тех пор, пока смех не переходит в неистовый кашель. Регулус лишь тяжело вздыхает и незаметно выходит из комнаты, уловив удачный момент. Иногда эти двое просто невыносимы. Юноша досиживает оставшиеся уроки и выходит из кабинета Зельеварения, где ему приходилось десятки минут терпеть жеманные улыбки профессора Слагхорна, идиотские шутки Эйвери, а также смрад, источаемый очередными зельями, которые им надо было сварить на сегодняшнем уроке. К вечеру у него настолько сильно болит голова, что он останавливается в одном из пустых коридоров и осматривается, только после того, как не замечает чужого присутствия, прижимаясь лбом к ближайшему окну. Приятная прохлада стекла пронзает его лоб и позволяет напряжённым мышцам в районе бровей немного расслабиться, и Регулус не сдерживает вздоха облегчения. Он стоит там минуту или две, пока стекло не нагревается, а Регулус немного двигает головой, меняя положение и прижимаясь к поверхности уже правым виском. Юноша вяло приоткрывает веки, и взгляд его устремляется на, представшие за окном пейзажи. Так получилось, что данная сторона замка выходит на Чёрное озеро. Отсюда он может видеть, как обширная поверхность покрыта наледью, на которую осел слой белоснежного снега. Блэк представляет, как ступит на тонкий лёд и, если ему повезёт, тот с громким треском поглотит волшебника в холодные тёмные глубины, где его либо растерзают подводные жители, либо убьёт минусовая температура. Если повезёт, Регулус просто задохнётся раньше, чем произойдёт всё перечисленное. Как бы в противовес этому, Блэк весьма свободно вздыхает полной грудью, отстраняется от окна и прижимает указательный и средний палец к виску, который стал неприятно влажным из-за возникшего конденсата. В таком положении он поворачивается, намереваясь вернуться в общежитие, оставив там сумку, прежде чем заняться утомительными делами Перфекта Слизерина. Он клянётся, что не вздрагивает, лишь замирает, когда замечает фигуру в конце коридора, смотрящую на него в ответ. Этот отрезок плохо освещён, в отличие от места, где стоит сам Регулус, и, тем не менее, Блэку не составляет труда распознать в силуэте Джеймса Поттера. Рука его падает вдоль тела, а мышцы плеч и спины натягиваются подобно струнам, пока они взирают друг на друга на значительном расстоянии в нагнетающей тишине. Они не виделись напрямую и не разговаривали с момента последней стычки в той теплице, и Блэк не имеет желания это менять. Он старается не смотреть на стол Гриффиндора и не искать образ брата и его дружка среди толпы, хотя знает, что после унизительного показа его ранения, Сириус обращает больше внимания на своего родственника по крови. В подобном состоянии Регулусу сложнее обычного выстаивать конфронтацию — у волшебника нет никаких сил слушать очередную гадость в свою сторону. Может, как-нибудь потом. Его задания для сдачи СОВ по Гербологии растёт и процветает, несмотря на все опасения Блэка, так что в помощи Поттера нет никакой необходимости. А если он и вспоминает о взбалмошном гриффиндорце по несколько раз на дню, то это исключительно дело Регулуса. Сейчас, невзирая на ожидания, Поттер ничего не говорит, чудится, он почти не дышит, а его карие глаза кажутся темнее глаз Сириуса в самом плохом настроении. Наверное, полумрак коридора придаёт ему такой драматичный антураж, но Блэк всё равно настораживается. Во рту пересыхает, но юноша не опускает головы, лишь немного сощурившись после ещё нескольких мгновений молчания. Поняв, что не получит никакого объяснения, да и не надеясь на это, слизеринец поправляет сумку на плече, которая кажется тяжелее, чем раньше, после чего разворачивается в противоположную от гриффиндорца сторону. Теперь ему придётся сделать обход, дабы попасть на лестницу, ведущую в Подземелья, но это лучше, чем возможность пройти мимо Поттера.

***

Регулус кашляет и задыхается, прежде чем, в который раз за последнюю минуту, перекинуть голову за ободок унитаза и вывернуть желудок. Из него уже попросту ничего не выходит, кроме слюны и оглушительных хрипов, и это так жалко, отчего Блэку хочется просто провалиться под землю, слиться с ядром, стать с ним одним целым и одновременно ничем. Когда спазмы в животе, наконец, проходят, юноша откидывает потные мерзкие волосы с лица, вытирая губы тыльной стороной ладони, отчего мама бы пришла в ужас. Он смывает воду и тяжело дышит, откидываясь на стену ванной комнаты с гладким кафелем. Это единственный плюс того, что его соседи сейчас находятся в Больничном крыле, а не в общежитии. Теперь ему не надо прятаться в туалетах по всему Хогвартсу, дабы избавиться от очередного приёма пищи. На самом деле, он старается поступать подобным образом как можно реже, но недавняя встреча с Поттером сделала нечто странное с нервами Блэка. Он видел неприятные сны — смесь из летних воспоминаний, осуждения в глазах Сириуса и ладони матери на щеке. В итоге взгляды от слизеринцев, которые сидели с ним рядом на завтраке, заставили Регулуса запихнуть в себя целую тарелку с яйцами, фасолью в томате и жареным беконом. Позже последнее так сильно разодрало горло волшебника, что ему показалось, будто он увидел примесь красного в рвоте. Ну, наверное, всему виной была томатная паста, в которой готовили фасоль. Регулус чистит зубы минимум шесть раз, а когда сплёвывает последний раз, то определённо видит на белом мраморе раковины кровавые подтёки. Подавив очередной приступ тошноты, понимая, что не справится с повторным приступом рвоты, Блэк включает кран, позволяя прозрачной струе смыть доказательства собственной никчёмности. Ему становится настолько противно от этой ситуации, но, ещё больше, от самого себя, отчего из приоткрытого рта юноши вырывается сдавленный рык, отскакивающий от голых стен. Он зарывается пальцами в волосы, позволяя нескольким волоскам оторваться от скальпа и запутаться в кольце, который был частью подарка на день рождения Барти. Резко подняв голову, Регулус расслабляет хватку и уже с абсолютно спокойным выражением лица возвращается к раковине. Он вымывает руки, игнорируя то, как горячая вода оставляет на коже розовые пятна. Протерев зеркало от пара, Блэк заставляет себя посмотреть на отражение. К его облегчению, прошло достаточно времени, дабы синяк и ссадина на его скуле зажили, не оставив после себя шрама. В целом, Регулус выглядит весьма прилично, пусть и разваливаясь внутри, но никоим образом не показывая этого снаружи. Может, он даже немного набрал вес, который раньше сбросил, благодаря всему бдению со стороны Эвана и Барти, поскольку щёки слизеринца не выглядят такими впалыми и изнурёнными. Регулусу нельзя столь часто избавляться от еды, которую он потребляет, иначе мама наверняка заметит, что он стал ещё более непривлекательным, чем обычно. Поправив причёску, Блэк разворачивается и выходит сначала из ванной, а потом и из общежития. Он обещал занести Эвану и Барти несколько книг, потому что зараза, которую они подцепили, оказалась более надоедливой, чем они ожидали. Мальчики лежат в Медицинском крыле уже вторую неделю, приближается конец февраля, а вместе с тем и очередной матч по квиддичу. Барти особо недоволен новостью, что он не сможет посетить мероприятие, вместо этого, вынужденный проводить время в четырёх стенах, где самое большое развлечение — выводить Эвана из себя. Последний выглядит так, будто следующей ночью задушит друга подушкой, пока тот спит. Регулус, поправляя стопку книг в руках, приближается к приоткрытой двери их палаты, замирая с пальцами на ручке. Он прислушивается к смеху, исходящему из комнаты, принадлежащему Краучу и Розье. Нечто неприятное, подобно паутине, разрастается в его грудной клетке, и Регулусу требуется время, дабы вдохнуть и выдохнуть воздух, только потом открыв дверь. Что может быть более отвратительным, чем зависть к тому, что Барти и Эван хорошо проводят друг с другом время? Это ведь не удивительно, с чего бы им чувствовать себя радостно в присутствии извечно либо равнодушного, либо отстранённого Регулуса? Если бы у него был выбор, он бы и сам не стал проводить с собой время. — Регулус, иди сюда! — оттолкнув Эвана, когда они, секунду назад, боролись, Барти подлетает к указанному волшебнику. Крауч хочет повиснуть на Блэке, как делает это с большинством своих знакомых, но вскидывает руки чересчур резко. Регулус вздрагивает, делает шаг назад и книги с грохотом падают на пол. Все трое замирают на месте, широко раскрыв глаза. Слабое облегчение вызывает лишь факт того, что здесь нет мадам Помфри или любого другого постороннего человека. Хватает и позора перед Краучем и Розье, когда они погружаются в молчание. Лицо Барти меняется с удивлённого на яростное, а его челюсть напрягается так, что можно было бы услышать скрежет зубов, если бы он стоял чуть ближе. Первым в себя приходит Эван, скривившись с непонятной грустью в изгибе бровей и, поджав губы, присев на корточки, принимаясь собирать упавшие вещи. — Ты принёс нам книги? — будто и так не видит это, спрашивает он, как ни в чём не бывало. — Спасибо. Регулус не отвечает, настороженно не отрывая взгляд от Барти, пока тот не поворачивает голову и с тяжёлым вздохом не проводит ладонью по лицу. Блэку становится до невозможности стыдно, настолько, что появляется желание исчезнуть, стать невидимым, слиться с воздухом или хотя бы надеть мантию-невидимку. Вместо этого он прикусывает щеку до тех пор, пока кровь не смешивается со слюной, только после помогая сокурснику собрать все книги и положить их на прикроватную тумбочку. — Как вы себя сегодня чувствуете? — стараясь звучать бесстрастно, немного хриплым голосом после изнурительной рвоты, интересуется Регулус, не прекращая боковым зрением следить за Краучем. — Уже лучше, но мадам Помфри сказала, что не отпустит нас до конца недели, — недовольно стонет Эван, садясь на кровать и похлопывая ладонью по свободному месту на матрасе, приглашая присоединиться. — Никакого нам квиддича в этом месяце! Блэк не садится на предложенное место, почему-то чувствуя себя странно, зная, что, злой на него, Барти всё ещё будет стоять и нависать в самом невыгодном, для Регулуса, положении. Волшебник делает вид большой увлечённостью стеклянной вазой, стоящей на тумбочке у кровати Крауча. Он помнит, как тот жаловался на Эейвери, который принёс, в качестве подарка, букет цветов, источающий отвратительный запах. И всё же, Барти не выкинул растение, — как можно посудить, глядя на уродливые жёлтые бутоны в коричневую крапинку — лишь наложив заклинание, не позволяющее аромату наполнить комнату. Как отвратительно сентиментально с его стороны. — Ты пойдёшь на турнир? — наконец, успокоившись, более лёгким голосом, задаёт вопрос Барти, плюхнувшись рядом с Эваном. — Я уверен, малыш Ло составит тебя компанию, — мальчик подмигивает, опираясь плечом об своего друга. — Если мне придётся терпеть Эйвери во время матча, я кину на своё отражение Смертельное заклятие, — бормочет Регулус, проводя подушечкой пальца по одному из шипов, наподобие роз, украшающих стебли цветов, не замечая, что его сокурсники не смеются и не подхватывают шутку. Он обдумывает возможность проигнорировать мероприятие. Закрыться в спальне Слизерина, наложив на дверь несколько защитных заклинаний, накрывшись с головы до ног одеялом так, чтобы стало невыносимо жарко, а весь кислород закончился, превратившись в едкую отраву. Заманчивая идея, но и в то же время невыполнимая. Как перфект своего факультета для него будет странно пропустить такое важное, для учеников и профессоров, событие. Тем более он должен, хоть и косвенно, следить за порядком и отреагировать в случае чего. Регулус усиливает нажатие, представляя, что будет, если он наткнётся на Поттера или, ещё хуже, Сириуса. Теперь, когда брат узнал, насколько Регулус некомпетентен, что матери пришлось его ударить… сложно назвать точную степень стыда, таящуюся в мальчике. Даже взглянуть в самодовольные глаза Сириуса сейчас сравнимо с пыткой. Регулус хмурится, когда ощущает слабую боль и моргает, дабы сфокусировать зрение. Взгляд его падает на собственную руку, большой палец, которой оказывается проткнутым толстым шипом. Он одёргивает конечность и сразу же прячет палец в сжатом кулаке, поблагодарив высшие силы, что всё это время стоял к больным слизеринцам спиной. Особенно, когда мокрое и тёплое чувство наполняет его ладонь. — Мне уже пора идти, — неглядя на странно замолчавших волшебников, Регулус торопится к двери, — увидимся после ужина. Он скрывается в туалете для мальчиков, дожидаясь, когда один из второкурсников домоет руки и уйдёт, бросив на перфекта Слизерина пугливый взгляд. Оставшись наедине с собой, Регулус подставляет окровавленную руку под холодную воду, понимая, что горячая будет только разжижать кровь. Вымыв кожу, он ждёт, когда кровотечение остановится, но это происходит не сразу. Шип был не таким уж большим, но достаточно длинным, проникнув в плоть примерно наполовину. Юноша мысленно ругается, не зная, что делать. Блэки всегда плохо владели целительной магией, а возвращаться в Медицинское крыло для лечения или хотя бы бинтов означает осведомить Барти и Эвана об этой жалкой ране. Они всегда реагирует излишне драматично на царапины, оставленные на теле Регулуса. Наконец, спустя минут пять, кровь сначала замедляется, а потом и вовсе прекращается, когда рана покрывается красной корочкой. Вытерев остаток крови, Блэк поправляет галстук и прячет конечность в карман, задумываясь, не проклята ли она, ведь это та же рука, на которой остался шрам от разбитого горшка. Отсидев последний урок, Регулус уходит в библиотеку, где делает домашнее задание несколько часов подряд. Он невольно так сильно напрягается при простом написании пером, отчего запястье начинает неприятно болеть. Поставив завершающую точку, он критическим взглядом окидывает пергамент, проверяя текст на наличие ошибок или опечаток, а также прослеживая каллиграфический почерк на какие-либо изъяны. Не обнаружив ничего дискредитирующего, юноша встаёт со своего места и принимается собирать вещи. Сложив в сумку высохший пергамент, перья и плотно закрытую банку чернил, он подхватывает учебники, которыми пользовался, направляясь к одному из шкафов. Он расставляет учебники по своим местам, но когда остаётся последний, по Истории Магии, твёрдый и островатый корешок книги, задевает его незаживший палец. Тихо шикнув, Регулус зло засовывает учебник на полку у своей головы и опускает руку, с досадой следя за тем, как запёкшаяся кровь трескается, а из вновь открытой раны появляется багровый цвет. Это вызывает слабую боль, но Блэк не находит данное чувство таким уж плохим, скорее, даже немного приземляющим. Только если бы не эта мерзкая кровь, способная замарать всё вокруг. — Выглядит больно, — слышится голос сбоку и Регулус не вздрагивает только потому, что испытывает некую заторможенность. Юноша поворачивается и встречается взглядом с самыми зелёными глазами, которые он когда-либо видел. Они находятся в обрамлении рыжих густых ресниц, которые подрагивают при каждом моргании. Лили Эванс смотрит на него в ответ, слегка сморщив веснушчатый нос, словно сочувствуя. Насыщенные рыжие волосы аккуратно подпрыгивают вверх и падают вниз, когда она делает осторожный шаг вперёд, слегка склоняя голову на бок. На ней надета белая рубашка с закатанными рукавами, — как любит носить данный предмет гардероба Поттер — тёмно-серая юбка до колен и вырвиглазный, слегка расслабленный, галстук на шее. Она выглядит одновременно расслабленно, но при этом не слишком небрежно. Значок перфекта слабо блестит в искусственном освещении библиотеки. Регулус часто «забывает» надевать свой, потому что его раздражает тяжесть, оттягивающая ткань рубашки. — Ты порезался об корешок книги? — глупо спрашивает шестикурсница, будто и так не знает, что подобное ранение невозможно заработать при помощи небольшого давления книги. Регулус не отвечает, молча переводя взгляд на палец, с удивлением замечая, что крошечная точка крови успела образоваться в крупную каплю, после чего она стекла вниз, очерчивая выпирающую косточку на запястье и впитываясь в край манжеты. Красная клякса на белоснежной материи вызывает в нём такой уровень досады, от которого волшебнику хочется зарычать. — О, точно! У меня кое-что есть! — восклицает Эванс своим нежным голосом, принимаясь рыться в сумке, перекинутой через плечо. На это уходит слишком уж много времени, пока девушка перебирает содержимое сумки, где находится море ненужных вещей (это что, край рамки для фотографий?) и Регулус уже хочет уйти, не понимая, зачем находится рядом с этой… грязнокровкой. Наконец, Эванс выпрямляется и с недостойным возгласом победы вскидывает предплечьем, помахивая в воздухе какой-то прямоугольной бумажкой. — Нашла! — она сдувает со лба рыжую прядь, выбившуюся из общей причёски от наклона головы, протягивая руку с предметом вперёд. — Держи. — Что это? — спустя несколько мгновений бездействия и молчания, когда улыбка гриффиндорки превращается в неловкую, а вытянутая рука начинает покачиваться из-за неудобной позы, спрашивает Блэк, с пренебрежением выгибая бровь. — О, это пластырь, — быстро отвечает Эванс, но тут же начинает с энтузиазмом пояснять, увидев непонимание в серых радужках напротив. — Знаешь, это вроде как бинт, но гораздо удобнее и компактнее. У него есть клеевая основа, с помощью которой можно приклеить пластырь к коже без необходимости делать перевязку. — Маггловское изобретение, — с ядовитым отвращением, практически выплевывает Блэк, чьи слова смывают энтузиазм с рыжеволосой девушки. — Да, но зато это очень удобно! — снова взбодрившись, Эванс делает шаг вперёд. — Давай я покажу. Регулус одёргивает руку, к которой тянется гриффиндорка, поражаясь подобной наглости. Что она вообще о себе возомнила? За время, которое они оба учатся в стенах Хогвартса, Блэк и Эванс обменивались лишь короткими предложениями и только этот год, исключительно ради их обязанностей перфектов. К тому же, гриффиндорцы не являются особыми поклонниками Слизерина и это, честно говоря, взаимно. Так с чего бы ей проявлять данное… дружелюбие? Нет, скорее жалкую снисходительность. То, что она старше его на год или два не значит, будто Регулус какой-то ребёнок, на которого можно смотреть свысока. Мерлин, он же Блэк, потомок одной из семей Священных Двадцати Восьми, а она лишь жалкая грязнокровка, за которой носится идиот Поттер. — Мне не нужны твои подачки, — хмыкает Регулус, приподняв подбородок. Лицо Эванс немного меняется, когда улыбка окончательно исчезает и на её месте возникает хмурость. Между рыжих бровей проявляется крошечная морщинка, а нежно-розовые губы поджимаются, и, наверное, Поттер нашёл бы это очаровательным, но Регулус только сильнее расправляет плечи. — Знаешь, не обязательно постоянно быть таким мудаком, — раздражённо фыркает девушка, вводя оппонента в ступор. — Я просто хотела помочь. Регулус приоткрывает рот, но слова не соскальзывают с языка, настолько ошеломлённый от прозвучавшей грубости, пропустив момент приближения Эванс. Его никогда не оскорбляли подобным образом, даже Сириус, и ещё больше повергает в шок, что это произнесла девочка, к тому же, грязнокровка. — Вот, — Эванс нагло подхватывает целую руку Регулуса, вызывая у него неприятную дрожь, после чего суёт в ладонь тонкий и небольшой предмет, отстраняясь столь быстро, не дав юноше отбросить прикосновение. — Просто раскрой пластырь от лишней бумаги, прижми мягкий центр к ране и обмотай липкие концы вокруг пальца. Эванс недовольно бормочет инструкцию, уже с явно более плохим настроением, чем при появлении, и скрывается в одном из проходов. Регулусу требуется ещё несколько ударов сердца, прежде чем он приходит в себя и опускает взгляд вниз. На его ладони лежит всё та же бумажка и юноша с подозрением вертит её в руке, понимая, что это может быть ловушкой. Какой-нибудь сглаз, проклятье или просто шутка одного из её дружков. Мысль о том, что Эванс подослана «Мародёрами» вызывает тошноту, и Блэк облизывает сухие губы, сжимая так называемый «пластырь» в кулаке. Он тут же понимает, что подобная паранойя глупа и не обоснована, ведь он прекрасно знает, как Эванс относится к «шалостям» Сириуса, Поттера и остальных их подпевал. Особенно, когда они касаются Снейпа. Так что вряд ли гриффиндорка решит напакостить человеку, младше её на целый учебный год. Вздохнув, Регулус разжимает кулак и больше из любопытства, чем из-за чего-то другого, следует инструкциям Эванс. Он распаковывает «пластырь», и впрямь, обнаружив по центру тонкую подушечку. Слизеринец обматывает раненый палец и с удивлением обнаруживает, что кровотечение останавливается. Даже шевелит суставами, ожидая, что маггловское изобретение отклеится или кровь проступит наружу, но ничего не происходит, а жжение, которое источал прокол, утихает. Он замечает, что на белом материале пластыря изображены крошечные цветные ромашки. Скривившись от отвращения, Регулус всё же решает, что магглы не настолько безнадёжны, раз могут придумывать подобные полезные вещи без помощи магии. Он возвращается к своей сумке и уходит в общежитие, желая переодеться до ужина, сменив испачканную одежду.

***

Регулус входит в Обеденный зал с высоко поднятой головой. Его завитые чёрные волосы аккуратно обрамляют бледное заострённое лицо, плавно покачиваясь при каждом уверенном шаге. Безразличный взгляд его скользит по пространству без особой цели, на секунду встречаясь с глазами Сириуса, глубокими и поразительно сосредоточенными. Регулус переводит внимание на стол Слизерина, ощущая, что брат не перестаёт смотреть на него до тех пор, пока он не садится на своё место. Лоренс одаривает сокурсника лукавой улыбкой, прежде чем вернуться к разговору с Уильямом Уилкисом. Его семья не входит в число Священных Двадцати Восьми, но они по-прежнему достаточно чистокровны и уважаемые дабы отпрыск Эйвери не терял желание на общение. Регулус только знает, что Уилкис учится на одном курсе с Мальсибером и Снейпом, а также обладает ограниченным мышлением. Лицо его имеет весьма угловатые формы, глаза же, настолько светлый голубой оттенок, выглядя почти прозрачными. — Я не понимаю, почему должен учиться с ними в одном помещении, — ядовито выплёвывает Уильям. — Пока Дамблдор заправляет Хогвартсом это неизбежно, — хмыкает Мальсибер, закатывая глаза. Регулус берёт бокал и наполняет его водой, надеясь хоть немного справиться с сухостью, образовавшейся в горле. Он делает медленные глотки, лениво прислушиваясь к разговору за столом. — Просто смешно! Та грязнокровка Медоуз сегодня с утра посмела велеть мне замолчать. Я всего лишь учил первокурсника уму-разуму, но эта идиотка решила строить из себя героиню! — переходит на низкий рык Уилкис. — Мне кажется, я испачкался просто находясь рядом с ней в пределах нескольких футов. — Тебе нужно было наслать на неё проклятье, — фыркает Эйвери, разрезая запечённую рыбу на своей тарелке. В это время Регулус опускает взгляд, рассматривая собственную руку, обхватывающую изящную ножку бокала. Серые глаза замирают на аккуратном липком кусочке на большом пальце, с изображением цветов. Он опускает сосуд обратно на стол и проводит указательным пальцем по шероховатой поверхности «пластыря». Уилкис, разумеется, в каком-то смысле прав, но почему-то Блэк не может избавиться от неприятного чувства, вспыхивающего в глубине сердца. — Они тащат всю грязь из магглавского мира сюда, — не успокаивается Уилкис, ударяя ладонью по столу. — Но ничего, скоро я присоединюсь к Тёмному Лорду, который положит конец этому извращению. Блэк замирает, прислушиваясь к тому, как некоторые голоса согласия понижаются до шёпота, когда обсуждение переходит на тёмную сторону. Внутри него поднимается горечь, которую невозможно сбить даже самым сладким сиропом. Перед взором сразу предстаёт кузина Андромеда, милая улыбчивая Андромеда, теперь выжженная с семейного гобелена, только чтобы броситься в объятия к какому-то грязнокровному мужчине. Сменила гордую и древнюю фамилию Блэк на маггловскую уродливую подделку. Регулусу интересно, стоило ли оно того? А Сириус? Сириус просто обожал Андромеду, но, видимо, даже этой любви не хватило, дабы она осталась среди родни. Теперь у неё совсем другая, новая семья: любящий муж и маленький ребёнок, не имеющий звёздного имени. Сириус же, на правах любимого кузена, последовал примеру Андромеды, подобно ей, променяв семью Блэк на чету Поттеров. Им гораздо важнее мерзкие грязнокровки и предатели крови, чем близкие и родные люди. Даже дядя Альфард, с годами, стал всё реже и реже приходить в гости, а каждый раз, когда появлялся в доме на Площади Гриммо, делал это невыносимое подавленное выражение лица. Регулуса никогда не было достаточно, чтобы кто-нибудь из них решил остаться. Никогда. Никогда не достаточно. Регулус моргает и приходит в себя, когда слышит характерное шуршание. Он приподнимает голову, с лёгким удивлением замечая, приближающуюся к столу Слизерина, Комету. Сова машет своими бело-серыми крыльями в тёмную крапинку, подлетая ближе и бросая на пустую тарелку аккуратный чёрный конверт. Блэк игнорирует любопытные взгляды слизеринцев, не глядя, кидая Комете какую-то мясную закуску, слишком сосредоточенный на послании, которое берёт в руки. Слушая, как сова улетает восвояси, он проводит пальцем по шероховатой поверхности конверта, недоумевая по поводу его цвета. К тому же, чаще всего, письма доставляют во время завтрака, так что же должно было произойти, раз данную тенденцию прервали? Немного нервничая, Регулус подцепляет сургучную печать и открывает конверт, доставая уже обычный белый, сложенный в три раза, лист. Письмо от мамы — сразу понимает Регулус, но глаза его немного прищуриваются, когда юноша замечает странность в её почерке. Безусловно, он всё так же до идеальности точен и прекрасен, как и обычно, но имеется в штрихах какая-то настойчивость. Будто она нажимала на кончик пера с особым усилием. Нахмурившись, Регулус приступает к чтению: Регулус, надеюсь, ты находишься в добром здравии, поскольку я хочу сообщить тебе о необходимости приехать в наш дом, находящийся на Площади Гриммо, 12. Я рассчитываю, что дни отсутствия в стенах школы никоим образом не повлияют на твою успеваемость. Достаточно и того, что твои оценки никогда не поднимаются выше, чем у отпрыска Краучей, у меня и твоего отца нет никакого желания стыдиться неудач своего единственного сына. Регулус так быстро выпрямляется, что это практически больно, поскольку его осанка и так была невыносимо ровной. Настроение его окончательно рушится, а на дне желудка, чудится, падает гигантский камень, состоящий из разочарований родителей. Он не понимает, чем заслужил этот выговор, учитывая, что он лучший на пятом, — а может и не только — курсе после Барти. Как ни старается, он не может превзойти Крауча, который справляется с дисциплинами, не скрывая легкомысленности, так легко, словно это — не больше, чем способ развлечься. В то же время Регулус тратит часы на самосовершенствование, желая стать лучшей версией себя. Кажется, что бы он ни сделал, он никогда не сможет достичь идеала. Стараясь сдержать бесстрастное выражение лица, глядя на строчки о «единственном сыне», зная, что любой дрогнувший мускул выдаст Блэка перед «змеями», Регулус задаётся вопросом, для чего родителям понадобилось видеть его дома. С сомнением в сердце, он продолжает читать: Что же насчёт причины твоего пребывания в поместье Блэк, хочу с прискорбием сообщить о безвременной кончине моего брата, а также, по совместительству, твоего дяди Альфарда Блэка. Церемония захоронения произойдёт на семейном кладбище… Дальше Регулус не читает, просто не может, крепче сжимая хватку на пергаменте дрожащими пальцами. На мгновения, минуты, часы — неизвестно — он теряет возможность насыщать организм кислородом, пока чёрные выверенные буквы, написанные материнской рукой, сначала начинают плясать перед взором, а потом и вовсе расплываются, преобразуясь в грязную мешанину. Шум Обеденного зала не то, чтобы исчезает, но он становится далёким и приглушённым, словно находясь под толщей воды. Регулус даже не пытается дышать, он знает, что подавится воздухом, как только попробует. Он надеется прислушаться к своему неровному сердцебиению, повторяя в голове одно и то же: «это сон». Это сон. Это сон. Это сон. Это не может быть правдой. Регулус кусает внутреннюю сторону щеки, надеясь проснуться. Открыть глаза, смотря на заправленный полог кровати в общежитии Слизерина, слушая привычную перепалку между Эваном и Барти. Проснуться в такой день, когда Комета никогда не залетала в Обеденный зал, а мама не окунала кончик пера в чернила, только чтобы поднести его к белой бумаге, оставляя линии и закорючки с таким давлением, отчего они отпечатались на обратной стороне листа. Густой металлический вкус наполняет его рот и Регулус понимает, что всё происходящее — реально. Это никакой не кошмар, вызванный долгими бессонными ночами, а его жизнь, в которой дядя Альфард умер. Когда он произносит это слово в уме, Блэку кажется, будто его ударили по лицу. Хотя, пощёчина матери, по сравнению с данным ощущением — не стоящая внимания, ерунда. Ничто не сравнится с червоточиной, разрастающейся в груди Регулуса, даже когда его брат… Регулус вздыхает нервно и резко, до боли расширяя лёгкие, слегка приоткрыв губы при вспыхнувшем осознании. Он ведь должен сообщить об этом Сириусу. Теперь, когда дядя Альфард… когда дядя Альфард умер, у Сириуса не осталось никого из Блэков, кто смог бы сообщить о случившемся. Поттеры здесь никак не помогут, ведь они, заклеймённые как предатели крови, не общаются с семьями Священных Двадцати Восьми. Регулус поворачивается, бросая взгляд на стол Гриффиндора, выискивая среди толпы характерные чёрные кудри. Он находит Сириуса практически сразу, словно брат — чёрная дыра, притягивающая близнаходящиеся объекты своей невероятной гравитацией. Сириус выглядит, как и всегда, неотразимо, невзирая на то, как сильно измята его рубашка, насколько небрежно расслаблен галстук и до какой степени всклокочены волосы. Регулус знает, что это благодаря стараниям Поттера, который любит зарываться в волосы Сириуса пальцами, растрёпывая причёску друга. Регулус ненавидит одну мысль о прикосновении Поттера к брату, но также помнит мягкие локоны Сириуса, поэтому, в каком-то смысле, понимает желание гриффиндорца. Старший из детей Блэк сидит в окружении друзей, склоняясь вместе с Поттером над каким-то, странно сложенным в несколько раз, желтоватым пергаментом. Поттер указывает пальцем в нечто на бумаге, они с Сириусом секунду присматриваются, после чего разражаются смехом. Регулус наблюдает за тем, как его брат закидывает голову назад, оголяя клыкастые белоснежные зубы в явном веселье. Он хлопает Поттера по спине, после чего оборачивается к Люпину и Петтигрю, дабы рассказать то, что их так развеселило. Регулус пытается сглотнуть, подошедший к горлу, необъятный ком, который, чудится, готов разорвать его гортань своими неказистыми острыми краями. Ничего не получается и он поворачивается обратно, обнаруживая, что по-прежнему держит в руке злосчастное письмо. Он моргает и расправляет бумагу, с трудом читая текст, который трясётся из-за мандража в его конечностях. Блэк перечитывает болезненные предложения снова и снова. Снова-снова-снова. Словно они, в любую минуту, готовы видоизмениться, показаться чем-то не тем, другим. Надеется, что тонкая бумага просто рассыплется в прах в его ладони, чтобы не было никаких доказательств, никаких напоминаний. Никакой смерти Альфарда Блэка. Никакого бесчувственного, лишённого эмоций, послания от матери. Разве смерть может прийти так быстро? Без предупреждений, без каких-то знаков? Неужели, человеческие жизни всегда были настолько хрупки, так беззащитны, бессмысленны? Регулус не знает. Он старается дышать ровно. Его лицо не выражает никаких чувств, и никто из слизеринцев не стремится поинтересоваться у Блэка о содержании почты. Неизвестно, хорошо это или нет, что, в данный момент, Барти и Эван находятся далеко в Больничном Крыле, без возможности увидеть трещины в маске своего сокурсника. В любом случае, Регулус переживает этот момент самостоятельно. Он не замечает, как тускнеют собственные серые глаза, которые пытаются найти в тексте родной матери слова хоть какой-то поддержки.

***

Регулус ничего не говорит Сириусу ни этим вечером, ни следующим днём. Он не спит и лежит на кровати до самого рассвета, не закрыв полог, глядя пустым взглядом в окно, выходящее на тёмную толщь воды Чёрного озера. В какой-то момент, палочка оказалась зажата в его кулаке, свисая с края матраса, едва ли не падая на короткий ворс ковра. Он не двигается, когда наступает время собираться на учёбу, не встаёт, когда начинаются уроки, и даже когда приходит время ужина. Его никто не ищет, так что, возможно, слизеринцы прикрыли своего сокурсника, как делают это всегда, если кто-то из них отсутствует по той или иной причине. Регулусу всё равно. Наверное, впервые в жизни, но ему, и впрямь, нет никакого дела до оценок, негодования профессоров или же гнева матери. По крайней мере, сейчас. К вечеру он поднимается с кровати, только чтобы сходить в туалет, а также выпить несколько глотков воды прямо из-под водопроводного крана, набирая жидкость в трясущиеся ладони, как какой-то плебей. Он не смотрит в зеркало, висящее на стене, зная, что увиденное не вызовет ничего, кроме отвращения. Чем больше часов он проводит лёжа на кровати, тем сильнее пустота пробирается в тело, разливаясь под кожей, проникая глубже в плоть, дабы заразить вены и артерии, стремительно направляясь к сердцу. На вторую ночь после получения письма Регулусу удаётся поспать. Это не полноценный здоровый сон, скорее внезапные и неловкие отрывки, наполненные быстротечными мечтаниями и подёргиванием глаз под закрытыми веками. Ему видится детство, когда они с Сириусом были маленькими и невинными существами, с большими глазами и короткими кучерявыми волосами. Ещё Регулусу снится Альфард Блэк. То, как дядя приходил в гости, принося подарки, одаривая племянников нежной улыбкой, никогда не отражающейся на ликах Вальбурги или Ориона. И, в отличие от них, его, на самом деле, интересовали Сириус и Регулус. Не их достижения, статус или репутация. Дядя Альфард мог часами слушать истории о том, как Сириус нарисовал огромного дракона, используя только чёрные чернила и как Регулус выучил новую композицию на фортепиано для своего удовольствия, а не по приказу матери. Они были малышами, и дядя Альфард подхватывал Сириуса и Регулуса в обе руки, начиная кружиться по комнате до тех пор, пока их визг не превращался в задорный смех, а пространство не плясало перед глазами. Потом он усаживал детей себе на колени, проводил по их кудрям пальцами и рассказывал забавные истории, которые, несмотря на все заверения дяди, как Сириус и Регулус знали, были выдуманы. Когда улыбка Альфарда стала медленно тускнеть и становиться жалкой подобией, блеклой и неинтересной тенью? Регулус всё время так сильно зациклен на себе, что не заметил этого изменения до тех пор, пока не стало слишком поздно. Сириус был так… так прав. «Мир не крутится вокруг одного тебя, Регулус». И впрямь. Кажется, мир никогда не будет крутиться вокруг Регулуса, потому что, пусть он и звезда, но никогда не настолько значимая как солнце. На третий день в комнату врываются Эван и Барти с этими невыносимыми выражениями лиц, которые Регулус не имеет никакого желания комментировать. Он уже встал с постели, принял душ, аккуратно уложил волосы, надел идеально выглаженную одежду, убрал волшебную палочку в карман мантии и встал напротив окна, взирая на воду с абсолютным безразличием. Регулус оборачивается, когда слышит хлопок закрывающейся двери и приближающиеся шаги. Барти подходит так близко, что Блэк смог бы ощутить запах табака и леденцов, — которыми он пытается заглушить вонь маггловских сигарет — если бы дышал чаще пары раз в минуту. Крауч вскидывает руку, можно подумать, желая притянуть другого волшебника в объятие. Конечность не доходит до места назначения, замирая на полпути и сжимаясь в тугой кулак, только чтобы, в следующую секунду, упасть вдоль тела. Наблюдая за всем этим, Регулусу хочется удавиться галстуком, который плотно охватывает его горло через материал рубашки. В обычные времена он ненавидит неожиданные прикосновения, но сейчас Блэк почти что хочет, дабы обычно грубые и сильные руки Барти обхватили его и притянули в тёплое объятие. Если бы повезло, он сжал бы хватку до хруста рёбер. Барти не обнимает, продолжая смотреть на Регулуса с какофонией эмоций, скривив брови в каком-то мученическом жесте. За его спиной стоит Эван, — замечает Блэк — переводя внимание на грустную мимику блондина. — Мне очень жаль, Регулус, — говорит он. — Всё в порядке, — отвечает Блэк, не чувствуя своих губ и языка, произносящих это. — Он… он умер, Рег, — отчаянно шепчет Барти, снова дёргаясь рукой, но так и не касаясь собеседника. — Я знаю, — также тихо, ровно и абсолютно безжизненно. — Мне жаль, Регулус, — снова повторяет Эван. Он обходит Барти и берёт Регулуса за рукав рубашки, как некое подобие якоря, приземляющего, но чувственного и крепкого. Блэк опускает глаза, смотря на то, как белеют костяшки сжатого кулака Розье, чьи пальцы зарываются в накрахмаленную ткань с непривычным рвением. Смотрит, и понимает, что это не то, чего он жаждет. Регулус не хочет осторожного прикосновения к одежде. Он мечтает о том, как дядя притягивает братьев Блэк в крепкие объятия, позволяя вдыхать смесь запахов: аромат дорогого парфюма Альфарда и мягкий аромат лимонного чая, исходящий от Сириуса. Регулус не может получить ничего из перечисленного, поэтому он молчит.

***

Когда Регулус идёт на уроки, он не замечает всеобщего внимания и перешёптывания со стороны слизеринцев. Осознаёт только, когда — под беспрестанным надзором Крауча и Розье — заходит в Обеденный зал. Случайным взглядом он проходится по столу Гриффиндора, обнаруживая четыре пустых места, на которых обычно сидят Сириус, Поттер, Люпин и Петтигрю. «Значит, все теперь знают» — вяло думает он и отворачивается, чтобы присоединиться к сокурсникам на обед. Барти накладывает на тарелку Регулуса еду. Какие-то овощи, какое-то мясо, какой-то гарнир. Регулус, на самом деле, безропотно ест, но он не ощущает вкуса и текстуры, не понимая, что именно погружает в свой рот. Кажется, даже если ему сейчас плеснут в еду Напиток Живой Смерти, Блэк не заметит и проглотит отраву вместе со всем остальным. К концу обеденного перерыва его прерывает профессор Слагхорн, изображающий на лице сочувственную улыбку. Он говорит много: что-то о соболезновании, что-то о сожалении, но Регулус не слушает мужчину, по крайней мере, не так, как Барти и Эвана. Какая-то часть всё-таки попадает в мозг пятикурсника, только чтобы он выдавил из себя ответ и тут же забыл сказанное. Сириуса не видно в этот день и тот, что следует за ним, но Регулус и не особо-то ищет брата, как привык делать в лучшие времена. Он просто не может сосредоточиться. Иногда ему сложно просто переставлять ноги, он даже один раз споткнулся на лестнице, что вызвало бы у Блэка прилив стыда в обычной ситуации, но сейчас вынудило лишь поправить подол мантии и продолжить путь, ощущая на своей спине напряжённые взгляды Эвана и Барти. Спустя несколько дней, которые проносятся слишком быстро и одновременно медленно, Регулус возвращается в дом на Площади Гриммо. Его мама выглядит, как обычно, со строгим выражением лица, бледными губами и выразительными скулами. Она прекрасна, величественна и серьёзна, обнимает Регулуса, — который сдерживает вздрагивание, но не мурашки, прошедшие по коже — давая возможность на миг прижаться и вдохнуть знакомый запах. Это почти то, чего желал младший Блэк, но грубая текстура кружева на платье ведьмы, её слишком тяжёлый парфюм, а также костлявые пальцы, впивающиеся в лопатки Регулуса, не позволяют расслабиться. И, тем не менее, Блэк берёт всё, что может, обнимая маму, здороваясь с отцом, — который раскуривает трубку, стоя у одного из окон — и незаметно кивая Кричеру в знак признательности, когда домовой эльф забирает тяжёлое чёрное пальто юного хозяина, пытаясь скрыть влажные покрасневшие глаза. Регулус подходит к двери своей комнаты и на секунду замирает, переводя внимание на соседнюю дверь. На удивление, он ничего не чувствует от представшего вида. Блэк поворачивает ручку, заходит внутрь и с тихим щелчком закрывает дверь в спальню.

***

Он не знает какой сегодня день. Конец февраля? Нет. Уже начало марта. Ворот чёрной рубашки, застёгнутый до последней пуговицы, впивается ему в глотку, прямо под выпирающим кадыком, который задевает жёсткую ткань при каждом глотании. Тугой галстук, обмотанный вокруг шеи наподобие удавки, нисколько не способствует свободному поступлению кислорода. Он не пытается хоть сколько-нибудь расслабить давление. Стоит хорошая погода. Такая во время которой хочется расстегнуть застёжки верхнего одеяния и, щуря веки от слишком уж ярких лучей солнца, прогуляться на улице, подставляя щёки под лишь слегка прохладные ласки ветра. Небо идеально чисто-голубое, такого глубокого-глубокого оттенка, почти что лазурного. Не видно ни единого облачка, которое могло бы хоть немного перекрыть беспощадное палящее солнце. На фоне этого, растущие поблизости, голые деревья, тянущие свои когтистые сухие ветви вверх, выглядят как-то неправильно, немного карикатурно и явно неподходяще. Окружающее, в принципе, можно назвать именно так. Неподходяще. Слишком неподходяще тёплая безмятежная погода для начала весны, из-за которой снега начинают оттаивать, открывая вид на склизкую вязкую землю. Неподходяще серые надгробия, тусклые и потрескавшиеся, забытые и никому не нужные. И, в конце концов, неподходящие люди, стоящие рядом с вырытой влажной могилой. Осанки аристократов прямы и уверены, одеты они в чёрные траурные одежды, аккуратно отутюженные и идеально сидящие на фигурах волшебников и волшебниц. Здесь находятся только самые приближённые люди, носящие или носившие до замужества фамилию «Блэк». Среди прочих, Регулус замечает дедушку Арктуруса, дедушку Поллукса, тётю Лукрецию, дядю Сигнуса, кузину Беллатрикс с мужем Рудольфусом и кузину Нарциссу с мужем Люциусом. Здесь нет других семей, например, Ноттов, Паркинсонов, Эйвери или Флинтов. Нет Розье и Краучей. Эван и Барти не обнимают Регулуса так, как делают это друг с другом, но если бы они хотя бы просто встали рядом, позволяя Блэку почувствовать тепло чужого тела, может… ему стало бы легче дышать. Здесь нет самых главных людей, которых дядя Альфард желал бы видеть. Нет кузины Андромеды. Нет Сириуса. Только холодные и безразличные Блэки, сохранившие своё место на фамильном древе, всё ещё не выжженные с семейного гобелена. Люди, не имеющие мимики, смотрящие на всё с высоко поднятыми головами и равнодушными чёрными зрачками. Никто не плачет. Не слышны сдавленные всхлипы или открытые рыдания. Регулусу нечего сказать по этому поводу, поскольку его щёки также остаются сухими. Блэки не плачут. Гроб из тёмного, почти что чёрного, дерева медленно опускают в свежевырытую яму. Регулус резко вздыхает, не заметив, что задерживал дыхание слишком долго, до появившихся, перед взором, тёмных пятен. В его нос пробирается тяжёлый землистый запах сырости, который почти что вынуждает подавиться. Блэк подавляет рефлекс, не имея возможности оторвать глаз от того, как гроб с телом дяди Альфарда скрывается за коричневой рыхлой насыпью. Его пальцы на правой руке, почти незаметно, дёргаются, словно юноша сдерживается от какого-то действия. Он смотрит и смотрит, как завороженный, тайно мечтая оказаться там. Скрыться от всех этих безличных женщин и мужчин, зарыться в почву, прижаться к холодной, покрытой лаком, крышке гроба. Чтобы его присыпали землёй, до тех пор, пока весь кислород не закончится и он, наконец, не согреется в этом, последнем, смертельном объятии. Рабочие не берут в руки палочки, сумевшие облегчить их работу, вместо этого крепко обхватывая, руками в перчатках, черенки лопат. Это традиция. Лопаты вонзаются в насыпь, и первый комок земли с громким стуком падает на гроб. Прямо как яркие-яркие лучи солнца падают на всех присутствующих, выжигая глазницы, высушивая слизистые, впитываясь в чёрные ткани одежд, нагревая их до невыносимого состояния. Блэки продолжают молчаливо стоять. Регулус представляет, что бы случилось, если бы он сорвался с места. Если бы упал на колени перед местом упокоения Альфарда. Если бы попытался последовать за ним. Тело его не двигается. Регулусу вообще кажется, что он больше никогда не сможет пошевелиться, примёрзший к смеси снега и грязи под подошвам, некогда начищенными до блеска, туфель. Всё его естество онемело, атрофировалось, потеряло связь с реальностью. Ещё один комок земли летит в, уже наполовину заполненную, могилу и Регулус видит краем глаза, как дёргается горло мамы, когда она сглатывает слюну. Папа стоит рядом с ней и безразличие в его глазах должно поразить юного Блэка, но этого не происходит. Когда последняя куча земли присоединяется к небольшому холмику у готового надгробия, установленного ещё при жизни Альфарда, Регулус замечает, как по лицу кузины Нарциссы стекает одна-единственная слеза. Нарцисса тут же наклоняет голову, скрываясь за опустившейся чёрной кружевной вуалью. Блэки не плачут, но Нарцисса теперь Малфой, так что, возможно, ей позволительно. Регулус опускает взгляд и вид его пальца, обмотанного «пластырем», сбивает с толку. Он моргает, глядя на немного потёртую поверхность и отклеенные края. Наверняка, хоть и не помнит, Блэк постоянно мыл руки с того момента, как Эванс дала ему «пластырь», но тот не оторвался, лишь потерял свой первозданный вид, став на оттенок тусклее и помявшись у концов. Маленькие цветочки будто забавляются всей этой атмосферой, и Регулус не сдерживается, с затуманенными дымчатыми глазами, проводя указательным пальцем той же руки по большому, обмотанному «подарком» от грязнокровки. Блэк вздрагивает, когда чьи-то острые ногти впиваются ему в плечо, и поднимает голову, узнавая в человеке, оставляющего на его ключице синяки, свою маму. Она кивает и поворачивается в сторону выхода из кладбища как раз, когда остальные присутствующие начинают расходиться. Регулус смотрит на то, как Люциус обхватывает узкую талию Нарциссы, шепча ей что-то на ухо, на что девушка кивает и кладёт собственную ладонь на тыльную сторону руки мужа в каком-то успокаивающем жесте. Где-то в глубине души Регулус желает сломать мужчине конечность, оттолкнуть его и самому вцепиться в кузину, привлекая её в объятия. Прижаться к ней и вдохнуть родной запах духов, так сильно отличающихся от резких тяжёлых духов матери. Но это чувство слабо, бесцветно и едва уловимо, как прозрачная рябь на воде. По большей части Регулус ощущает пустоту, но не такую, как обычно. Нет, это гораздо более подавляющее состояние. Словно его затягивают в бездну или же, наоборот, бездна разворачивается внутри него, поглощая внутри все эмоции, как хорошие, так и плохие. Наверное это к лучшему. Нет никакой боли, горя или злости. Нет грусти. Нет печали. Только он. Пустая оболочка, носящая имя Регулуса. Регулус бросает последний взгляд на надгробие, перечитывая имя Альфарда и две указанные даты. Дата рождения и дата смерти. Никто не сказал ему, как именно погиб Альфард. Когда Регулус, пересохшим ртом, задал этот вопрос маме, она лишь поджала бледные губы и отвернулась. Было видно, насколько напряжены худощавые плечи женщины, когда она, стуча туфлями на невысоком каблуке, ушла прочь. Регулус смотрел на удаляющийся подол её платья, в тайне уже догадываясь. Окончательно убедиться он смог сегодня, на закрытой церемонии погребения, среди самых близких родственников. Другие чистокровные не были приглашены, словно… словно это то, что нужно было скрыть от чужих глаз. Будто бы смерть дяди Альфарда грязная постыдная тайна, не предназначенная для ушей посторонних. Регулус вспоминает их последнюю с Альфардом встречу в новогоднюю ночь. Насколько уставшим выглядел его дядя, с поникшей осанкой, тяжёлыми синяками под глазами, неухоженной щетиной и печальным взглядом. От него пахло алкоголем, но не так, будто он выпил несколько бокалов. Скорее, как если бы Альфард пил уже долгое время до этого. Когда всё началось? С ухода его любимого племянника Сириуса? Или гораздо раньше? С каких пор улыбка дяди Альфарда стала тусклой и неестественной, а глаза потеряли прежний блеск? Кажется Регулус никогда не узнает, точно так же, как и подробности смерти Альфарда. Было ли ему страшно? Грустно? Или же он почувствовал облегчение, когда смог отпустить весь этот болезненный мир, наполненный мучениями и страданиями? А ведь последний раз, когда они с Регулусом виделись, всё закончилось ссорой. Мелочной перепалкой со стороны его племянника. Теперь же нет смысла сожалеть. Ничего не изменить. Тело дяди Альфарда находится около шести футов под землёй. Он не дышит. Сердце его не бьётся. А Регулус по-прежнему жив. Он жив, но кажется, будто это не так. Регулус разворачивается и следует за родителями, которые не удосуживаются дождаться своего несовершеннолетнего сына в день похорон его дяди. И снова это не удивляет. В конце концов в письме, предназначенном для оповещения о трагедии, мама, первым делом, принялась его отчитывать.

***

Они возвращаются в дом на Площади Гриммо, где чистокровные собираются в небольшие группы, дабы выпить бокал вина и наверняка посплетничать. Регулус стоит в центре комнаты, наблюдая за окружением, а всё происходящее кажется сначала быстрым, затем медленным, то ускоряясь, то вновь замедляясь. К нему подходят несколько аристократов — чтобы выразить соболезнование или же обсудить его новое положение наследника семьи Блэк, Регулус не помнит. Он сомневается, что первое. Когда начинает садиться солнце, народ постепенно расходится, с каждой минутой, делая комнаты всё более пустыми и голыми. Нарцисса остаётся почти до самого последнего момента, но всё равно принимается прощаться, получив очередное подталкивание от Люциуса. Она надевает тёмное длинное шерстяное пальто, расшитое красивыми золотыми узорами, уже наматывая на шею шарф, когда её взор падает на стоящего у горящего камина Регулуса. Юноша не имеет возможности вспомнить, как там оказался, но он поворачивается к кузине, поскольку она привлекает внимание, подходя ближе. Глаза женщины смягчаются, встречаясь с глазами собеседника. Она поднимает руку, и Регулус даже не вздрагивает, не утратив полного онемения, принимая тёплое прикосновение, но, практически не ощущая его на коже. — Всё наладится, Регулус. Это всё, что говорит Нарцисса, прежде чем уходит под руку со своим мужем. Регулус смотрит на её спину, не понимая, почему они все всегда уходят.

***

Регулус спит. Он спит практически всё время, и у него нет никакого желания это менять. Удивительно, но мама никак на него не влияет, то ли не замечая отсутствия сына во время приёмов пищи, то ли слишком занятая другими делами. В любом случае пока есть такая возможность, Регулус не предпринимает практически никаких попыток вставать с кровати. Он зарывается в наволочку носом, желая, чтобы подушка поглотила его целиком. Заставила его исчезнуть, испариться, стать ничем и никем. Он поднимается лишь, только чтобы попить воды или сходить в туалет, но и это даётся с таким трудом, что Кричеру приходится несколько раз повторять одно и то же, дабы Регулус хотя бы открыл веки. Блэк не понимает зачем. Зачем нужно держать глаза открытыми? Чтобы видеть окружающий мир? А зачем ему видеть окружающий мир, если он так уродлив и противен, грязен и искривлён? Весьма трудно сказать, сколько часов или дней проходит, прежде чем мягкие уговоры Кричира встать, поесть, умыться — сделать что угодно — переходят в откровенные мольбы. Регулус пустым взглядом смотрит на широко раскрытые, наполненные слезами, глаза домового эльфа и сдаётся, со вздохом откидывая толстое одеяло. Юноша практически сваливается с кровати, — удерживаясь только благодаря внезапной хватке на резном изголовье — при первой попытке встать. Перед взором пляшут тёмные пятна, а комната, чудится, странно плывёт и крутится. Или, скорее, это кружится голова у самого Регулуса, в конце концов, он не помнит, когда, в последний раз, в его организм попадала хотя бы крошка еды. Волшебник отмахивается от протянутых когтистых лап Кричера, готовых его поддержать, на нетвёрдых ногах, направляясь в ванную комнату. Он игнорирует зеркало, принимаясь, несколько заторможенными рывками, расстегивать пуговицы чёрной рубашки. Регулус моргает, смотря на неё сверху вниз, задаваясь вопросом, неужели он не переодевался со дня похорон? Это должно вызывать отвращение, но Блэк только снова моргает и возобновляет движение. Он снимает рубашку, потеряв галстук где-то гораздо раньше, потом брюки и нижнее бельё. Вода, под которую Регулус встаёт, практически не ощущается на теле. Зарывшись пальцами в волосы, он понимает, насколько они загрязнились, представляя собой жирное спутанное гнездо. Намылившись с ног до головы, Блэк смывает мыло, затем повторяет эту процедуру несколько раз, до тех пор, пока волосы не начинают скрипеть, а кожа не покрывается кровоподтеками. Затем, он закручивает вентиль и ступает на холодный кафель голыми ногами, не стремясь обернуться полотенцем, позволяя влаге высохнуть естественным образом, пока чистит зубы и сплёвывает в раковину розовую пену. Наконец, он поднимает взгляд, встречаясь с собственными глазами в отражении зеркала. Ему неинтересно увиденное — Блэк лишь приводит причёску в порядок, после, отворачиваясь и принимаясь одеваться в вещи, которые появились в комнате стараниями Кричера. Застегнув вторую запонку, Регулус спускается на первый этаж и садится за пустой обеденный стол. Родителей нигде не видно, но Регулус ничего не чувствует, поэтому не может испытать облегчения. Руки его двигаются автоматически, когда горячая, источающая пар, еда появляется на столешнице, накрытой скатертью. Он ест, смотря на пустое место, где когда-то сидел Сириус. Следующий кусок хлеба на секунду застревает в горле, но Блэк запивает его водой, игнорируя мысли о брате, возобновляя трапезу. Сириуса не было на похоронах, он не мог увидеть то, как Альфарда погребли под толщей земли. Регулус даже не предупредил брата, и Сириус наверняка ненавидит его за это, хотя, с другой стороны, он ненавидит Регулуса уже давно, поэтому нет смысла огорчаться. Да Регулус и не может. Не сейчас. Когда Блэк доедает последний кусочек ужина, он встаёт, и ножки стула издают столь громкий звук по начищенному паркету, что мама бы пришла в ярость от мерзкого прозвучавшего скрипа, но её здесь нет, так не всё ли равно? Он кивает Кричеру, который принимается собирать пустые тарелки с уловимым облегчением, но с неизменной грустью в глазах. Регулус выходит из столовой, намереваясь подняться обратно в спальню, дабы впасть в очередной сон без сновидений, когда нечто заставляет его остановиться у одного из проходов. Того самого, что ведёт в небольшую комнату с фамильным древом. До сих пор, Регулус не находил в себе сил зайти внутрь, зная о волшебных свойствах гобелена: когда человек, чей портрет там изображен, погибает, рядом с датой рождения появляется и дата смерти. Обнаружить под именем дяди Альфарда подобную надпись Регулус не испытывал никакого желания. Сейчас его внимание привлекает свет, вырывающийся из небольшой щели не до конца закрытой двери. Заметив какой-то шум, Блэк делает несколько шагов и толкает дверь. Привыкнув к более яркому освещению, он акцентирует внимание на содержимом комнаты, одновременно проходя глубже. Напротив зелёной стены, где изображено дерево с размашистыми ветвями, стоит его мама, странный образ которой вынуждает юношу заторможено моргнуть. Плечи мамы, не свойственно ей, сгорблены, а причёска не выглядит так идеально, как обычно. Одна рука женщины зарывается в волосы, пока другая крепко сжимает в пальцах волшебную палочку. Сильное давление вынуждает её костяшки бледнеть, а на тыльной стороне ладони просвечиваться зеленоватым венам. Она что-то бормочет себе под нос и подобный вид должен вызвать у молодого Блэка дрожь ужаса, но он может лишь сделать очередной шаг вперёд. — …нет-нет-нет, ты так не поступишь со мной, — шепчет она, после чего переходит на пугающий крик. — Ты не поступишь так со мной! Она одним быстрым движением вскидывает палочку, чей конец упирается в портрет дяди Альфарда. — Мама? Что ты делаешь? — голос Регулуса звучит тускло и плоско даже для его собственных ушей, но волшебница всё равно замирает, хотя так и не поворачивается. Плечи её начинают, едва уловимо, дрожать. — Нас все предают, мой дорогой Регулус, — мама звучит непривычно хрипло, не так хладнокровно, как её воспитали. — Мы пускали их в свой дом и вот, что в итоге получили за эту доброту? — О чём ты говоришь? — Мой милый младший братец, — практически рычит женщина, в обычное время, посчитавшая подобное открытое проявление эмоций чем-то недостойным, — переписал своё наследство на этого предателя! Регулус и раньше стоял неподвижно, но сейчас он практически замирает. Он без подсказок понимает, кого мама имеет в виду под «предателем». Значит, дядя Альфард оформил на Сириуса наследство. Это разумно, в конце концов, они оба были очень близки друг с другом, несмотря на то, что Сириус сбежал из семьи. И всё же… всё же, неужели Регулус не был достоин хоть какого-то внимания со стороны Альфарда? Небеса видят, ему не нужны никакие деньги, в семье Блэк их предостаточно, но сам факт, что дядя не оставил для младшего племянника абсолютно ничего. Никакого послания. Ни жалкого прощального клочка бумажки. — Я не собираюсь терпеть этого неуважения, — выводит Регулуса из раздумий шипящий голос матери. — Он более не член нашей семьи. Если Альфард поддержал этого предателя, значит, ему не место на фамильном гобелене! Она снова вскидывает палочку, приоткрывая сухие губы, готовясь произнести заклинание. — Подожди! — Регулус не чувствует своего тела, когда бросается вперёд. Он хватает мать за запястье, но та, с неожиданной силой, дёргает рукой, отталкивая своего ребёнка в сторону. Регулус, и так ослабевший без регулярного питания и отсутствия физической активности, отшатывается назад, врезаясь в ближайшую стену. Его затылок ударяется о твёрдое препятствие, и Блэку приходится опереться о него рукой, дабы устоять на ногах. В голове звенит, и на секунду юноше кажется, будто летние события повторяются. Но потом он зажмуривается, открывает веки, несколько раз моргает и фокусирует взгляд, смотря на мать через завесу кудрявых волос. Становится слишком поздно. Предплечье женщины опускается вдоль тела, а в чёрных зрачках зияет настолько сильный ураган, отчего вдоль позвоночника Регулуса пробегают мурашки. В данный момент он не узнаёт свою маму, поэтому отворачивается, глядя на почерневшее уродливое пятно на том месте, где раньше виднелся лик Альфарда. Он не слышит, как мать разворачивается и приближается к нему, слишком завороженный обожженными краями изображения, прямо над витиеватой надписью со свежей датой смерти. — Что это, Регулус? — названный резко поднимает голову в сторону, задавшей вопрос, матери. Юноша прослеживает направление её потемневших глаз и натыкается на руку, которой всё это время опирался о стену. Требуется время, чтобы понять, о чём говорит волшебница, и он сглатывает слюну, когда замечает потрёпанный и практически полностью выцветший «пластырь» Эванс. Он вспоминает её зелёные яркие глаза, полные энтузиазма и дерзости, смотрящие на Блэка как на обычного ученика Хогвартса, которому она ничем не уступает. Регулус желает вернуться в тот момент, погрузиться в него, как в Омут Памяти, что угодно, только не реальность, в которой мать преодолевает остаток расстояния и грубо хватает сына за запястье. — Я с тобой говорю, Регулус Блэк! — срывается на визг женщина, смотря на собеседника налитыми кровью глазами. — Ответь мне! Ты теперь как он? Как этот предатель? Регулус глядит прямо в глаза матери, но ничего не видит перед собой. — Нет, мама, — на выдохе отрицает он, пока чужие ногти цепляются за его кожу, сначала оставляя углубления, а потом и вовсе пускают первые капли крови. — Тогда что это?! — волшебница одним резким движением срывает «пластырь», размахивая им перед носом своего ребёнка. — Носишь подобные… подобные мерзкие маггловские вещи, как какое-то ничтожество. Эти слова должны принести боль. Регулус практически хочет, чтобы они принесли боль. Но он не испытывает ее ни от обвинения, ни от насильственных действий родительницы. — Я думала ты понимаешь! Понимаешь, как важна репутация, как важна наша честь. Ты Блэк, Регулус, а Блэки не делают ошибок! Так скажи мне, Регулус, неужели ты пойдёшь по стопам своего брата-предателя? Ты бросишь меня? Бросишь своего отца? Мы дали тебе жизнь, мы растили тебя, заботились о тебе. Неужели ты такое же неблагодарное отродье, как и все остальные, выжженный с гобелена?! Мама тяжело дышит, с каждым словом всё сильнее и сильнее сжимая руку Регулуса, перекрывая нормальное кровообращение. Несколько прядей выбилось из её растрёпанной причёски, обрамляя бледное лицо с острыми скулами. Глаза женщины широко раскрыты, а радужки практически слились со зрачками, придавая общему виду непонятный оттенок безумия. — Нет, мама, я… — пытается выдавить из себя хоть что-то Реуглус. — Или это и есть твоя цель?! — не даёт вставить слово разгневанная волшебница. — Хочешь бросить свою бедную мать, оставить её одну?! — Мама, я не… Голова Регулуса дёргается назад, и затылок снова ударяется о стену с глухим стуком. Он моргает, не сразу сумев восстановить чёткость зрения, только после этого осознавая, что произошло. Щека его, в месте удара ладони, горит, словно обожжённая и, наконец, с момента похорон, Блэк испытывает хоть какое-то яркое чувство. К сожалению, оно не длится долго, вынуждая Регулуса надеяться, что мать решит ударить снова. — Замолчи! — кричит женщина, сжимая также покрасневшую, от сильного удара, руку в кулак. — Замолчи! Замолчи! Замолчи, Регулус! Грудь её быстро вздымается, пока Регулус, наоборот, дышит медленно и размеренно. Мама просит помолчать, так что Регулус ничего не говорит. В комнате повисает тяжёлая липкая тишина, а портреты на семейном древе, чудится, насмехаются над двумя присутствующими родственниками. Наконец, что-то в женщине меняется — её брови хмурятся, создавая небольшую морщинку. Палочка выскальзывает из руки, катится по полу и ударяется о носок туфли Регулуса, который не замечает падения и того, как мать преодолевает остаток расстояния. Пальцы женщины на миг накрывают воспалённую щеку сына, после чего движутся дальше, задевая ухо и впутываясь в чёрные кудри в районе ушибленного затылка. Наверное, должно щипать, когда наманикюренный ноготь задевает, как оказалось, открытую кровоточащую рану, но ни мать, ни сын не замечают этого, как и мокрых от крови локонов. Вторая рука волшебницы сначала опускается на плечо Регулуса, после чего притягивает юношу ближе и переходит на его лопатку. Мать цепляется за него всеми возможными силами, причиняя боль, оставляя синяки и размазывая красные разводы, словно Регулус — какой-то скучный холст, которому требуются добавить краски. — Ты не можешь уйти, Регулус, — шепчет женщина у уха сына, сдавливая его худощавую фигуру. — Ты всё, что у меня осталось. Мой дорогой сын. Мой Регулус. Она придвигается ещё ближе, практически душа другого волшебника, пока пальцы глубже надавливают на рану на затылке, не давая крови остановиться. Регулус не отступает, не отталкивает, не говорит и слова протеста. Он закрывает глаза и прислушивается к чужому хриплому дыханию. Впервые, он не поднимает руки в ответ на объятия матери.