злой человек

рома был злым. жестоким, чёрствым, до ужаса противным. и понятий у него не было никаких, лишь так, ошмётки глупых и пустых обещаний, потому что, в целом, он не представлял из себя ничего. потому что умел только молоть языком, разбрасываясь клятвами, хвалясь своим «кодексом чести», и махать ножом, старым ещё отцовским. пятифану было всё равно. он, знаете, пустое место, потому так отчаянно из себя пытается что-то вылепить, потому вцепляется в людей вокруг зубами, боясь потерять и упустить. и ревнует всех к каждому, ведь знает, выучил и запомнил на века, что никогда и никого ничем в себе не зацепит. потому что нет у него ничегошеньки. нет и не будет. полина ему улыбается, ну, пытается выдавить из себя хоть что-то. кусает губу и не может смотреть в глаза. её пятифан тоже ничем не цепляет. ни ножом-бабочкой, ни грозным оскалом, ничем-ничем. она его попросту не любит и не любила. — прости?... рома хмурится и жмурится от вопрошающей в её голосе интонации. рому тошнит от всего этого диалога. потому что он впервые за пятнадцать лет про себя что-то такое рассказывает, выворачивает душу наизнанку и неловко мнётся с букетом несчастных ландышей. будто не у него в руках вместе с цветами своё собственное сердце. и он протягивает себя на ладони, выглядя до ужаса жалким, вызывающим желание потрепать по волосам, смилостивиться и ответить взаимностью, так, просто, потому что ромка - потерянный щенок. потому что он жалкий. потому что никого у него нет. потому что подбитые, хромые, злые, брошенные всеми, псины никому не нужны. тем более полине. полина вообще собак терпеть не может, брезгливо кривит губы и воротит носом, отшатываясь в сторону. полина их, дворняжек, (и, наверное, рому) боится. ей такие ни к чему. полине - вену, да консерватории. полине - весь мир с его музыкой и чуточку больше. пятифан, кажется, готов для неё на всё на свете, даже достать вену, консерватории и тысячу пластинок. но это только кажется. потому что единственное, что он может - мятые ландыши, красные щёки и его обрубки души на ладонях. рома кусает щёку, жмурится так сильно, тихо матерясь. рома, как трус, не решается поднять на полину глаза. на полину, такую неземную, такую красивую, словно она что-то, что совершенно не должно быть в этом посёлке. что-то, что ослепляет пятифана собственным ярким светом, оглушает божественной музыкой скрипки, прижимает к заснеженной земле виноватыми синими глазами, синими, как река, на которой стоит несчастная вена. несчастная вена, которую роме никогда не видать, которую никогда не достать для морозовой. — глупо всё это вышло, — неловко мямлит он, рисует носиком ботинка узоры на снегу. и щёки его алые-алые, а глаза грустные. пятифану бы сказать полине не улыбаться, не пытаться выдавить из себя хоть каплю сожалений, сказать, что ему так тошно-тошно от этого всего спектакля, полининой улыбки и собственной, пустой и треснутой, как пивные бутылки на мусорке, души на ладонях. но рома молчит, отдаёт ей трижды проклятые ландыши, улыбается в ответ, сжимая чужие руки на прощание и уходит, не поднявши глаз и не оглянувшись. а полине вдруг впервые так хочется, чтобы пятифан оглянулся, и она долго-долго смотрит ему вслед, держа маленький букет в холодных ладошках, вместе с осколками его души.