Холодные звезды

      Под спиной мелкая и крупная галька, смешанная с песком. Она тёплая, явно прогрелась под жгучим солнцем днём. Сбоку доносится плеск воды. На море штиль. Но вода всё равно слабо плещется у самой кромки берега. Над головой звёздное небо. Оно ясное, и неисчислимое количество звёзд видно великолепно.              Дин заставляет себя смотреть. Ищет взглядом созвездия. Когда-то он не знал даже самые известные из них. А потом Михаил принёс его на этот берег. Звёзды мерцают холодным далёким светом. Он отлично дополняет холод в груди. Тот, который больше не проходит, уже слишком давно. Тот, который не пройдёт, питаемый пустотой в душе.              Глаза закрываются. Дину кажется, что по своей отдельной или чужой воле. Он не закрывал. Он заставлял себя смотреть на бесконечно далёкие, холодные звезды, которые ему теперь ненавистны. Ему ненавистно вообще всё, что его сейчас окружает. Это всё не для него. Это для Сэма с его тонкой натурой. Но не для него.              Дин стискивает зубы, когда одна мысль выделяется среди других в голове так же ярко, как сияют звезды над головой.              Это всё было для него, когда рядом был Михаил.              Они начали врагами и должны были ими закончить. Дин горько-горько усмехается. Когда в его жизни хоть что-то было так, как оно должно? Да и есть ли какое-то должно? Писанина пьяного в стельку пророка Чака? Судьба, в наличии которой все так пытались его убедить? Чего стоит это всё теперь, когда Михаил окончательно и бесповоротно мёртв?              У Дина есть только один ответ, который пугает своей силой его самого.              Ничего. Без Михаила этот мир не стоит ничего.              Сэм единственный, кто мог бы заставить думать иначе. Но Сэма нет. Он теперь сосуд Люцифера. Конечно, тот не отпустил его после битвы. Дин давно не считает, сколько было попыток спасти брата. Двадцать? Двадцать сотен? Бесконечность? В итоге пришла иллюзия смирения.              Дин медленно выдыхает. У него осталась верная Импала. У него остались долгие мили пути до этого берега.              Скупые слёзы вытекают из-под закрытых век. Они катятся по скулам, заливаются в уши. Дин исступленно, громко смеётся. То чувство, что разъедает сейчас душу из-за потери Михаила, — он знает его так хорошо. Он всю жизнь испытывал его к каждому члену своей семьи. Оно называется любовь.              Он не признался бы, нет. Гордость не позволила бы. А может, однажды бы он сказал, но как-то в шутку. Только теперь это не имеет никакого значения. Говорить некому ни в шутку, ни всерьёз. Слишком поздно.              В сознании прорывается плотина, неожиданно и без предупреждения. Никакого сигнала от мозга. Никакой вспышки эмоций. Воспоминания, которые получается давить на охоте или в бутылке алкоголя, несутся мощным потоком. Дину кажется, что он тонет в нём и уже не выплывет. Сейчас он видит в этом спасение.              — Эмм, чувак, ты это серьёзно? Мы прилетели хрен знает куда, чтобы просто поваляться на пляже и полюбоваться звёздами?              Дин поворачивает голову и смотрит на Михаила. Они лежат в странной позе: голова к голове, но ноги вытянуты в противоположные стороны. В длину они — странная фигура не меньше двенадцати футов, точно. Мысль странная и смешная. Дин гонит её и адресует Михаилу немой вопрос. Тот безмятежно улыбается в ответ. Словно они вот так — это не странно. Словно нет мира вокруг и чёртовой кучи проблем. Словно они лежат здесь каждый день, и это нормально.              — Я обдумывал вариант, отнести тебя полюбоваться звёздами вблизи. Но предположил, что ты его не оценишь.              — Куда ты хотел?.. — Дин забывает закончить вопрос, когда до него полностью доходит, что Михаил сказал.              К ангельскому мышлению он, наверное, не привыкнет никогда. Берег моря сразу кажется отличным местом. Дин решает не задумываться, что он даже не знает, какого моря. Он поворачивает голову и вновь смотрит на небо. Прибой шумит. Где-то кричит ночная птица. Мысли никак не собираются. Они расползаются в стороны, а затем лениво гаснут.              Умиротворение. Слово почти вызывает изжогу, но подобрать другое, чтобы назвать накатившее на него состояние, Дин не может. Ему спокойно впервые за много лет. Ему абсолютно спокойно тогда, когда быть не может — в преддверии битвы тысячелетий. Это сюрреализм и точно глупость. Но яркие эмоции вспыхивать отказываются.              Ночь их покрывало. Легкий ветерок — её дыхание. Звезды в небе — её огни. Всё вокруг, включая их самих, нереально настолько же, насколько реально. Дин впервые познаёт чувство гармонии с самим собой и с миром. Мысли вроде пугают. Они слишком глубокие и умные для него. Но этот страх — лишь иллюзорная тень настоящего чувства.              — Дин.              Михаил зовёт настойчиво, не оставляет шанса проигнорировать. Дин поворачивает голову. Губы встречаются в тот же миг.              Это не первый их поцелуй, до него было ещё три. Ни об одном из них Дин не разрешает себе думать. Вычеркивает из мыслей, как только момент остаётся позади. Дин знает, что размышления ни к чему хорошему не приведут. А пока их нет, есть пьяняще-приятное послевкусие, которое остаётся эмоцией без обозначения.              Целоваться в той позе, в которой они лежат, не то чтобы неудобно, но странно, очень странно. И чуть-чуть неудобно, ладно. Дин усмехается. Ему ли считать что-то странным. Михаил неожиданно разрывает поцелуй сам. Слишком быстро. Дин душит разочарование. Об этом он не будет думать тоже.              Михаил оказывается лежащим на нём раньше, чем проходит секунда. Дин вздрагивает. Перемещения Михаила — это всегда миг, но привыкнуть к этому невозможно. Под покровом ночи, в свете полной Луны, которая уверенно сияет в небе ярче и ближе звезд и бросает дорожку на воду, глаза Михаила глубокие и тёмные. Пальцы касаются лица, очерчивают скулу, гладят щёку. Дин облизывает губы. Мозг трезвеет, сбрасывает очарование момента и умиротворённость.              — Слушай, чувак, это всё…              — Не надо, Дин. Не надо бороться с собой. Не надо бороться со мной. Не сегодня, не сейчас. Не надо, малыш.              Дин хочет возразить. Он должен хотя бы сказать, что он не борется с собой. Несказанные слова растворяются в новом поцелуе. Он совсем другой: медленный, глубокий, тягучий. Дин чувствует себя странно. Он покорил столько девчонок, что многие султаны удавились бы от зависти, но так он не целовался никогда. Необходимая и обычно всё-таки приятная часть прелюдии никогда не дарила чистую эйфорию.              Ладони Михаила касаются его тела через одежду так бережно. Это рушит любые защитные барьеры к чертям собачьим. Дин не знает, когда понял, что от Михаила ему не надо защищаться. Он просто знает этот факт. И даже сейчас не надо тоже.              Всё, к чему идёт, нет, мчится как лавина с горы, ситуация, это странно и дико. Дин всегда думал, что открыт в сексуальном плане любому новому опыту, но секс с мужчиной в список всё-таки включён не был. Только Михаил это другое. Всё человеческое, что в нём есть, приобретено в их общении. Он всё равно есть и всегда будет другим. Средоточие разумной энергии, — именно так определяет себя Михаил. Дин вспоминает момент, когда он это прочувствовал.              Поцелуи оседают на шее. Они всё такие же медленные и вдумчивые. Михаил не пытается торопиться, не пытается заставить сгореть их обоих, хотя он может. Дин просто знает, что может. Дин помнит, что чувствовал, когда Михаила отпускал свою силу без ограничений. Но сейчас всё иначе. Защищённость, спокойствие, умиротворение, — эти чувства нарастают. Они достают глубоко. Они плавят добровольной, горько-сладкой беспомощностью не тело, а душу.              Дин обхватывает шею Михаила рукой судорожно, крепко. Пошло оно всё к чёрту. Он — твердолобый эгоист, который легко довольствовался поверхностью жизни. Он же единственный, кто может это изменить. Дин запрокидывает голову, когда губы Михаила прижимаются к ямке над ключицами. Сейчас он хочет это сделать. Ради и для одного не человека, существа.              Они отлично общаются без слов. Михаил поднимает голову, смотрит в глаза. Освещение скупое, и выражения в них не разберёшь, но Дин почему-то уверен, что это вопрос «Можно?». Он не знает, что именно должно стать можно, но не сомневается в ответе. Строит достаточно недовольную гримасу, которая отражает «Тебе можно многое, чувак. Или даже всё. Но только сейчас». Михаил тихо смеётся.              Их одежда исчезает. Дина этот факт устраивает. Она — лишняя, раздражающая деталь. В безумие можно падать только полностью, раз и навсегда. Иначе и не безумие это, а так, временное помешательство. Перевернуть свою жизнь вот так ради того, кого должен ненавидеть, — Дин считает, что это безумие. Его личное, совершенное безумие. Но даже в нём он должен быть хорош.              Кожа к коже — это жарко. Должно бы быть ещё и странно, но Дину не странно больше ничего. Возможно, когда они впервые встретились в прошлом, Михаил нёс не такую уж и чушь. Возможно, они и впрямь предназначены друг другу и вся прочая ересь. Это могло бы объяснить то, что с Михаилом он чувствует себя так, как не чувствовал в жизни никогда и ни с кем: запредельно близко и несокрушимо правильно.              Ночь их время. Дин откладывает эту уверенность в голове, когда Михаил сплетает их пальцы. Луна сияет для них. Вода умиротворяет тихим плеском. Темнота укрывает от мира, но не друг от друга. Звезды обещают гореть и тогда, когда они окажутся на вершине. Дин хочет её достичь с Михаилом. Он прикусывает кожу на шее, гладит свободной рукой спину. Кожа гладкая и приятная, почти нежная. Дин не знает, с чего был уверен, что будет иначе.              Наверное, это могло бы продолжаться вечность. Но никакая сила в мире не способна наделить их безграничным терпением, хотя к Михаилу оно вроде должно прилагаться базово. Или это просто сильнее их обоих. Дин издаёт невнятный звук, который сам не понимает, когда Михаил сильно отодвигается назад и вбирает его член в рот. В этот миг Дин уверен, что космос не так далеко, как кажется людям.              Хочется ещё и ещё, хочется позволить ласковым, но настойчивым губам и языку дарить выносящие ощущения до пика, хочется забыться. Но эгоистом в сексе Дин не был никогда. Фантазия не пасует, она легко подсказывает, как сделать доставление удовольствия обоюдным. Дин сглатывает. Это выбор между страхом и убеждённостью, что к такому он не готов даже сейчас, и жгучим желанием равноценно разделить удовольствие. Дин криво усмехается, когда понимает, что это и не выбор вовсе.              — Эй.              Выдавить хоть что-то связное — уже достижение. Дин решает не заморачиваться тем, что прозвучало короткое обращение почти грубо. Вслух он точно ничего не предложит. Никакая ночь, скрадывающая краски, не заставит его добровольно покраснеть. Но потянуть их по-прежнему сцепленные ладони к своему виску Дин может. Картинка яркая и щекам всё-таки становится тепло.              Михаил выпрямляется. Он смотрит с изумлением. Дин облизывает губы. Готов, не готов, — это становится неважным, когда он чётко улавливает от Михаила робкое предвкушение. Дин уверен, что наблюдать впервые испытываемое чему-то новому удивление ему не надоест никогда. Михаил скатывается на гальку и ложится на спину. Дин не задаёт вопрос, но получает на него ответ:              — Меня не смущают некоторые неудобства.              — Ладно. Ага, чудесненько, — отзывается Дин и неохотно признаёт, что всё-таки дёргается.              Это не окажется сильнее его. Правильно устроиться сверху так, чтобы воплотить позу шестьдесят девять, — задачка не из лёгких. Дин трудностей не боится. Он находит нужный упор коленями и рукой и относительный комфорт. Губы сначала случайно касаются возбуждённого члена Михаила. Дин закрывает глаза и сражается с панической мыслью, что всё-таки он не готов. Но меньше он готов только сдать назад сейчас. Дин выбрасывает дурацкую мысль о леденцах и вспоминает свои ощущения во время минета. Это моментально добавляет решимости.              Дин не успевает разобраться с тем, насколько дико это по ощущениям, — чужой член у него во рту. Он слышит глухой стон Михаила, чувствует, как его самого поглощает влажный рот, и позволяет мозгу отключиться. Удовольствия придуманы для того, чтобы наслаждаться, а не думать. Дин расслабляется легче, чем сам от себя ожидает.              Не утонуть в ощущениях, которых в избытке, намного сложнее, чем убить самого хитрого и сильного монстра. Дин держится за желание заставить Михаила ощущать не меньше. Задушенные стоны чередуются, пока не начинают звучать в унисон. Это необычный, но такой правильный общий ритм.              Непривычный вкус нравится. Это ещё одно открытие, а может откровение безумной ночи. Их ночи. Собственная власть свести с ума, заставить желать большего, делает пьяным. Дин упивается этим состоянием и нисколько не сомневается, делая всё, что обычно доставляет наибольшее наслаждение ему самому: легко дразнит головку языком, сжимает и расслабляет щёки, крепко обхватывает рукой часть члена, которую не получается вобрать в рот, и интенсивно двигает ей. Перемещает руку после нескольких движений и с нужным нажимом перекатывает в пальцах яички. Гладит мошонку, осторожно прищипывает кожу между яичками и двигает пальцами от основания члена вниз. Умеренно усиливает давление языка на головку. Захлёбывается двойной запредельностью ощущений.              Никакая сила в мире не способна наделить их безграничным терпением. Или просто ощущений слишком много. Или чувства между ними глубже и сильнее, чем они готовы признать. Нет особенного движения или нужной мысли. Есть невольное ускорение в забытье разума и момент разделённого оргазма без перехода. Это действительно полёт к звёздам, которые продолжают светить высоко над ними. И счастье.              Дин не выпускает член Михаила изо рта, сильнее сдавливает его щеками и губами до последнего. Он растерянно гладит бедро Михаила, не зная, откуда силы на движение, и закрывает глаза. Он влип. Он так чертовски и конкретно влип. В Михаила и в то, что чувствует рядом с ним. Это уже не вытравить ни из разума, ни из души. Дин чувствует восторг и страх и не может понять, что из них сильнее. Михаил выпускает его неохотно, это чувствуется, гладит по спине у копчика, тихо зовёт:              — Дин. Всё в порядке?              — Ага. Да. Всё супер, — Дин отвечает отрывисто, плохо понимает, что именно говорит.              Тело переполнено эйфорией, но чувства в раздрае. Это непривычно и раздражает. Дин хочет как всегда: запрятать всё, что не даёт покоя, как можно глубже в себя и не думать об этом. Но в этот раз безотказный механизм даёт сбой. Михаил слишком близко и слишком важен. Это никуда спрятать не получится.              Дин скатывается на гальку, садится так, чтобы оказаться с Михаилом лицом к лицу, бессмысленно сжимает и разжимает кулак. Лунный свет будто становится ярче и щедро заливает их жёлтым золотом; им же искрится на поверхности воды. Михаил приподнимается на локтях. Он смотрит пристально и испытывающе. Дин кривит губы. Чёрт.              — Дин. Что не так?              — Кроме того, что это всё полное дерьмо? Всё отлично, чувак.              Ни грубыми, ни хотя бы достаточно саркастичными фразы совсем не получаются. Дин устало думает, что и плевать.              — Потому что ты больше не можешь считать меня врагом?              Каким образом Михаил понимает суть правильно, а не относит заявления к случившемуся сексу, Дин не знает, но чувствует яркую благодарность. Отвечает, неожиданно для себя, предельно честно:              — Потому что я убью любого, кто попытается причинить тебе вред.              Вырваться из омута воспоминаний — это подвиг. Они всё, что теперь есть. Они проклятие и спасение. Они единственное, что ещё делает его живым. Дин заставляет себя встать на ноги. Место ровно то, Дин уверен, что координаты бы это подтвердили. Но сегодня здесь нет ни луны, ни Михаила. Сегодня здесь есть только боль и одиночество.              Дин идёт к кромке воды. Она плещется словно навстречу. На миг кажется, что она хочет ласково коснуться и утешить. Дин стискивает зубы так, что боль простреливает по челюстям, уходит в уши. Грудь и горло давит от застрявшего в них крика, которому он не может позволить вырваться наружу. Страшного, отчаянного, тяжёлого крика.              Ненавистные слёзы вновь без спроса выкатываются из глаз. Дин яростно мотает головой. Он ненавидит сентиментальную чушь вроде романтики на ночном берегу. Он — твердолобый эгоист. Он любить-то не умеет. Дин давится воздухом, когда вспоминает иллюзию, в которую его погрузил первый встреченный им джинн. Он был в ней счастлив. Он был счастлив в повседневности и рутине, где нашлось место и розовым соплям.              Воспоминания о Михаиле продолжают одолевать. С этим местом их связано слишком много. Каждое из них — ярче солнца. Каждое из них — отдельная маленькая жизнь. Дин смотрит на ровную поверхность воды. Нетронутая лунной дорожкой, она кажется почти чёрной. Дин цепляет одно воспоминание. Он не погружается в него, лишь касается разумом слегка.              Михаил не двигается в нём, только иногда чуть ведёт бёдрами в сторону. Они временно достигли предела насыщения друг другом, и сейчас можно насладиться ленивой, приятной расслабленностью. Тёплая вода касается их ног как ласковый, но осторожный зверёк, который сразу убегает.              Михаил покусывает и целует его плечо, но вдруг поднимает голову. Дин невольно напрягается. Слишком серьёзный у Михаила взгляд. Сложенные пальцы вдруг касаются его лба. Разум наводняют картинки и знания. Их слишком много. Дин не успевает опомниться, теряется в них, хватает ртом воздух.              — Что это за фигня? Скрижали, метка, Тьма… — Дин широко раскрывает глаза, когда пытается разобраться в обрушившейся волне информации и перебирает отдельные моменты. — Чего? У твоего папаши была сестрёнка? Твоё копьё, кольца… Какого чёрта?              — Если что-то пойдёт… не так, и я не смогу быть рядом с тобой, я хочу, чтобы ты знал о том, чего стоит опасаться, и о том, что может тебе помочь, — ответ, кажется, даётся Михаилу непросто, но говорит он ровно, спокойно, почти обыденно.              — Да какое к чёрту не так? Если ты думаешь…              — Пожалуйста, Дин. Я не говорю, что так произойдёт. Это… как принято говорить у людей? Небольшая страховка? На всякий случай.              — Ага. Чудненько. Супер. И ты решил, что поделиться со мной тайными и страшными знаниями о мире тогда, когда твой член в моей заднице, это отличная идея?              — А у тебя есть возражения? — голос Михаила звучит иначе, он усмехается. — Если бы это было возможно, он бы её не покидал. Я не хочу отпускать тебя даже на мгновение, Дин. Я не хочу быть, если тебя не будет рядом. Я…              Дин поднимает голову и увлекает Михаила в глубокий поцелуй, оправдываясь перед собой тем, что это эффективный способ его заткнуть.              Дин отпускает воспоминание. Долго и бездумно смотрит на море. Место то. Звёзды над головой те. Но без Михаила рядом они холодные. Без Михаила рядом холоден и пуст мир. Дин знает, что это ему уже не исправить. Но ещё он знает, что может отомстить. Мир не забирал у него Михаила. Мир — это то, что он привык и должен спасать. Дин точно знает, кто его цель.              Всплывшие в голове знания бродят в мыслях. План действий обретает черты, начинает складываться. Дин запрокидывает голову. Он смотрит на далёкие звёзды долгое мгновение, а потом разворачивается и идёт к Импале. Дин не оборачивается ни разу и с каждым шагом хоронит всё, что связано с этим местом, как можно глубже.              Теперь у него есть новая цель.