Под одеялом

      Было настолько темно, что Антон не видел даже собственного носа. Колючее шерстяное одеяло, которое так охотно всучила им в руки мама под навива́нием очередного прогноза погоды, голосящего из старенького радио, о сильных ночных морозах, сейчас успешно поглотило тусклый свет молодого месяца, чьи лучи и так с трудом доставали до кровати Петрова, проникая в его комнату через небольшое деревянное окно. Звуков тоже никаких не было. От слова совсем. Полина как-то невероятно восхищенная подаренной на новый год кассетой, с записью концерта одной из московских филармоний рассказывала ему, что на качество звучания влияет хорошая акустика, которой непосредственно способствует большое помещение с высокими, полностью обнаженными стенами. По её словам, чем больше пространства было в зале где играл оркестр и чем меньше там было предметов «впитывающих» в себя звук, тем качественнее и чётче потом можно было слушать музыку на записи. Вспомнив об этом, парень подумал, что наверное поэтому тишина под плотным мягким куполом и была такой всепоглощающей. Мягкое одеяло сгущало её, не пропуская никакие звуки наружу, разом не впуская ни единого шороха внутрь. В какой-то момент Антон понял, что одеяло вобрало даже его собственное сердцебиение. Но если он всё ещё мог ощущать импульсы своего сердца, бьющегося где-то глубоко у него в груди, то звуков Ромкиной жизнедеятельности было совсем не слышно. Его дыхание обычно такое тяжелое и осязаемое пропало, а вместе с ним и бесконечное шмыганье носом, сопровождающее Рому каждую зиму, в следствии его пренебрежительного отношения к своему собственному здоровью и отсутствию на нём порой даже самых базовых элементов одежды, вроде той же теплой куртки или зимних сапог, в холодную пору.       Под одеялом было душно. Действительно душно, да так, что казалось выгляни из-под него и тебя незамедлительно встретит не зыбкая февральская ночь, а блаженный тёплый июнь, а вместе с ним уже менее приятная жгучая жара, очутившаяся в комнате благодаря настежь открытому окну. За долгожданным летним месяцем непременно последует запах лета, запах свободы, тополиный пух изредка залетающий в чужую обитель и солнечные лучи, теплые, ласковые, долгожданные. Но всё это обман. На дворе сейчас совсем морозно: стёкла окон покрылись замысловатыми белёсыми узорами из инея, слякоть у школы ещё ближе к полудню замёрзла, превращаясь в отвратительные застывшие гаденькие кучки грязного цвета, метель кружи́т в диком танце снежные хлопья, причудливо вертящиеся в тусклом свете тех немногих уличных фонарей, там сям расположенных вдоль самых людных улиц посёлка.       Антон шумно выдохнул, испуганно задержав дыхание на несколько мгновений, когда тыльной стороны его ступни, ужасно холодной, как у покойника, коснулись сухие мозолистые пальцы. Широкие и до ужаса горячие ладони накрыли его ноги сжав их между собой и от этого жеста Петрову почему-то захотелось мгновенно выбраться наружу, за спасительным глотком свежего воздуха. Несмотря на внушительный минус за окном, из-за чужого касания, в какой-то степени нелепого, простого и бесхитростного ему вновь стало не по себе. Вся та духота, прилипшая к щекам, затылку и ладоням, лишь удвоилась. Волна тепла прошлась по всему телу, начиная свой путь с аккуратных стоп, босых из-за необъяснимой нелюбви к маминым вязанным носкам и заканчивая кончиками тонких пальцев на руках, украшенных несуразными красными пятнами, впоследствии недавней игры в снежки без перчаток и как итог лёгкого обморожения. Только вот там внизу живота она немного задержалась, предательски вызывая лёгкий зуд в чувствительном местечке чуть ниже пупка. Парню показалось, что из-за неё, его спина под тканью белой футболки мгновенно покроется лёгкой испариной, как и лоб под отросшими после последней стрижки, белыми прядями волос. Из-за этого ему ещё больше захотелось хотя бы на несколько секунд выглянуть из-под шерстяного одеяла, но пока руки Ромы уверенно держали его ступни, предпринять даже самую незатейливую попытку высвобождения Антон не находил возможности. Или скорее настойчиво игнорировал её.       Ромка приблизился. Антон чётко осознал это когда старинная советская койка прогнулась под весом чужого тела и пружины потрёпанного матраса недовольно скрипнули в знак протеста. Брюнет ничего не сказал. Некоторое время он просто пытался понять то ли его ладони из-за вечно замёрзших конечностей Петрова незамедлительно охладевали, теряя тепло словно последние тлеющие угли в погасшем костре, то ли чужие ледяные ноги в его крепкой хватке с каждой секундой таяли, словно снег с наступлением весны. Руки неуверенно поднялись выше, касаясь уже не таких холодных костяшек на ногах сидящего напротив юноши. Рома оглаживал те грубыми подушечками больших пальцев, с неподдельным любопытством наблюдая за чужой реакцией. Пятифан чувствовал, как бледная и до ужаса чувствительная кожа Петрова покрывается от лодыжки и выше лёгкими мурашками и как сам парень настороженно напрягается. Представил, как тот бесшумно задерживает в своих лёгких спертый горячий воздух и едва заметно, но всё же уловимо для его ушей, выдыхает. Рома опёрся на руки и наклонился вперёд. Чувствуя, как Антон инстинктивно пытается сжаться, поджав под себя ноги, но не может из-за груза на них, парень ухмыльнулся. Хищный звериный оскал засиял на его, до этого неподвижном, лице.       Губы Пятифана, пускай он сам ничего и не видел, нашли желанную цель сразу, чётко и безошибочно. Не смотря на непроглядную темень, они самоуверенно прижались к тёплому приоткрытому от неожиданности и растерянности рту, с особым упоением обхватывая чужие уста. Невольно Антон наклонился назад под чужим напором. Дабы удержать легко теряемое равновесие, руки парня до этого прилежно лежавшие на коленях инстинктивно упёрлись в старый матрас. Шея Петрова слегка двинулась назад, а голова немного повернулась направо от чего юношеский курносый нос нелепо столкнулся с чужим профилем, задевая широкую Ромкину переносицу и в конечном итоге меняя угол их поцелуя.       Неуклюжесть Антон в себе терпеть не мог. Совсем нескладным назвать его было трудно, ведь он просто чаще других попадал во всякие неловкие ситуации, вроде постыдного падения прямо на заледеневших ступеньках школы или невзначай разбитой чашки за увлекательным утренним диалогом с Олей. В некоторой мере для него это стало обыденными пустяками, из-за которых, периодически пусть и могли возникать некие неприятности, но не более того. Самые настоящие трудности, связанные с его топорным поведением, обнаружились во время поцелуев. Впервые они с Ромой поцеловались на вечернем дежурстве в классном кабинете, поздним зимним вечером. Тогда он просто глупо замер. Выпрямился как пионер на праздничной линейке и, сжав ладони в кулаки, просто на просто остолбенел, пока Пятифан, обхватив его лицо своими руками, с опаской дотронулся до чужих губ. Будет преувеличением сказать, что Петров тогда ответил Роме. Совсем нет. Он широко раскрыл глаза и, хлопая ресницами, как самый настоящий прилежный девственник, коим он и являлся, просто позволил однокласснику коснуться его, лишь в самом конце неумело мазнув своими губами друга в ответ.       Второй поцелуй был не лучше. Через несколько дней, стоя в сумерках на небольшом школьном дворике, под обильно уродившей рябиной, Антон схватил Рому за руку, когда тот уже собирался уходить, и настойчиво чмокнул его прямо в губы. Впечатался в лицо Ромы парень бесспорно довольно убедительно, только вот нормальным поцелуем назвать это язык не поворачивался. Юноша мгновенно оторвался от Ромки так, словно обжёгся, хорошо хоть Пятифана это не смутило, и он с пускай и небольшим, а всё же опытом благодаря Нинке из 10-Г, обратно притянул Антона в свои объятья. В этот момент блондина переклинило по-новой. На смену ступору пришло волнение и покалывание, собравшееся на кончиках пальцев. Антон замельтешил. Руки изменнически затряслись, по незнанию невероятно крепко схватившись за спину хулигана, колени пробило мелкой дрожью, и в какой-то момент он буквально повис на чужом теле. Пару раз он то открывал, то закрывал глаза, до жути нелепо смотря в лицо напротив. Как правильно целоваться Петров не знал, а потому действовал интуитивно. А это выходило у него весьма скверно. Дважды за несколько секунд парни столкнулись зубами из-за откуда не возьмись проявившейся в Антоне смелости, всю остальную часть, вынужденные мучиться из-за его слишком сжатых губ, после провальных попыток проявить инициативу.       Потом, конечно, Рома любезно научил парня основным принципам и движениям в столь нелёгком деле. Пускай и самые незатейливые, они как минимум гарантировали ему уменьшение механических осечек во время поцелуев и вооружали юношу так называемыми азами. Благо из Петрова ученик был хороший, в особенности, когда в его интересах было схватывать всё на лету, несмотря на непутёвого учителя, то и дело всяко издевающегося над его неопытностью. Он усваивал всё действительно быстро ещё и потому, что теория на их немногословных уроках всегда подкреплялась надлежащей практикой, без которой долго и нудно что-то рассказывать не красноречивый Рома конечно же был не намерен. По итогам занятий Антон вполне научился целоваться, только увы проклятое волнение со временем никуда не делось, и если на тренировках всё шло более-менее нормально благодаря убеждениям Антона, что всё это практика перед чем-то «настоящим», то вовремя того самого «настоящего» он всё ещё порой вёл себя невероятно неуклюже. Рому это к слову отнюдь не беспокоило. Даже наоборот. В тихую он по-доброму посмеивался над Антоном из-за того, что тот ведёт себя как балбес, ещё больше прыская с его искреннего смущения вызванного своим нелепым и топорным поведением.       Поцелуй вышел немного смазанным, но до безумия приятным. От нахлынувшего прилива удовольствия Антон невольно сжал между пальцами белую простынь. Он добровольно отдал свои губы на растерзание Пятифану, в который раз позволяя тому бесстыдно орудовать его ртом, так как парню заблагорассудится. Рома не упускал ни мгновения. Его потрескавшаяся нижняя губа уверенно цеплялась за рот Антона поочередно, невесомо, целуя то правый, то левый его уголки. Пятифан не был ценителем «телячьих», как он их сам прозвал, нежностей, но ему определённо нравилось смотреть, как каждый раз на его ласковые прикосновения отзывается тело Петрова: как во время прогулки на лице юноши проступает едва заметная улыбка, стоит ему слегка коснуться чужих пальцев, как в школе сидя за одной партой они соприкасаются локтями и парень вовсе не жалуется, что ему неудобно писать, как от непредвиденных крепких объятий со спины Антон на долю секунды задерживает дыхание перед тем как расслабиться, невнятно бормоча себе что-то под нос. Можно было сказать, что Ромке с лёгкостью удавалось замечать особенности людей вокруг, узнавать об их предпочтениях без помощи глупых анкет для друзей, которые так любили складывать девчонки в младшей школе, находить слабые стороны каждого, чтобы потом ударить посильнее. Рома был не очень эмпатичен, но его определённо можно было причислить к наблюдательным и приметливым людям, пускай в некоторых мутных делах его не раз выручала и простая интуиция, на которую периодически он предпочитал полагаться.       Когда Пятифан ощутил полную вседозволенность, его правая рука самоуверенно проскользнула промеж чужих плотно сжатых коленей, под неразборчивое мычание Антона. Плавно огладив острые рельефы коленных чашечек, шершавая ладонь лукаво скользнула по разгорячённой внутренней стороне бедра, впоследствии вынуждая Петрова раздвинуть ноги. Чувствуя, как их невинная прелюдия подходит к концу, Антон заёрзал на постели в попытках устроиться поудобнее. Рома не видел, но лёгкий розовый румянец целиком залил бледное лицо парня, показательно свидетельствуя не столько о его смущении, сколько о быстро подступающем возбуждении. Несмотря на то, что Антону всегда больше нравилось утопать в невинных безмятежных ласках, сейчас его тело непременно жаждало чего-то больше нежели безобидных прикосновений. Упираясь в матрас одной рукой, юноша смело нырнул пятернёй в тёмные жесткие волосы на Ромкином затылке, пытаясь как можно дольше оттягивать сладостные минуты их поцелуя. Когда же Пятифан, не менее разгорячённый, чем он, отстранился, Петров незаметно для парня улыбнулся его привычной нетерпеливости и, пока хулиган возился с одеждой, приложил холодные ладони к раскрасневшимся горячим щекам в попытках хотя бы немного их остудить.       Стягивая с себя изношенную майку-алкоголичку, Рома поближе пододвинулся к Антону. Трогать Петрова ему однозначно нравилось. Сейчас в темноте, почти, что без звуков, если не брать в расчёт скрип деревянных половиц под ножками кровати и их частое синхронное дыхание, он каждой частью своего тела ощущал всё в разы сильнее, ярче, насыщеннее. Юркие пальцы Антона показательно дразнили его, невзначай скользнув по напряжённым плечам и голым ключицам. В ответ на это руки Ромы огладили напряжённый живот и, бесстыдно залезая под резинку синих спальных шорт, мягко коснулись выпирающих наружу тазовых косточек. Тихо охающий в кулак Петров действовал на Рому опьяняюще. От волнующего предвкушения Пятифан вспыхивал, и что-то звериное в его груди с неистовой силой начинало выть, отчаянно скребя клетку из рёбер. Его собственный член встал, не принося сейчас ничего, кроме отягощения и болезненного вожделения, собирающегося на головке маленькими белесыми каплями предэякулята. Захотелось расправиться с этим поскорее, одновременно, не спеша наслаждаясь каждой секундой их долгожданного уединения.       Антон приподнялся, помогая Роме быстрее стаскивать с себя пижамные шорты и нижнее бельё. Расправиться с футболкой ему пришлось самостоятельно. Едва он привстал, как Пятифан дрожащими от желания пальцами нетерпеливо дёрнул его за рукав, заставив ткань, в сопровождении неприятного звука едва ли не треснуть по швам. Ладонью отодвинув от себя Рому, блондин недовольно вздохнул. Быстро стянув футболку через голову, Петров небрежно смял ту в комок, вследствие бросая куда-то вперёд, прямо за спину хулигану.       Когда Рома кончиками пальцев коснулся места у основания чужого члена, Антон смущённо закусил нижнюю губу, машинально откидывая назад голову. Первые откровенные движения неимоверно его смущали, в особенности, когда ему раздвинув ноги, доводилось долгое время лежать полностью обнажённым перед ещё не раздетым Пятифаном. Сейчас благодаря темноте, которая целиком и полностью обволакивала их тела, было не так стыдно, но, что при свете дня, что в самую тёмную ночь ему не хватало смелости взглянуть на друга. А Рома всегда нарочно его разглядывал. Даже сейчас без очков, во мраке Петров мог поклясться, он привычно смотрит на него, чутко ловя ушами каждый его всхлип, пока юноша из головы не может выбросить мысль о том, что у Пятифана зоркие кошачьи глаза.       Рома сжал чужой член в импровизированное кольцо из указательного, среднего и большого пальцев и, едва ощутимо, проводя им от основания до середины, принялся лёгкими движениями надрачивать парню, постепенно набирая темп. Усердные движения чужой руки поспособствовали усилению образовавшейся ещё после первых ласк приятной тяжести в животе. Лёгкое помутнение рассудка охватило парня. Внизу живота Антон ощутил несколько резких дискомфортных импульсов, каждый из которых по окончанию лёгкого спазма сопровождался тянущимся наслаждением. Непрерывно следующие друг за другом, после каждого Ромкиного касания, они заставляли его втягивать живот и ёрзать под томительными приливами наступающего экстаза, постепенно доводящими его до бессознательного состояния. В какой-то момент вязкие тянущие позывы заставили Антона беспокойно приподняться на локтях. Легкая муть одолела его ещё во время первых секунд ручной стимуляции, когда Пятифан слабо дотронулся до него, сейчас же она, достигнув апогея, заботливо заставляла его отзывчиво приподнимать бёдра на встречу чужой руке, не меньше него заботясь о том, чтобы Петров получил долгожданное удовлетворение. Он был готов кончить с минуты на минуту, изгибаясь и ворочаясь под хулиганом, крепко обхватив ногами его влажную спину. Пятифан замедлился, более уверенно проводя рукой то вниз, то верх по всей длине, слыша, как тихо, сжимая губы, стонет под ним парень. Влажными пальцами Рома несколько раз коснулся уздечки, в заключение сильнее должного сжимая чужой член в своей ладони.       Очередное приятное надавливание на головку и пару резких растирающих движений по всей длине, окончательно расколов на щепки воспалённое сознание Антона, уже было готовые россыпью горячих сверкающих оргазмических искр разлететься под его веками, растворились на полпути. Пятифан отстранился, и даже тихий огорчённый всхлип Антона не смог бы сейчас и на толику его разжалобить. Затеянная им самим же игра парню быстро поднадоела, да и собственный каменный стояк, активно пытавшийся прорваться сквозь ткань белья, немало его напрягал. Рома незамедлительно приблизился к Антону, спустя время вновь целуя того в губы, на этот раз кратко, скорее формально. Прислонившись ко лбу Петрова, он осторожно коснулся двумя пальцами его приоткрытых губ, на мгновение задерживая дыхание. Перед тем как позволить возлюбленному проникнуть ими внутрь, Антон нежно поцеловал сначала кончик его среднего пальца, следом непринужденно чмокнув подушечку указательного. Ему не пришлось даже говорить о том, чтобы Антон облизал их: он и сам покорно вобрал в рот чужие фаланги. В такие моменты Петров казался Роме совсем другим человеком. До безумия покладистым, ласковым, а всё же чертовски соблазнительным.       Эго Ромки определённо ликовало. Это с Полиной Тоха обсуждал всякую хрень вроде скучных инструментальных концертов, на первых минутах записи которых хулиган предпочитал сладко засыпать, это Кате он всякий раз холодно давал школьные учебники, не обращая внимания на обворожительный взгляд её зелёных глаз, это с Дашкой из параллельного они обсуждали всякую художественную дребедень в виде компоновки, контраста на портретах или трудности работы с акварелью. Это с ними он мог периодически садится за одной партой, общаться на коротких переменках, опираясь на школьный подоконник, или созваниваться по телефону поздними вечерами. Но только с ним Антон весело подпевал записям песен группы «Руки вверх!», тихо проговаривал маты в строчках непристойных блатных частушек, внимательно вслушивался в его тихо поющий, прокуренный голос в сопровождении мастерского исполнения очередной заученной песни Цоя на старенькой гитаре, вдоль верхней деки обклеенной брутальными наклейками из разных жвачек, стыренных по малолетке из ближайшего ларька. Только ему он мог часами напролёт объяснять правила дифференцировки или признаки знаменитости функции, лишь бы только Пятифан вытянул эту дурацкую алгебру на тройку и не важно, как: тупым зазубриванием правил, уже привычным ему списыванием или заранее купленной, новой, более-менее чистой тетрадью без лишних помарок. Только его он однажды нарисовал, когда парень согласился побыть натурой для его нового портрета, сосредоточенно намечая карандашом эскиз, чтобы после усердно вырисовывать кистью одна за другой линии угловатой челюсти, скулы, сдвинутые ближе к переносице брови и светло-голубые, холодные глаза.       Рома был ревнивым, просто до ужаса ревнивым. Он с трудом мирился с кругом общения парня, понимая, что почти все там, не считая их общих товарищей, были девчонками, определённая часть из которых явно была не прочь охомутать красивого зеленоглазого блондина, прилежного ученика и на их взгляд определённо утончённую и романтическую натуру. Как правило, этого Петров не замечал, зато отлично замечал вездесущий напряженный скрип Пятифановых зубов, его недовольные вздохи и то, как провожая его домой, хулиган сухо отвечал на все вопросы парня, обрывая всякие попытки того завязать вменяемый диалог, после слишком долгих, по его мнению, взглядов с очередной подругой на перемене или чужого излишне увлечённого смеха.       Из-за собственнического поведения Ромы им обоим было не легко. Медленно и уверенно, разумеется не без ругани, Петров выбивал из головы по уши влюблённого юноши бредовые мысли, помешанные на чужой симпатии к его Антону, отчаянно отстаивая право на собственных друзей. Что уж там говорить пару раз и до драк доходило. Зато результаты определённо были. Рома больше не чувствовал ярого желания контролировать одноклассника, отовсюду следя за тем чем он занимается. Даже их уединенные походы с Бяшей на «покурить» возобновились, чему к слову Ромкин друг был несказанно рад. А всё же ревность забившись в самый тёмный угол его души всегда была рядом с Пятифаном. Он избавлялся от неё только в такие моменты как этот. Когда Антон жадно тянулся за его поцелуями, крепко и нежно обнимал, касался везде где только мог и отдавался ему по полной. Рома всегда ощущал в разгар их близости как в воздухе помимо желания витает преданность и доверие. Разве мог Антон отзываться на чьи-либо ласки так же самоотверженно как на его, разве мог стонать в изгиб локтя что-то нечленораздельное с какой-то глупой девчонкой, разве мог трогать, обнимать, целовать кого-то так же ласково как его? Не мог. Не мог, не может и не сможет. Порой язык чужого тела действовал на Пятифана убедительнее чем простые слова. Оно и понятно. По понятиям надо меньше трепаться и больше делать.       Чувствуя, как пальцы медленно погружаясь в чужой рот, становятся влажными от обильно выделяющейся слюны и язык Петрова усердно начинает вылизывать их по всей длине, Рома улыбнулся. Тихо хмыкнул что-то довольное, покорно принявшись ждать. Ощущая, как вязкая телесная жидкость обволакивает его со всех сторон он ещё несколько секунд просидел над блондином, прежде чем приступить к кульминации сегодняшнего вечера.       Пальцы хулигана быстро выскользнули изо рта Антона с соответствующим чмокающим звуком. Ещё быстрее они мокрые и скользкие коснулись плотно сжатого колечка мышц, заставив Антона инстинктивно поджать губы в лёгком напряжении. Пошире раздвинув ноги он попытался расслабиться, но волнение пускай и едва уловимое так или иначе считывалось в его учащенных вдохах и влажных от испарины ладоней крепко ухватившихся за плечи Пятифана. К слову о Пятифане, он ничуть не возражал мертвой хватке, напротив, любезно позволяя возлюбленному хвататься за себя как за спасательный круг. Склонившись над парнем Рома медленно, настолько насколько позволяли ему остатки собственного терпения, принялся проникать внутрь, растягивая чужой узкий проход размеренными массажными движениями. Фаланга среднего пальца осторожно протиснулась внутрь анального отверстия почти, что без сопротивления и Рома просто не смог вытерпеть. Он полностью вошёл внутрь Антона среднем пальцем, в последствии виновато сцеловывая жалобный болезненный стон, вырвавшийся из тонких уст, напротив. Они вместе задержали дыхания в ожидании, когда Петров полностью расслабиться, не взирая на лёгкую саднящую боль. Виноватый Ромка на которого всё ещё стиха шипел блондин, извиняясь, мягко потёрся скулой о чужую щеку словно просящий ласки старый кот. К счастью для хулигана это почти сразу сработало. Перед тем как мирно засопеть в Ромкину макушку окончательно смиловавшись над парнем, Антон вдохнул носом еле уловимый запах чужого мятного шампуня, которым полностью пропитались его волосы и ещё выше приподнимая ягодицы, обхватил ладонями чужие лопатки.       Понадобилось не так много времени для того, чтобы горячие стенки юношеского нутра полностью свыкнувшись с инородным телом внутри, смиренно разошлись под теперь совсем робко двигающимся внутри пальцем. Чужое размеренное дыхание и куда более расслабленное тело стали для Пятифана чёткими знаками, очевидно позволяющими ему добавить внутрь ещё один палец. Он вошёл следом не так тяжело, как его предшественник и в этом по большей части была заслуга Антона, который к тому моменту окончательно доверившись хулигану позволил себе обмякнуть в пьянящей близости его тела. Уже куда более оживлённое дыхание парня порадовало Пятифана, позволяя раздвигать два пальца внутри как ему будет угодно. А вскоре на лице Ромы и вовсе засияла довольная ухмылка, стоило только блондину повыше вскинуть таз, охотно выгибаясь на встречу чужим прикосновением. Запредельно радостный готовности юноши, парень медленно вытащил пальцы из чужого ануса и чувствуя, как возлюбленный обратно оседает на постель, в бешеной спешке принялся стягивать с себя бельё. Облегченный вздох сам вырвался из его груди, когда он наконец откинул мешающую ткань, пару раз проводя рукой по вставшему члену. Желание утолить особый животный голод чужим телом очевидно преобладало над слащавой романтикой, которой так и были напичканы все те нудные и предсказуемые романы про любовь, которые они с Тохой однажды нашли в старом ящике, на чердаке его дома. Книжонок было с дюжину и томились они в темной комнатушке больше двадцати лет, ранее вероятно принадлежав Карине во времена, когда она, как и они была подростком. Он сам-то конечно же их не читал, но как потом пересказал ему Антон, в котором в тот момент воспылал невероятный интерес, сюжет этих бульварных романов был таким же скучным как школьная книга по химии и чего-то стоящего там очевидно не было. Сопли, лепестки роз и фальшь в каждой строчке, так внезапно всплывшие сейчас в его памяти.       Антон охнул. Ему в отличии от Ромки вообще было не до смутных воспоминаний о бесполезной стопке старинных рассказов. Ощущая осторожное прикосновение влажной твёрдой головки, он немного приподнял бёдра, чтобы Роме было легче в него войти. Одна из ладоней Пятифана в успокаивающем жесте легла на его живот, в то время как вторая сжала его талию для своего удобства. Рома входил в него не спеша, чувствуя, как постепенно стенки входа раскрываются перед его упругим членом, как учащенно бьётся сердце Антона, как его кожа покрывается мурашками от очередного не настойчивого поглаживания, но наверняка даже не догадываясь до чего Петрову стало хорошо.       Сейчас блондин чувствовал, как новая волна возбуждения вспыхивает в его животе и как ощущение наполненности понемногу превращается из лёгкого неудобства в его самые сокровенные желания. Когда хулиган на полпути остановился, чтобы дать возлюбленному передохнуть и привыкнуть, Антон, не вытерпев неуместной паузы сильнее обхватил ногами Ромкину влажную спину, ни то дразня, ни то открыто призывая того к надлежащим действиям. Хорошо хоть прямые намёки Рома понимал на ура. Двумя руками сжав чужие бёдра он вошёл до упора, чувствуя, как Антон вспомагательно выгибается в пояснице, чтобы принять его член до конца. Длинные юркие пальчики Петрова игриво царапнули короткими ногтями напряжённую Ромкину шею, перемещаясь чуть ниже, чтобы нежно, едва ощутимо пересчитать выпирающие косточки на его позвоночнике. "Доволен..." — про себя подумал Пятифан, наклоняясь ближе к чужому лицу.       Первые движения Ромы были сдержанными и слабыми, но лишь до определенного момента. Он осторожно двигал бёдрами ощущая, как тело под ним абсолютно податливое и расслабленное, выгибается под каждым его движением, подстраивается под него, принимает в себя всё, что Рома может тому предложить. А Антон знал, что любимый может предложить ему, его душе и телу многое: блаженное наслаждение похожее на сотни тысяч ярких вспышек цветных фейерверков под слипающимися от усталости веками, оставшиеся после чужих пальцев сжимающих его светлую кожу до ноющей боли, синяки на рёбрах и ягодицах, после всегда напоминающие о драгоценных минутах их единства, влажные сны-воспоминания в которых они главные герои, а окружающие их люди просто ненастоящие блеклые фигуры из картона, смущённую улыбку расцветающую на его лице при мысли, что сегодня после школы, проводя его домой, Рома любовно целовал его губы, пока они стояли под лучами холодного зимнего солнца. Он мог дарить ему свою скромную нежность и обильную пылкую страсть, иногда вести себя с ним осторожно, словно с хрустальной вазой то и дело боясь разбить, а иногда мог с силой затянуть его за локоть, прямо в школьный туалет, чтобы нахально впиться в его губы, выдыхая в чужой рот сигаретный дым. Антону нравились взбучки и теплые объятья нравились. Нравилось то как Рома акуратничал с ним, а потом издевательски щипал его за руку во время урока или в самый неожиданный момент болезненно загонял пальцы ему под ребра. Ему нравилось, когда он входил в него медленно, но ещё больше нравилось, когда он делал это быстро, ритмично, предъявляя полные права на его тело. Даже сейчас, когда он наращивал темп, Антон инициативно подмахивал своими бедрами ему навстречу. Петров старательно зажимал ладонью рот, чтобы спящая в соседней комнате младшая сестра не проснулась из-за его стонов или родители случайно вставшие посреди ночи, чтобы выпить стакан воды не захотели заглянуть краем глаза в его комнату сквозь узкую дверную щель. Но как бы Антон не старался вести себя тише, даже сквозь сжатый кулак Рома мог слышать его жалобные всхлипы, наполненные неистовым удовольствием. Они путали его в кромешной темноте, ни то отвлекая, ни то дополняя пьянящие ощущения, которые приносили ему влажные узкие стенки, сжимающие со всех сторон его мокрый пульсирующий член.       Резкие толчки на пути к оргазму и Рома сильнее цепляется пальцами за выемки на чужих ягодицах. Его сводит с ума одна только мысль о том какой блондин сейчас привлекательный: мокрый из-за собственной смазки, медленно скапывающей с головки, открытый, абсолютно обнажённый с разведёнными в стороны коленями, вынужденный тушить каждый из своих возбужденных стонов глубоко в груди, в месте где они берут своё начало, в месте где едва успевая появится на свет они сразу же вынужденно гаснут, словно спички. Для Антона же возможность думать была непозволительной роскошью. Все мысли, которыми доныне была заполнена его голова превратились в натуральную кашу: в пресную мамину манку с комочками, которую они с Олей ели через силу, а может и в отвратительный твердый холодный сгусток, непонятного происхождения который подавали им на обед в школьной столовой.       Он терялся в дурманящих ощущениях и безграничном удовольствии которые доставлял ему Пятифан. Холодные пальцы соскользнули с чужих предплечий на руки Ромы. Пока он удерживал тело Антона, помогая себе тем самым придерживаться определенного идеального темпа, блондин крепко стискивал его запястья, периодически судорожно закрывая ладонями рот. Переизбыток чувств и эмоций заставлял его нервно пытаться пристроить свои конечности хоть куда-то. Собственный член жаждал драгоценной ласки, но Петров знал, что хулигану не нравится, когда он себя трогает. Иногда парню казалось, что Рома готов ревновать его даже к нему самому, не позволяя лишний раз коснутся своих самых возбужденных мест во время их секса. А может ему просто нравилось самостоятельно доводить его до желанного оргазма, заставлять молчаливо умолять хотя бы об одном лишнем прикосновении, мирясь с жестокой истиной, заключающейся в том, что каждое из них на вес золота.       Когда Антон почувствовал, что близок к логическому завершению всего происходящего между ними он откинул голову назад. Рома продолжал неистово вколачивать его тело в кровать и сейчас Петрову казалось, что с каждым рывком он оказывается всё глубже, нарочно касаясь какой-то особенной точки, там, внутри него. Именно она заставляла слезы выступать на его глазах, увлажняя светлые ресницы, именно она пускала ту сладостную волну всем его телом, именно она заставляла его кончать без каких-либо сторонних прикосновений. Именно благодаря её чувствительности последние, стопроцентно точные Ромкины движения заставили его изогнуться дугой и, что было силы зажать руками рот, чтобы скрыть истеричный стон-вскрик, застывший глубоко в гортани. Лицо исказилось в блаженном оргазме, а колени болезненно дрогнули, пропуская через себя мимолетную судорогу, вызванную резким сокращением мышц во всём теле. Антон излился на собственный живот и его голова закружилась так словно он несколько минут вращался вокруг своей оси, перед тем как обессиленно рухнуть на кровать. Он уже не замечал, как Рома заметно ускорившись продолжает двигаться, чтобы наконец достичь разрядки последовав его примеру. Не замечал, как совершив последние толчки он вышел из его горячего тела кончая ему на живот, прямо туда куда недавно эякулировал и он сам. Осознание вернулось к нему только когда он ощутил, что Пятифан аккуратно стирает с его кожи ещё тёплое семя, кусочком какой-то ткани.       Такой же выдохшийся, как и он сам Рома, медленно осел у его коленей и дождавшись, когда его сердцебиение хоть немного замедлится, взял лежащую поодаль смятую изношенную майку. Она была старой, а её когда-то белоснежный цвет испортило пятно кетчупа, которое так и не удалось как следует отстирать в своё время. Рома носил её приличное время, где-то с начала восьмого класса. Наверное, поэтому она и была невероятно растянутой, выглядела ужасно потрёпанной и годилась лишь для носки в быту, где об неё было не жаль вытирать грязные руки или лазить в ней где попало. Мысль воспользоваться ею пришла в голову хулигану мгновенно. Ему не привыкать спать голышом, тем более это стоящий предлог избавиться от старой тряпки. Осторожно вытерев белёсую жидкость с размеренно дышащего Антона Рома скомкал ткань, чтобы забросить ту в противоположный угол кровати, куда-то далеко им в ноги.       Пятифан тихо улёгся на постель. Антон всё ещё уставший, пускай и довольный охотно пустил его в свои нежные объятия совсем не возражая тому, что Рома предпочёл подушке его плечо. Он принял позу поудобнее, обхватил блондина за стан и совсем скоро засопел прямиком в его острую ключицу, делая это так обыденно словно каждую ночь они спали вместе. На душе у Антона мгновенно стало как-то необычайно легко. Все тревожившие его ранее проблемы канули в лету. Остались только они вдвоём, совершенно одни в своём уютном тёплом укрытие, под колючим шерстяным одеялом.