О базе.

А теперь представьте себе: открывает Отшельник дверь, а там, за ней, стоит огромный серый пес и сходу заводит свою извечную телегу, которой уже не одно поколение отшельников достал. Я, говорит, пришел к вам просить немногого – еды да убежища на недельку-другую. Пшел отсюда, отвечает ему Отшельник, видеть тебя не хочу, и машет на пса ногой в дырявом тапочке. Тот, недовольно сощурившись, уходит. Отшельник закрывает дверь и идет на кухню. Там он заваривает свой любимый чай с оксюмороном, но из пакетика просачивается с полдесятка волокон кринжа, и напиток приходит в негодность. Отшельник открывает окно в Европу и уже готовится вылить жижу из кружки, как сзади раздается громогласное «Стой!» — Ты это зачем? — Говорит огромный серый пес. — Ты как тут оказался? Я смущен и шокирован, — За годы одиночества Отшельник привык обнажать перед собой собственные эмоции. — Ты что, выливаешь чай с оксюмороном, потому что в него попал кринж? Ну ты и слабачок. Пес брезгливо морщит хвост и идет к выходу из квартиры. Обходит по пути кожаную дверь, преодолевает тернии плесени, бороздит мохнатым пузом коралловые рифы влажных салфеток, но при попытке повернуть ручку теряет равновесие и садится в лужу. Сзади его уже нагоняет Отшельник. В руках у него невылитый чай. — Ты как сюда попал вообще? И почему это я – слабачок, раз не стал пить кринжовый чай? — Ну смотри, — начинает пес, — вот ты чай вылить хотел. А между прочим, такой же отшельник тремя этажами ниже за один кринж из него бы душу отдал. Он целыми сутками, может, плесень жрет, а ты тут жируешь на оксюморонах да эпитетах. Жируешь на метафорах. Жируешь на анафорах. На аналогиях. На парцелляциях. Вот и размяк совсем – а у того зубища такие, что он тебя пополам перекусит. Ему такие нужны, чтобы плесень со стен соскабливать. А у тебя, небось, кариес от переслащенной синекдохи. — Но какая связь? В смысле, зачем мне тогда пить кринжовый оксюморон? — А затем, чтобы к непоколебимому величию Базы причаститься. Не изведав кринжа, гигачадом тебе не сделаться. А База в этом поможет. — А что такое база? — Не база, а База! Ты чего с маленькой буквы сказал? Или ты меня совсем не уважаешь? База – это ведь я. Ну ничего, я из тебя гигачада сделаю. — А зачем мне быть гигачадом? И кто это вообще такой? — Гигачад – тот, кто познал Базу. А быть им нужно, чтобы эту самую Базу – то есть меня – познать. — Так получается, что чтобы стать гигачадом, нужно им уже быть. В противном случае невозможно познать базу, а на рекурсии жируют двумя этажами ниже. Я раздражен, я в недоумении. — Ты зубы-то мне не заговаривай, сойжак! — Еще и сойжак какой-то. С тобой вообще все в порядке? — Я База, со мной все в порядке по определению. А теперь пей чай и не жалуйся. — И пес скалит жуткую пасть, полную рофла и метаиронии. Съежившись от страха, Отшельник начинает судорожно глотать кринж из чашки. Тот больно жжет горло и заставляет глаза позорно слезиться. *** — В старину кринж именовался испанским стыдом, — вещает пес из-под стола, — и считался изысканной добавкой к любым смыслам. Одна небольшая доза помогала зарядиться сознательностью на весь оставшийся день. Это нынче народец измельчал. Ну какой ты мужик, если даже кринжануть нормально не можешь? Уже неделю пес живет в квартире Отшельника, и не умолкает ни на минуту. Он ходит за хозяином из комнаты в кухню, из кухни в комнату, из комнаты в туалет, а оттуда еще куда-нибудь – и все болтает и болтает. При этом отстраниться от его россказней не удается. Сколько бы Отшельник не пытался просто не слушать пса, его слова все равно проникают в самое сердце и оставляют там мерзкий осадок. Иногда даже начинает казаться, будто стать гигачадом – и вправду высшая цель любого уважающего себя человека. В такие минуты Отшельник идет на кухню, смотрит на уложенные аккуратными штабелями олицетворения и убеждается – чтобы наслаждаться жизнью, постигать Базу необязательно. — А вот скажи-ка мне, — пес уже тут как тут, — чей Крым? — Да не думаю я об этом! Отвали со своим Крымом, а? Я уже почти взбешен. — А о чем же ты думаешь? Уж не о том ли, что Крым не принадлежит кому надо? Левых гигачадов не бывает, так что самое время пересмотреть свои взгляды. — А я и не хочу быть гигачадом! Или мне теперь в Отряды Халимова вступить? — Хочешь. Все хотят, а ты вот упираешься и не признаешь. Быть гигачадом – отказаться от коллективно-бессознательного, но и не отойти от него слишком далеко. — Так я, получается, уже гигачад. — Ты че, — пес скалится и из его пасти начинает веять постмодерном, — ты че, бля? Умный самый, да? — Да успокойся ты, сам ведь сказал: быть гигачадом – отказаться от общественных веяний. — Да, сказал. Но не совсем это. Гигачад отличается от остальных ровно настолько, чтобы его заметили. Но он похож на остальных ровно настолько, чтобы под давлением его непохожести с ним согласились, когда это понадобится. Сечешь? В этом вся База. — Как же ты достал. Пес хмыкает и вразвалочку покидает кухню. *** У Отшельника уже бицепс сорок шесть сантиметров: сперва он повадился залезать от пса на шкаф. Но чтобы тот не полез следом, все полки были вытащены и надежно спрятаны. Постепенно в верхние слои квартиры перекочевал чайник, компьютер и прочая утварь. Отшельник теперь, считай, на потолке живет. Натянул там тросы, и по ним ползает на кухню и в туалет. Поэтому и ручищи себе отрастил. Для него жизнь теперь – один большой турник. Пес все еще ходит за ним по полу и рассказывает про кринж и Базу, но Отшельнику все равно. Какая разница, что там внизу болтают, если он тут, на потолке потягивает из трубочки коктейль «Дзен на пляже,» закусывает буддизмом собственного приготовления и крошит псу на мохнатый лоб. Тот морщится, но проповедь не прекращает. — Вот как ты думаешь, какое отношение к кринжу имеют постигшие Базу? Верно – снисходительное. Понимаешь, когда уже познал все, что надо, это милое чувство становится как бы напоминанием о себе прошлом. О временах, когда сам мог невзначай кринжануть. Воистину несчастен гигачад, ибо завладела им База, и нет ему пути назад, в то беззаботное время, когда... *** Отшельник уже год живет на потолке. Он разводит там бинарность в небольших горшочках и выращивает шовинизм в импровизированных грядках. Когда побеги цветут, он скидывает их вниз, прямо на пса. — Гигачад ни за что не прислушивается к мнению молокососа. Тот еще по жизни хуев не нюхал! Что он может знать о Базе? Во-во, и я о чем. На мохнатую спину падает нежная ветвь самоуверенности. — Вот и ты как пиздюк позорный забрался туда и в уши по банану! А мне только повод дай, я из тебя кринж выгоню. Будешь по струнке ходить и чаи свои хлебать. А то смотрю я: ты меня вообще ни во что не ставишь. Имя мое с маленькой буквы говоришь, в глаза даже не смотришь, даже ссышь уже с потолка. Спутись-ка, другалек, и я тебе поясню, как дела делаются. — Я разочарован. Отшельник все еще не избавился от привычки пояснять свои эмоции. С этими словами он медленно спускает ноги с троса и прыгает на пол впервые за несколько месяцев. Пес смотрит, и узнать не может: Отшельник теперь сам на себя не похож. От постоянного виса вниз головой кровь прилила к его челюсти, и она теперь огромная и квадратная, покрытая короткой черной бородой. Руки у него теперь такие, что ими можно дуб переломить. И этими самыми руками Отшельник берет пса за горло и тащит куда-то. — Это что ты задумал? — тот перепуган и почти дрожит. — А это я тебя на кухню. Будем твои идеи на практике проверять. Я в предвкушении. Отшельник с псом в руках заходит на кухню, а там картина маслом: из пачек метафор, оксюморонов и олицетворений, парцелляций и анафор, пророс вязкий белесый кринж. Пес смотрит на него и нервно сглатывает. А Отшельник зачерпывает ручищей-лопатой кусок и насильно мажет им псу морду. Затем он раскрывает скотине пасть и уже ею загребает со стола кринж. Отшельник бьет пса головой об стены, покрытые белесыми подтеками, возит им по полу, мажет ему глаза и заливает глотку. Со временем в кухне совсем не остается кринжа, и тогда в ход идут остатки пачек. Намазанный поверх белесой массы оксюморон заставляет пса выглядеть настолько жалко, что тот садится на холодную плитку и начинает плакать. Тут Отшельник хватает его за шкирку и выкидывает в окно с криком: — Любишь базу – люби и плесень жрать!