Светлое утро

Сигаретный дым со временем начинает меньше горчить. Все так же оседает тяжестью в легких, травя — вытравливая, — но уже нет того яркого чувства, что было в начале этой пагубной привычки. Вытравилось. Выцвело. Но оседающие смолы напоминают о том, что жизнь все еще течет. Хреновая. Выворачивающая наружу нутро и переламывающая кости в пыль. Но она все еще течет, и она все еще лучше смерти. Неправдой было бы сказать, что Юта никогда не понимал концепта «жизнь хуже смерти». Понимал, и все еще явственно помнил эти несколько лет, когда попытки суицида казались лучшим из избавлений. И все еще безмерно благодарен Рике, что не позволила ни одной из них дойти до точки невозврата, благодарен Годжо-сенсею, который вытащил его из этого бесконечного круговорота страха, боли и ненависти, благодарен друзьям за то, что стали его якорем в этом мире. Ведь он снова узнал, что такое счастье, что такое не бояться и ждать следующего дня не с ужасом, а с детским трепетом в груди, появлявшимся всякий раз, когда голова ночью касалась подушки, и Юта закрывал глаза. Что такое чувствовать себя живым. Хоть жизнь теперь и хреновая. Выворачивающая наружу нутро и переламывающая кости в пыль. Но она все еще течет, и она все еще лучше смерти. Потому что появился якорь, появились люди, ради которых жить не просто стóит — хочется. Потому что улыбки самых близких, родных более, чем просто по крови, — сокровенные, дорогие и очень важные. Поэтому Юта продолжает жить, рыть землю носом и рвать зубами везде, где руки не справляются. Чтобы в глазах Юджи не стояла бесконечная скорбь по живому все еще другу. Чтобы губы Маки изгибались еле-еле заметно. Чтобы Тоге тихо смеялся, пряча лицо в воротнике форменной куртки. Юта так любит звук его голоса. Еще в самом начале их знакомства он задумался о том, насколько же жизнь несправедливая сволочь: лишить людей возможности слушать такой чарующий тембр, довольствуясь лишь редкими безопасными словами. Еще тогда Юта понял, что самый простой способ заслушаться им — заставить его обладателя смеяться. Свою любовь к этим мелодичным переливам Юта пронес с собой сквозь время вместе с любовью к самому Тоге. Юта поклялся быть сильным. Ради Тоге. Ради Маки. Ради всех остальных, с кем он сейчас разделяет эту тяжеленную ношу. Но сильным быть сложно. До первобытного ужаса в груди и онемения в конечностях. Юта не помнит момент, в который впервые обхватил губами сигарету. В памяти остались только ощущения: сдавленные будто обручем легкие и проступившие в глазах слезы. Ощущения ему не понравились. Эффект — дело иное. Как и многая гадость, вызывающая зависимость, курение расслабляло, когда становилось совсем невмоготу. Не пагубной зависимости от Инумаки Тоге уже попросту не хватало. А еще уставшая от всего часть его сознания ненавязчиво шептала о том, что таким образом он понемногу приближает себя к смерти, о которой порой задумывался ночами, сидя на дежурстве, пока товарищи в колонии спали. Впрочем, эту часть сознания Юта предпочитал игнорировать. Он и так с трудом вывозит. Потому что быть сильным — сложно, и единственное, для чего в его кармане всегда есть хотя бы одна сигарета в пачке — недолгое расслабление. Будь здесь Сатору и застань он Юту за таким занятием, пошутил бы про оральную фиксацию, и Юта бы непременно подавился дымом под ехидный смешок сенсея. А после бы он серьезно сказал, чтобы завязывал с этим. Но, к сожалению, видела его только Секо и не позволяла себе даже осуждающего взгляда — хоть и врач ведь, как-никак, — лишь просила огоньку, закуривая рядом. Инумаки запах сигаретного дыма не любил. Он отчего-то никогда не ассоциировался ни с чем хорошим, но сейчас хорошего и так практически не было, так что отношение к нему переместилось на отметку «нейтральное». Как только он вернулся со своей скорой реабилитации обратно к товарищам, то заметил, как никогда не курившая на его памяти Секо стала выкуривать по половине пачки в день. Винить ее не мог никто, не мог и Инумаки. Когда курить начал Юта, отметка отношения стала именоваться «компромиссной». Тоге ведь не слепой, он ведь все понимает. Видит прекрасно, как тяжело Юте, как давит звание — бремя — второго по силе после Сатору Годжо. Как тяжело ему без этого самого Сатору Годжо. Юта повзрослел раньше многих, но он все еще слишком молод и ему все еще нужно твердое надежное плечо рядом. И им должен быть сидящий в чертовом кубе сенсей, а не Секо, Утахимэ или Гакуганджи. Если первая Юте еще хоть сколько-то близка, то остальные двое ему совершенно никто. Годжо же — идеал, на которого Юта так хотел и хочет быть похожим. Юта старается быть сильным, и это видно невооруженным глазом. Юта что есть мочи старается, но это выматывает его, стирая постепенно краски из синевы глаз. И Тоге не может осуждать его за такие слабости, как сигарета в губах. Потому что Юта в такие моменты слабый в первую очередь перед самим собой, и Тоге благодарит всех богов за то, что он себе эту слабость позволяет. Интересно, справится ли обратная техника с похеренными легкими? Так что в бессонные ночи, которые они проводят вместе, Тоге лишь подходит к стоящему у открытого окна Юте и мягко обнимает со спины, потираясь щекой о чужую шею. У Юты каждый раз бегут мурашки от этих соприкосновений кожей к коже, от нежных касаний руки, обхватывающей его поперек торса. Юту обухом по голове ударяют мысли о том, насколько более хорошо это ощущалось бы, будь у Тоге вторая рука. Но Юта запрещает себе об этом думать. Тем более — себя винить. Будь он там раньше, он бы все равно никак ему не помог. Из любых соображений расстановки сил, они бы не оказались рядом. Чем забивать голову всякой чепухой, лучше сделать последнюю затяжку и потушить сигарету. Лучше отвернуться от окна и встать лицом к Тоге, чтобы снова утонуть в лаванде, цветущей в его глазах в лунном свете. Лучше одним лишь взглядом попросить разрешение на поцелуй и, зарываясь пальцами в мягких светлых волосах, трепетно коснуться губами чужих — каждый раз как в первый. Юте было стыдно за то, что он заставлял Тоге дышать этим едким дымом, выдыхая его прямиком в его легкие, но Тоге позволял сам и часто за поцелуями тянулся первым. Тоге — самый надежный якорь. Тоге — маяк в бесконечном тумане тяжести жизни. Ради него одного Юта согласен сбить в кровь руки, выбиваться из сил раз за разом, отдать собственную жизнь в обмен на его. Ради него одного Тоге готов пойти на все невозможное, превозмочь свою нынешнюю ненавистную неполноценность, чтобы биться с ним бок о бок, не спать ночами, оберегая чужой вечно беспокойный сон. Друг для друга они — надежда. На то, что однажды станет лучше, что черные полосы не бывают бесконечными, какой бы всеобъемлющей темнота не была. Юта во сне часто сворачивается клубочком, делаясь каким-то до странного маленьким. Во сне нынешний Юта напоминает Тоге того самого зашуганного первогодку, которого хотелось уберечь от всех ужасов мира, ожидающих за стенами техникума. Инумаки всегда подползает ближе, притягивает к себе чужое напряженное даже во сне тело, обнимая, укрывая. И шептал бы ему в угольно-черные волосы всякую бессмыслицу, которую часто шепчет ему сам Юта и которая всегда успокаивает, жаль лишь техника никогда ему не позволит. Во сне Юта слабый. Во сне он обычный семнадцатилетний школьник, а не шаман особого ранга, от которого зависит немалая часть безопасности многих тысяч людей. В его сне Тоге может забрать все тревоги и переживания себе, чтобы на утро его герой проснулся вновь готовым тащить на себе эту огромную ношу и не ломаться под ее тяжестью. И так день тянется за днем. Неделя за неделей. Юта насквозь пахнет дымом, а Тоге, кажется, этот запах начинает любить. День тянется за днем. Неделя за неделей. Сатору Годжо наконец возвращается в строй, и вся тяжесть жизни начинает давить на плечи с новой силой, кроша колени и хребет в пыль, потому что эта схватка уже не на жизнь, а на смерть. Из любых соображений расстановки сил они не оказываются рядом, когда дело доходит до поля. Они в разных «весовых категориях», у них разное назначение внутри сражений. Они просто верят друг в друга; друг для друга они — сильные и бессмертные, потому что жизнь и без всего этого заставила их настрадаться. Но жизнь — несправедливая сволочь. Юта не винит себя. Он бы все равно никак не помог. Он думает лишь о том, что все закончилось. Он лишь выкуривает в два раза больше прежнего. Он лишь больше не хочет быть сильным. Теперь у них снова есть Годжо. Юте же — не для кого. Сигаретный дым и вовсе перестал горчить. Во сто крат более тяжело оседает смолами в легких, но больше не горчит. Выцвело, как все краски жизни, ушедшие в могилу с Инумаки Тоге. Но жизнь, мать ее, все еще течет. Хоть и больше не кажется лучшей, чем смерть. День тянется за днем. Неделя за неделей. Юта не замечает вокруг себя совершенно ничего. Одно нахождение в стенах техникума для него яд куда больший, чем токсины во вдыхаемом дыме. Он берется за любые миссии, какими бы опасными они ни были, лишь бы не быть там, где больше никогда не прозвучит его смех, где больше никто не обнимет поперек торса, и никто не потянется за поцелуем. Не замечает, как ломает и остальных, как ломает Годжо, которому смотреть на это невыносимо, почти настолько же, насколько переживать потерю ученика. Юта не замечает этого, пока Сатору не притаскивает ему белого щенка. Юта смотрит на них уже не таким пустым взглядом, задаваясь немым вопросом о происходящем. Сатору садится на корточки перед ногами сидящего на кровати Юты и с улыбкой — все такой же горькой — протягивает животинку ученику и усаживает ее ему на колени. — Нашел этого малыша сегодня, когда возвращался из города, — тихим голосом начинает объяснять Сатору, трепля щенка за ухом в надежде, что Юта тоже протянет к нему руку. — Побежал за мной и никак не отставал. Я не то, чтобы великий любитель собак, но одно в нем меня очень уж зацепило. Знаешь, что? Юта вопросительно приподнимает брови, переводя вновь опустевший взгляд с собаки на сенсея. — Он почти немой. Тявкал еле-еле, даже не представляю, как его расслышал. Взгляд снова опускается на щенка, который уже успел клубочком свернуться на коленях Юты и мирно засопеть. Реинкарнация ведь такая чушь. Ее придумали люди, которые убились своим горем окончательно, чтобы найти хоть какое-то мизерное утешение. Но после непродолжительного разговора с Сатору, Юта щенка все-таки оставляет. День тянется за днем. Неделя за неделей. Ему снова есть ради кого жить, ради кого быть сильным, и ради кого просыпаться по утрам. Есть ради кого возвращаться в техникум, в котором его снова кто-то ждет. И пусть при всем желании Юта не может сказать, что черная полоса его жизни наконец завершилась, но в ней наконец начали появляться вкрапления белого. Пес становится новым якорем, не дающим безрассудно бросаться вперед, не заботясь о собственной жизни. Юта бросает курить. Юта находит в себе силы прийти на кладбище. Он не плакал тогда — не плачет и сейчас. Просто сидит напротив до жуткой боли в сердце родного имени, и на его губы ложится чуть заметная улыбка. — Я знаю, что тебе на самом деле никогда не нравилось то, что я курю. Надеюсь, ты сейчас гордишься мной, потому что я стараюсь бросить, и даже успешно, вроде как, — голос звучит тихо, словно бы на тон ниже. Рядом послушно сидит пес, полными живого щенячьего любопытства глазами глядящий на Юту снизу вверх. Он переводит взгляд на него и треплет по макушке, улыбаясь чуть шире. — Видишь, какого друга нашел? Точнее, Годжо мне его притащил. В его духе, правда? Второй раз вытащил меня из дерьма и спас от смерти, можно сказать. Юта смолкает, погружаясь в мысли. Ему так много хочется сказать Тоге. Услышать в ответ бесподобный набор продуктов и до малейшей тонкости понять, что он имеет ввиду. Но слышит Юта лишь шелест листвы, разгоняемой легким ветерком. — Надеюсь, если ты все это время наблюдал за тем, как я медленно веду себя к тебе, ты не сильно проклинал меня за это. И мне очень стыдно за то, что я начал забывать главный урок, который я усвоил из всего проведенного с тобой времени. Юта поднимается во весь рост, оставляя мысль невысказанной. Они ведь всегда понимали друг друга без слов. Он тратит еще пару минут на то, чтобы найти силы попрощаться и уйти, не оглядываясь, благодаря Тоге за эти месяцы, проведенные с ним вместе. Пес вертится рядом, Юта вслушивается в шелест листвы и смотрит куда-то в облака, словно надеясь увидеть что-то особенное. С забытой нежностью Юта улыбается картине перед глазами, и наконец идет к выходу.

Спасибо, что показал мне, что после темной ночи всегда наступает светлое утро.