Эмоции

      Глухие удары раздавались в звенящей тишине. Этот звук перерастал в хлопки, будто по воде. Лицо Мигеля было залито кровью. Здесь не осталось ни одного живого места. Оно опухло, раздулось, покрылось тягучей и липкой кровью. Но никак не изменилось в выражении. Всё такое же отстранённое и холодное. Будто ему не жаль. Будто он не сожалеет. Будто так и надо. Будто он всё знал. И только сидячий на его груди Питер всё бил и бил его. Удар за ударом становилось всё больнее и ни капли не легче. В отличие от О’Хара лицо Паркера выразило столько эмоций за последние секунды, сколько не испытывало на себе за всю свою жизнь. От полной фрустрации до страха. От разочарования до отвращения. От апатии до гнева. И всё за несколько минут. Несколько секунд. И где они сейчас. На полу. Мигель с его холодным окровавленным лицом. Питер со слезами, бегущими по щекам, и до боли сведёнными к переносице бровями.       — Как ты мог?! Лживый подонок! — Удар, — Я верил тебе! — удар, — Доверял тебе! — удар. — Сука, да я давал тебе в руки Мэйдэй! Блять!       Удар за ударом. Гнев накрыл его волной, сметающей всё на своём пути. И никакой О’Хара в гневе не сравнится с ним. Никакой О' Хара не сравнится с разъярённым отцом. А он и не пытался. Он бревном валялся под ним. И сложно было сказать живо ли это бревно до сих пор. Казалось, что он и вовсе не дышал. Не существовал даже. Будто Питер орёт всё в стенку. Может так даже лучше. Может обратная связь ему вовсе не нужна.       — Почему ты не сказал, что моя дочь — глюк, паскуда?!       Финальный удар. Самый сильный. Самый больной. И эхом по пространству пролетает предложение. Питер кричит, орёт, срывает голос в это бездушное, безэмоциональное лицо. Чтобы он услышал, чтобы понял свою ошибку, чтобы ему стало стыдно, чтобы почувствовал хоть что-то. Чтобы лицо выразило хоть что-то. Питер рыдает. Питер не прячется. Питер всегда открыт. Он рыдает, как малое дитя, чья игрушка навечно потерялась в песочнице. Мэйдэй ещё не играла в песочнице. Она и не должна была. Не должна была лежать в кроватке. Не должна была лазить по всем вокруг. Не должна была рождаться. Она — нарушение ключевого события. Она — глюк.       — Отвечай, мудак!       Питер уже хрипит. Ему больно говорить, но это последнее о чём он заботится. Боль в руках его тоже не волнует. А как не содрать костяшки о деревянное лицо. Тем более, когда то не рыпается.       — Я просто… Кх-       Вдруг пелена гнева спала. Глаза начинают ясно видеть в полумраке. Блестящую кровь смывают слёзы. Они текут по тому же пути, что и пару минут назад. Когда лицо ещё не было так раскрашено. Когда они смешивались с кровью в сожалении. Его лицо ни разу не было холодным за эти минуты. Оно действительно не изменилось в выражении. И это была лишь одна эмоция — вина. За то, что хотел, как лучше. За то, что врал. За то, что пытался удержать всё в своих руках. За то, что навредил. За то, что не смог. Единственное, что он мог сейчас сделать это выслушать. Выслушать кого-то впервые за столько лет. Выслушать и услышать. И он слушал. Он вникал, понимал и признавал. Он винил себя. Отвечать было трудно. Он захлёбывался собственной кровью. Он давился этим металлическим вкусом. Он задыхался таким же металлическим запахом. Но говорить было трудно не только из-за этого. Говорить было сложно, потому что он винил себя. Потому что ему было стыдно.       — Я хотел… Кха-. Чтобы хоть… кх-. кто-нибудь из нас был счастлив…       Его лицо искривилось. Он больше не мог сдерживаться. Не мог спокойно говорить о счастье и благополучии кого либо. Он не был достоин слёз. Он не был достоин эмоций. Он мразь. Гнида. Паскуда. Ублюдок. Он вся чернь этого мира. Это из-за него всё. Из-за него он потерял дочь. Из-за него он разрушил отношения с единственным человеком, что верил в него, что терпел его. Он разрушил мир этого человека. Сломал его на кусочки. На мелкие осколки бывалого спокойствия. Он не имел права на слёзы. Но он больше не мог их сдерживать. Он больше не мог ничего сделать. И теперь он, закусывая губу в попытке не издавать звуков, плакал. Тихо плакал, рвано и шумно вздыхая, шмыгая носом через раз. Он плакал, нервно подёргиваясь. Он плакал, всхлипывая, под Питером.       Паркер прекрасно знал это чувство. Он читал это в глазах Мигеля. У них ведь столько общего. У них одна и та же судьба. У них одни и те же знакомые. У них одна работа. У них одни переживания. Одни трудности. Заботы. У них одни и те же трупы за спинами. Они оба потеряли столько друзей, родных, близких. Столько смертей принесли каждый из них поодиночке и вместе. Питеру дали шанс. Питер вернул любовь всей своей жизни. Питер обзавёлся двумя наипрекраснейшими детьми. Питер снова обрёл семью. Но кто-нибудь дал такой шанс Мигелю? Кто-нибудь? Хей? Ау? Может быть вы? Или может быть вы? Да кто-нибудь отзовитесь! Нет. Тишина. Даже он сам. Даже сам Мигель не дал себе шанса. Никто. И Питер рванулся сломя голову.       Настал мир. Не было больше бьющей в уши тишины. Не было ударов. Криков не было. Были лишь всхлипы и громкие вздохи. Питер наклонился к Мигелю. Он положил свою голову на его ключицу, совершенно неудобно скрючась пополам, а своими руками он опёрся ему на плечи. Было неудобно. Было тепло. Было успокаивающе. В какой-то момент Мигель перестал дрожать под Питером. Он аккуратно положил руки ему на талию и резко сел, посадив Паркера себе на бёдра. О’Хара не разрывал объятий и только сильнее вцепился в Питера. Паркер не ожидал такого, но решил не заострять на этом внимание. В объятиях Мигеля было спокойно и его плечо казалось самой мягкой подушкой из всех.       — Я не заслуживаю прощения, Питер…       — Всем нужно давать второй шанс, — Он успокаивающе провёл по спине О’Хара несколько раз. — Когда-то я получил свой. Теперь я хочу подарить его и тебе.       — Питер, прошу… — Мигель всё пытался возразить. Обвинить себя, уничтожить, избить.       — Мигель, нет. Ты сделал всё, что было в твоих силах. Ты чудесный, Мигель.       Мигель рвано выдохнул. Он снова заплакал, освобождаясь от всей вины, что взваливал на себя. Освобождаясь от всей ответственности, обязательств. От всего, что было не нужно. От всего, что он на себя повесил.