La dolce vita

      Если человек имеет возможность рассуждать и может созерцать солнце, луну и звезды, и наслаждаться дарами земли и моря — он не одинок и не беспомощен.       Утреннее солнце пробиралось через панорамные окна, уходящие далеко в пол, в мансарды, на открытые балконы высоких домов и на веранды, где все еще нежились спящие коты. Оно пробивало себе путь через многочисленные деревья, растущие в каждом саду, где уже спели персики и лимоны, через сотни цветов, что сильнее раскрывали свои лепестки, когда их касались яркие лучики, и через кварц, нагревая его на весь следующий день, чтобы затем по нему бегали дети, боясь обжечься.       Солнце нагревало целые озера, реки и пруды, которые успели остыть за ночь, давая людям насладиться летом. Нагревало каждую улочку, где только-только открывались пекарни, откуда доносился запах свежеиспеченной выпечки, наполняя им стоящие рядом дома, и каждый неспрятанный под тень шезлонг, чтобы потом посмотреть, как люди жалуются на свою же сделанную глупость.       Оно игралось солнечными зайчиками на яркой краске домов, на миллионах вывесках, которые она не могла прочитать, но так сильно хотела, на открытых оконных рамах, будто люди не боялись насекомых и поэтому открыли свои окна нараспашку.       Солнце видело каждое маленькое гнездышко в пышной кроне деревьев, где находились птенцы, вытянувшие свои клювики и отчаянно просившие еды, которую принесла им их мама. Видело каждую лодку и гондолу в венецианских реках, где вода поднялась выше среднего, чуть ли не затапливая город.       Чувствовало каждый запах, что исходил от десятка пиццерий, где уже растапливались печи и замешивалось тесто, где резались помидоры и терся сыр, и от масляной краски разных цветов, которая мягко ложилась на пустой холст, образуя из себя целые пейзажи удивительных видов и портреты прекраснейших людей.       Оно дразнило каждого, заставляя желать спрятаться под теньком, съесть холодного мороженого, которое продавала милая бабушка с тележкой и зонтиком сверху, выпить свежевыжатого лимонада прямо со своего сада или прыгнуть в тот самый пруд, освежая себя прохладной водой.       И все же Гермиона очень любила солнце.       Любила, когда оно каждое утро проникало под одеяло и заползало под пижаму, щекоча и согревая кожу. Любила, когда оно своими лучами будило ее, открывая глаза и меняя их цвет полностью, что было видно каждый пигмент и каждый оттенок, что становился ярче. Любила со всеми плюсами и минусами.       Так сильно любила, что иногда не спала до рассвета, лишь бы посмотреть на то, как луна оставляла свое место для солнца, уходя за горизонт, где уже восходил такой огромный рыжий шар, наполненный теплом и счастьем.       А еще сильнее она любила тешить себя мыслью, что у нее есть собственные лучики солнца, согревающие даже в пасмурный день, хоть таких и не было в Италии.       Они светили ночью, когда света от уличных фонарей было недостаточно, чтобы уткнуться в очередную книгу, поэтому она с головой посвящала себя семье.       Стоя у садовой балюстрады с видом на острые скалы, пронизывающие небо, и напрягая зрение, она всегда находила их глазами, а если их там не было, то приходилось воображать: две белые макушки, так сильно выделявшиеся среди зеленой травы, сидели рядом и напоминали ей о поле ромашек. Именно так выглядели их белые волосы на фоне целой поляны.       Драко.       Она могла отрицать многое: что эти белые волосы, выгорающие с каждым днем, начинают блестеть от лучей солнца еще до того, как оно окончательно взойдет; что такая летняя рубашка, абсолютно непривычная для него, но подходящая для атмосферы Италии, вздымается сильнее от напора ветра, поднимает в ней целую волну эндорфина; и что его бледная кожа, не загорающая даже под палящим солнцем, заставляет ее почувствовать бабочки в животе.       Она могла отрицать все и даже верить в эти отрицания, но когда Драко играл с Авророй, нес ее на плечах или, с нескрываемой любовью, смотрел на то, как она смеется, когда он корчит глупые рожицы…       Пропадал весь смысл этих нелепых отрицаний.       — Пап, смотри, там мама! — воскликнула девочка, отрываясь от земли и от объятий отца, которого она потянула за собой.       Гермиону раскрыли, а она была не против.       Рядом с ними она будто сама становилась ребенком, которому позволено громко смеяться, марать одежду в грязи, ходить босиком по траве и гладить уличных животных, не боясь, что мама наругает ее, ведь здесь Гермиона была предоставлена сама себе.       Рядом с ними хотелось делать все.       Хотелось улыбаться, когда ее девочка приходила домой такая счастливая, а затем смотреть на недовольное лицо Драко, который был вымазан яркими фломастерами с головы до ног, ведь в семье росла еще одна художница. Хотелось готовить завтраки, чтобы видеть настоящее, не напыщенное удовольствие на детском личике от простого домашнего сока.       Хотелось чувствовать эти теплые, неловкие объятия и ощущать на себе пронзительный, но влюбленный взгляд серых глаз из-под приопущенных ресниц.       Хотелось любить и быть любимой.       — Доброе утро, мамочка! — девочка не отпускала ее из своей хватки, прижимаясь сильнее.       — Доброе утро, солнышко, — Гермиона потрепала ее по голове и невольно улыбнулась приобретенной привычке.       Она заметила, что эти «солнце» и «солнышко» слишком часто стали всплывать в голове при одной лишь мысли о любимых.       Жизнь в Италии полностью меняла ее.       Они переехали сюда несколько месяцев назад, ища спокойного места для этого ангела, что покоился в ее руках, и они нашли его — рай на земле, но была одна вещь, которая…       — Видеть тебя не хочу, vaffanculo! — ругань, прервавшая поток мыслей, доносилась с соседней улицы, но слышал, кажется, весь район.       — Думаешь, я хочу? E poi tʼinculo! — как только первые слова коснулись их слуха, Драко сразу же закрыл уши девочке, пока она, не прекращая, заливалась смехом.       Еще не было ни дня, когда она пожалела об этом переезде и даже ежедневные утренние перепалки соседей не могли испортить этого.       Каждый момент здесь был наполнен… чем-то неописуемым. Чем-то, что попробовав один раз, уже не можешь оторваться, желая еще и еще, как gelato, которого всегда было так мало, как смех, который уже отпечатался на душе и в памяти.       — Папа, а о чем они говорили? — Аврора подняла голову наверх, задевая его своим невинным, как говорится, щенячьим взглядом, которому нельзя отказать.       Гермиона так и не смогла выучить хоть пару обидных фраз на итальянском, ведь когда огни на улице горели достаточно ярко, она предпочитала художественную литературу учебникам и переводчикам, а Малфой потом лишь посмеивался, наблюдая за тем, как тщетно она тратит свои попытки, пытаясь что-то понять. Зато он упорно старался научить чему-то дочку.       Она росла удивительным человеком и все рядом с ней становились такими же удивительными.       Чем дольше смотришь, даже рассматриваешь эти детские черты лица, тем сильнее понимаешь, что от Гермионы у нее черт не меньше, чем от Драко. В радужке глаз встречались крапинки янтарного цвета, что сильно выделялись среди серой пелены, руки вечно тянулись к тюбикам краски, повторяя за мамой, белые и длинные волосы постоянно кудрявились, а мимикой она была полностью похожа на Гермиону.       — Мам, почему папа иногда такой угрюмый? — как-то спросила у нее дочь, шепча на ушко, и она в ответ лишь рассмеялась, ведь сама не знала ответа. — А ты всегда веселая! Хочу быть такой же, как ты!       Гермионе было позволено быть просто веселой и она не хотела терять ни минуты такой обычной и беззаботной жизни.       Вся ее радость умещалась в этих ямочках на щеках, которые появлялись у Авроры-солнышка-Роры, когда она обнажала свои белые зубки, и в серых, как застывший лед, тающих глазах, растапливаемые лично ею.       Ее домом была не Британия, не компания друзей, в которую охота возвращаться снова и снова, и не эта вилла в солнечном районе. Ее домом были маленькие ручки, которые всегда прятали специально для нее ягоды малины, окрашивающие белое платье красным соком, и щеки, блестящие розовым перламутром, что она невольно сама покрывалась им.       Раньше Гермиона всегда перечила матери насчет ее слов о том, что дети — цветы жизни, но сейчас она начинала жалеть о тех спорах, что она начинала первой, ведь ее Аврора стала именно тем цветком, что расцвел, пустил корни у нее внутри — в самом сердце, и не собирался отпускать, пробираясь только глубже.       Личный цветок, который мог заменить миллионы садов и полей, заросших тюльпанами, лилиями или одуванчиками.       Цветок ее жизни.       Чьи-то руки на талии, точно не похожие на руки Авроры, вырвали ее из раздумий. Пальцы Драко гуляли по ее телу, не позволяя себе ничего лишнего, но и абсолютно точно показывая, что он тоже заслуживает звания «цветка». Его губы нежно коснулись ее щеки, почти не прикасаясь, но от этого жеста побежали мурашки.       — О чем задумалась? — шепнул он прямо на ухо, пробуждая внутри воспоминания.       Ей вдруг вспомнился момент, как она услышала одно очень интересное выражение от Блейза, как только они приехали сюда, что было, кстати, его идеей. Оно крутилось у нее на языке, но почему-то никак не приходило на ум, так что пришлось прибегнуть к памяти.       Девочка шла под руку с Забини, иногда поворачиваясь назад в поисках фигуры родителей, боясь, что они могут куда-то убежать, но они все также шли за ней, рассматривая округу.       Авроре нравилось здесь. Нравилось бегать по пустым полям, по утренним дорогам, где еще не появились машины, нравилось смотреть на разноцветные дома, в каждом из которых что-то бренчало и гудело, вливаясь в шум города. А еще сильнее нравилось то, что рядом находились те люди, которых она считала лучшими.       Дядя Блейз что-то увлеченно рассказывал про каждый кустик и каждый фонтан, что встречался им на пути. Мама шла под руку с папой, также увлеченная разговором, а он, в свою очередь, слушал монотонный голос и смотрел лишь в ее глаза, когда вокруг было столько всего прекрасного. А она… она находила во всем этом частичку спокойствия, будто они все еще дома, где мама заваривает ей чай, а отец читает сказки на ночь.       Аврора знала, что они переехали сюда надолго — на всю жизнь, но она не проронила не слезинки, когда самолет отталкивался от земли, а когда они увидели Блейза, встречавшего их, то она, не скрывая настоящих эмоций, улыбалась самой искренней улыбкой, ведь пообещала маме быть похожей на нее.       Но она даже не догадывалась о том, что эта страна станет ее настоящим домом.       Страна палящего солнца, возвышающихся домов и спелых фруктов, которыми пропахла вся ее одежда, а она еще даже не зашла в их личный сад на участке, не говоря уже о том, чтобы исследовать все остальное.       — Прям la dolce vita, — без единого намека на акцент, произнес Блейз, разводя руки в стороны, будто бы заставляя посмотреть по сторонам.       Семья Малфоев переглянулась между собой, чтобы затем уставиться на этого итальянца, который лишь усмехнулся, даже не удосуживаясь перевести им фразу.       Забини полностью олицетворял всю атмосферу Италии. В нем будто сразу считывались итальянские корни и Гермиона не могла понять почему, ведь он выглядел совершенно обычно, ровно также, как и все остальные, но, стоило узнать его получше, и эта лучистая улыбка стала ассоциироваться с жарким, знойным летом, а загорелый цвет кожи — напоминать о море и коктейлях, что делали горячие бармены в будках на пляже.       Гермиона была благодарна ему.       Блейз стал практически единственным человеком, которого малышка Аврора не боялась. Наоборот, она охотно лезла к нему на руки и спрашивала у родителей о том, когда же они смогут снова увидеться с ним, даже если они только-только попрощались, а он, со своей открытой нелюбовью к детям, всегда угождал ей и не сквозь зубы, а по-настоящему, как с собственным ребенком.       А еще, он стал их личным путеводителем и островком спасения, сам того не зная.       Точно…       То единственное, что она смогла выучить на итальянском и только оно по-настоящему пригодилось.       После того дня, ей пришлось лезть в переводчик, чтобы найти эту фразу, ведь она сразу приглянулась ей, и не зря. На устах Забини, который идеально владел этим языком, слова звучали так сладко, что и перевод оказался таким же.       — Помнишь, что сказал Блейз, когда мы только приехали сюда? — она перехватила белую прядь его волос, вдыхая аромат моря.       Драко отрицательно покачал головой, склоняя ее набок, будто пытаясь уклониться от ее рук, и направил взгляд назад, побуждая ее повернуться.       — Я сказал, — как по сценарию, из-за угла вышел их друг, держа в руках бокал с чем-то красным внутри, — la dolce vita!       — Дядя Блейз! — девочка отцепила руки и, выпуская Гермиону из объятий, побежала встречать его.       Аврора будто засияла и на щеках появился румянец, когда она доставала припрятанные в кармашке конфеты, протягивая их ему. Забини подхватил ее на руки, несильно раскручивая в воздухе, зная, что рядом находятся ее родители, но они были слишком увлечены друг другом, чтобы обратить внимание на что-то еще…       Драко заправил выбившуюся кудрявую прядь волос за ухо Гермионы, открывая взору ее чистый и счастливый, несравнимый ни с чем взгляд, который она сразу опустила вниз, будто стесняясь встретить точно такой же в глазах у Малфоя.       — Глупая, что скрываешься? — он невесомо тронул ее за подбородок, будто бы спрашивая разрешения, которое совершенно было не нужно, и поднял голову вверх.       Она закрыла глаза. Закрыла так, будто готовясь к первому поцелую, как это делают подростки и от этого ему захотелось улыбнуться, но он последовал за ее маленькой прихотью.       — Улыбочку! — щелкнул затвор фотоаппарата, запечатляя всю красоту этого момента, которую предстоит понять потом, пересматривая альбом фотографий в старости.       Пэнси, смахивая черные пряди волос с лица и показывая всем самодовольную улыбку, рассматривала выпрыгнувшую из полароида фотографию, где на переднем плане был запечатлен поцелуй четы Малфоев, а на заднем — их ребенок, что сейчас кружился в вихре и почти разрывался от того, что вокруг было столько любимых ей людей.       Сладкая жизнь. Вот как переводилась эта фраза.       У них и впрямь была сладкая жизнь.