В ожидании тепла

Москва — город, где погоду предугадать невозможно. Что там обещали с утра по прогнозу? -7? А по ощущениям все -27. Хорошо, хоть без снегопада, и на том спасибо. И все равно холодно так, что продрогнуть можно. Достоевский глянул на экран смартфона, поворачивая его к лицу, и вновь услышал фразу, которую он уже миллион раз получил за эти полчаса в ответ на звонок: «Абонент не отвечает или временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее». Фёдор выдохнул, повернул голову в сторону небольшой компании студентов и произнес: — Нет. Группа молодых людей лишь развела руки в стороны и горестно выдохнула, мол, это же Николай. Видимо, все уже давно смирились с участью замерзнуть в ожидании товарища, да вот только Федор четко решил, что как только этот «товарищ» явится, он оторвет ему его длинную белую косу. Или обмотает еë вокруг шеи и придушит… — Федь, ты подожди его здесь, а мы пока билеты купим, — произнёс Пушкин. Товарищ с факультета и давний знакомый Достоевского. Познакомились незадолго до переезда в Москву через приложение, там же, где на свою голову он повстречал еще одного человека. — Хорошо, — коротко ответил Фëдор, доставая из кармана пачку сигарет и зажигалку. Он всегда был таким. Молчаливым, чуть холодным, как Московская зима. Эти его черты и отталкивали, и привлекали. А вместе с чистым умом и начитанностью делали Достоевского довольно известным студентом на курсе. Компания ушла в сторону обширного катка, стоявшего чуть вдалеке от парня. Щëлкнула зажигалка и первая затяжка ушла в воздух. Достоевский взглянул на пачку красных мальборо: две штуки осталось, и ведь всё чужих рук дело. Кажется, в момент, когда он остановился на этой мысли, его тряхнуло так, что сигарета упала в снег. Да что там сигарета, сам Фёдор чуть не потерял равновесие, потому что чьи-то руки больно сжимали его рёбра, а вместе с тем послышался тихий хохот, прервавшийся звонким вопросом сзади: — Угадай: кто? Достоевский хранил молчание. Не сказать, что в теории он не смог бы ответить на этот вопрос, да вот только этот «кто» настолько сжал его в объятиях, что даже дышать было трудно. Прошло несколько секунд, прежде чем хватка ослабла и перед лицом Фёдора появилась довольная физиономия Николая. Улыбка до ушей, белые волосы, болтающиеся спереди, заплетенные в чуть небрежную, но по-прежнему привлекательную косу. — Ты даже не пытался угадать, — протянул Гоголь фразу с наигранной обидой и недовольным цоканьем. Фёдор повернулся к Николаю чуть хрипло произнося: — Ты опоздал. И к тому же, я уже просил тебя так не делать. Гоголь улыбнулся и изобразив удивление протянул: — Правда? Федор находил Николая раздражающим и иногда даже сумашедшим, но что-то постоянно заставляло его молча смотреть на этого шута и греться от тепла, что он приносил. Пожалуй, он не раз рассуждал о том, что это за «тепло». Может, просто привязанность, а может, нечто более глубокое. Это волновало Достоевского, но ему никогда не хотелось спросить об этом или выходить из зоны комфорта, чтобы узнать. Просто его это устраивало. Устраивало то, что этот слегка поехавший на голову блондин был рядом и приносил что-то приятное, то, что не могли принести другие. — Правда. Ты опоздал и все уже ушли, не забыв окликнуть тебя парочкой добрых словечек. Николай наклонил голову и усмехнулся, сочувственно произнеся: — Я рад, что ты дождался меня. Даже несмотря на то, что, наверное, следующие два дня ты будешь валяться с простудой. Достоевский лишь вздохнул, когда чужие руки вновь обхватили его, а щеки защекотали белые волосы. Тепло… — Ты меня раздражаешь. — Да-да, и я тебя люблю, Феденька.