***
18 июня 2023 г., 18:43
It’s okay to eat fish ‘Cause they don’t have any feelings. Nirvana — Something in the way
Мудрые, рассеянные речи савн всегда принимались во внимание крайне буйными приверженцами учений о важности звезд и того, как они влияют на человеческую судьбу на земле. Савны, бывшие не более, чем изуродованными скверной людьми, сошедшими в дальнейшем с ума от ее шепота, почитались пророками и астрологами, простыми крестьянами, которые, как бы сильно ни боялись савн, стремились накормить их, умыть по возможности и дать кров, чтобы затем понадеяться на то, что они не выскажут им смерть от съедения заживо. Лигорнцы обладали знаниями, способными вылечить их, но эти их знания ограничивались совсем ничем не подтвержденными доказательствами. Савны никогда не умели предсказывать будущее, они лишь чувствуют на себе эмоции людей и невпопад озвучивают их — если, конечно, разбираются в терминологии. Особой ценностью в изучении этих существ является трактат неизвестного автора, написанный около двухсот лет назад. Прилагаю списанную с его страниц выдержку, являющуюся отрывком из легенды о савне (упомянутые в ней личности короля и королевы так и не были окончательно установлены): И сказала тогда савна, что король испытывает к своей жене отвращение и что влюблен он в ее сестру. Сказала савна, что королева ненавидит своего мужа и чувствует себя рядом с ним ненужной вещью. Стало ясно королю и королеве, почему королевство их вянет. Разошлись они, дабы не мучать друг друга. Савна пошла по лугам и полям, по лесам и долинам к другим людям. Говорить, творить справедливость, спасать и помогать. Такова была цель.Верайс Альграу, трактат «О зараженных скверной и сохраняющих прижизненный разум».
Франа (ж.р. от ст. бр. fhranah, где «fhra» — тонкий, девственный, «nah» — душа) — негативно окрашенное нелестное прозвище, которое граничит с оскорблением и является родственным нашему размазне. Я пишу на всеобщем, потому как это слово прижилось и в жизни тех лигорнцев, которые с рождения говорят на всеобщем языке. Среди лигорн не распространено, из чего я сделал вывод, что «франа» может быть аналогом негативного словосочетания «совсем как девчонка», оставшегося от патриархального устоя на западе и северо-западе. Хотя окончательного смысла мое предположение не несет, ведь равноправие у рогатого народа существует вот уже несколько эпох кряду. В большинстве случаев это оскорбление предшествует поединку или вовсе бесчестной драке. По отношению к старшей лигорне после имени добавляется частичка –ta, к лигорну — -art. Первое время моего сожительства с этим народом я дивился одинаковому звучанию их имен, и только лишь спустя две недели понял, что у них тут к чему. Так долго и весело столь большое количество людей надо мной еще не смеялось. Все же, хороший это народ. Думаю, тотальный сепаратизм идет ему только на пользу.Виальд Лаугерр, дневники.
— Я учуял тебя, — усмехнулся тягучий, жеманный голос. — Как же сладок запах твоих эмоций. Стефан шагнул ближе к решетке и вставил цветущий пламенем факел в держатель на стене. — И что я чувствую? — Голос принца звучал незаинтересованно. Белесые глаза, распахнутые так сильно, что чудом не вылетали из глазниц, сощурились от улыбки — натянутой и широкой. Губы едва не лопались, растягивались, являя в свет факелов стеклянные осколки зубов. Ноздри раздулись, затрепетали, впитывая, будоража кожу принца. — Омерзение. Презрение. Обиду. Раскаяние. — Рука просунулась сквозь решетку. Кончик острого ногтя коснулся центра груди Стефана. — Раскаяние, обиду, презрение и омерзение. И никогда — страх. Никогда не страх. Ты не умеешь. Не знаешь, как. Ты выжжен. Тут. — Ноготь пронзил ткань и уколол кожу. Стефан не пошевелился. — Тут выжжено. — Кто это с тобой сделал? — Тот, кто знает. Кто умеет. Обучен. Понимает. Стыдится. Презирает. Стыдится за то, что презирает. Презирает за то, что стыдится. — Ты даже под пытками не дашь мне четких ответов, я прав? — Ты зол. Растерян. Зол, унижен. Отрешен и растерян. Я не могу сказать. Не в силах сказать. Ты понимаешь. Понимаешь и злишься. Теряешься. Унываешь. Раскаиваешься. — Савна обнял себя под локти, впиваясь в кожу когтями. — Я не дам ответа. Не могу молчать. Ответа не дам. Не скажу. Не сумею. — Стражники жаловались на тебя. Сказали, что ты имеешь дурную привычку болтать без устали. Потекла черная кровь, капнула с острых локтей на каменный пол. Савна склонил голову к плечу, вновь распахивая огромные, белесые глаза, чудом умещающиеся в глазницах. — Много думают. О разном. О плохом. О хорошем. О любви. Работе. Страхе. Печали. Горечи. Сожалениях. Страхе. Веселье, вожделении. Страхе. — Савна вжался лбом в решетку, не прекращая таращиться на Стефана своими лунами. — Они боятся. Меня они боятся, а ты — нет. Тот, кто знает, боялся. Пил, скрывая, но страх не спрячешь. Ничто не спрячешь. Все всплывает. Я все чувствую. — Хочешь на волю?.. — Да! Стефан вынул факел, озаривший фигуру савны — тощую, изуродованную сочащимися скверной рунами. Стефан знал их значение, как и понимал, что когда-то давно этот юноша был человеком, а сейчас уподобился дикому зверю, жрущему сырое мясо и ходящему под себя. Одна вязь рун, расползающаяся по животу, показались Стефану до нетерпеливой злобы знакомыми. Удар факелом по решетке рассыпался грохотом и искрами, и савна, отпрянув, втянул воздух ртом, оскалился. — Я тоже хочу на волю, безвольная ты мразь, потому что я так же, как и ты, заперт. — Стефан зашагал прочь, пропуская мимо ушей рычания и хрипы савна, ужасающие в своей мерзости. — Вот только у меня хватило ума смириться, а ты хватаешься за тростинку, все сильнее теряя человечность. Даже ожившие мертвецы обладают бóльшим разумом. — Оставь огонь! Стефан поколебался мгновение, но продолжил безмятежный подъем по каменной лестнице, ведущей прочь из тесных коридоров темницы. — Слыхали, что на севере чудится?.. Оцелы приняли новую догму и заявляют, что готовы… — Милочка, прошу, попробуйте этот соус! С вином он просто очаровывает желудок… И вот этого кролика, ну же!.. — Мам, я сегодня бабочку поймал!.. — Чудесно, котенок мой. Бабочка — это доброе знамение. — Она была такой алой, и с нее пыльца черная сыпалась!.. — Ох… Молчи, котенок… Стефан, разлепив скованные вином глаза, взглянул на «котенка», сидящего наискось от него. Мальчик поймал его взгляд и смутился, ткнувшись в тарелку. Слуга, запыхавшийся от подъема из темниц, лавировал меж кухонных девочек и мальчиков, чудом не спотыкаясь и не сбивая никого с ног. Чинность в движениях все же следовало соблюдать, хотя больше всего ему хотелось уйти к себе в комнатушку — и всем телом вжаться в постель. Принц Стефан сидел спиной к нему, сверкая темными волосами. Слуга аккуратно подошел к нему и склонился к его уху, отчаянно стараясь не дышать на него: — Ваше Высочество… — Ближе к сути, — оборвал слугу Стефан, даже не оборачиваясь к нему. Тот так и мялся за плечом. — Тварь в подземельях… стража нажаловалась. Стефан опрокинул в себя остатки из кубка, окончательно опьянев, и встал, не кивнув никому и не отчитавшись. — Позови Верна, пусть идет к темницам. — Слушаюсь, Ваше Высочество… — Зачем ты отгрыз палец охраннику? Савна улыбнулся, закусил нижнюю губу. Стефан отчетливо ощутил, как у подмастерья дернулось плечо, и сжал зубы. Паренек не был храбрецом, но бояться голую тварь, запертую в клетке… — Боишься, — медленно, смакуя, протянул савна, осматривая подмастерье. Его ноздри трепетали, а глаза закатывались в явственном наслаждении. — Тебя тошнит. Ты боишься и тебя тошнит. Тошнит. Верн отвернулся и шмыгнул носом, тихонько пискнув. Будучи низким и стройно сбитым, он был достаточно скромным и пугливым, но помощника лучше не найти было. Обязанный жизнью и честью раб будет служить в какой угодно роли, и то, кем он служил Стефану, было цветочками. Всего-то помогать с ритуалами и подносить инструменты и иные полезности во время сеансов аутопсии — мертвого, живого и ожившего. — Ты серьезно боишься его? — Стефан скрестил на груди руки и навис над своим подмастерье. — Он тощий и жалкий. Вся его суть нацелена на то, чтобы без умолку бормотать какую-то ерунду. Бояться его значит не уважать себя. — Не меня боится. Тебя боится. От меня тошнота. От тебя страх. От меня паника. От тебя страх. От меня тревога. От тебя… — Заткнись. — … страх. Ты не боишься. Тебя боятся. — Верн. — Я пытаюсь!.. — слабо вздохнул парень, зажмурился, шагнул к решетке… И у него подкосились ноги. Верн завалился в сторону и рухнул на пол. Стефан вздохнул. — Дрянь ты. — От тебя так сладко пахнет. Так сладко. Стефан поднял на савну уставший взгляд. По впалому животу растекались запекшиеся царапины, складывающиеся в знакомую вязь. Рука Стефана протянулась сквозь решетку к этому животу, и савна покорно застыл, чтобы Стефан провел пальцами по каждой руне. — Сладкий запах. — Гниль имеет запах очаровательных орхидей, — пробормотал Стефан. Он узнал, что это за руны. Похожую вязь он видел едва ли не ежедневно. Торговый район распускался благоухающим цветком. Тут пахло специями, сладостями, овощами и фруктами, тканью, шерстью, травами и травками. Стефан пробирался сквозь улочки и поглядывал на пучки трав, пока не увидел в пеерулке меж двух зданий деревянную вывеску, изображающую вязь рун. Ту же, что расползалась и по животу савны. Лавка находилась в тупике, где сходились нити нескольких улочек. За прилавком стоял юный лигорн, раскладывающий искусно расшитые ткани и сверкающие кольца и браслеты. Юноша был, как и все представители его народа, с бронзовой кожей и лихо закрученными рогами, которые были украшены кольцами и цепями, обозначающими принадлежность лигорна к торговле. Стефан опустил капюшон, обнажая заплетенные в косу волосы. Простая, темная одежда не шибко привлекала внимание, да и цвет глаз он изменил с серого на светло-карий, так что опасаться, что кто-то узнает его, принца, сводились к минимуму. На людном рынке всем было наплевать, кто пихнул кого плечом, а кто собирается присмотреться к товарам лигорнцев. Каблуки Стефана разносили по улочке, скованной в тени, раскаты крохотного грома. Лигорн с готовностью поднял голову, наряжая на губы улыбку, и застыл. Они обменялись взглядами, и Стефан слишком поздно заметил искру в чужих глазах, черных, как жучий панцирь. В следующее же мгновение лигорн сорвался с места. Край его взметнувшегося в воздух плаща выскользнул из пальцев Стефана. Потратив драгоценные секунды на то, чтобы закатить глаза, Стефан пустился в погоню. Он тронул прилавок, чтобы перемахнуть через него, но тут же одернул руку — и побежал вправо. Кишка улочки смутила его, но он просто бежал по ней — и сомнения отпали, когда на горизонте засверкали позолоченные украшениями рога. Стефан махнул рукой, метнув ледяной импульс — лигорн застыл, ощутив врезавшуюся меж лопаток волну холода, и упал на колени. Стефан неспешно приблизился. С трех сторон наседали высокие, каменные дома с любопытными оконными провалами; меж них натягивались веревки с одеждой. Стефан сжал рог лигорна и запрокинул его голову так резко, что раздался хруст; лигорн ахнул и замер, мелко задрожав. Под льняной рубахой часто вздымалась и опускалась кузнечным мехом грудь, в которой застряло испуганное дыхание. — Еще раз дернешься — отломлю. Лигорн вовсе всхлипнул, решив, видно, что телесную дрожь этот человеческий парень вполне себе может списать за попытки выбраться из хватки. — Мой язык знаешь? Должен знать, ты же купчик… Так и чего молчишь? — Зна-знаю… — Скажи что-нибудь. — Пусти, прошу, пусти, мне больно… — Интересный выговор, шелестящий. — Лигорна до слез пугал спокойный тон незнакомца, а по позвоночнику лениво расползалась ледяная боль. — Ты с севера? — Северо-восток… — Прекрасно. С северо-восточными был договор… У тебя красивые рога, ты знаешь? У вас они означают что-то вроде символа достатка и благородства, если не ошибаюсь. Провинившимся рога обрезают, оставляя позорные плошки, виновным — отрывают под корень. Как насчет того… — Стефан сжал рог у основания, там, где возбужденная кожа горячо пульсировала, — …чтобы я не стал втаптывать тебя в грязь, а ты отвел меня в вашу общину? — Стефан дружелюбно погладил чувствительное до ласк основание рога. Лигорн расплакался, раскраснелся, прикусив зубами нижнюю губу, и мелко закивал. Община разбила свой лагерь в двух часах езды от столицы, у подножия скалистой горы Тиады, которая огибалась стремительной рекой Виальей. Тиада укрывала палатки и шатры своими каменистыми дланями, уберегая от необузданных ветров и любопытных глаз, создавая уютное ложе для срощенного с природой народа. Еще в пути Стефан заставил лигорна представить его как своего хорошего знакомого, ищущего «правду» и «себя». Тавирт слишком боялся возражать, хотя то, что незнакомец так небрежно указывал на его народ, задевало его любовь к своим корням. В Ложе на них бросали любопытные взгляды, на которые Тавирт старался закрывать глаза, но невозможно было не обращать внимания на изумленные переглядывания друзей или затихания детей, среди которых затесались его сестренки. Детишки с молодыми рогами прекращали веселые игры, разговоры у кострищ стихали, чтобы за спиной зашелестеть еще громче. Тавирт заметил, как отдыхающие охотницы склонились друг к другу и что-то зашептали, не сводя с него глаз, и покраснел, прокляв на чем свет стоит свою удачливость — и в особенности этого парня. Лигорн вел Стефана к большому шатру, и едва они подошли, как из него сама вышла высокая женщина с гладко выбритым черепом, из которого выдавались темные рога с острыми кончиками. Лигорн склонил голову, приветствуя ее. Длинные одежды, расшитые нитями, бусами и камнями не оставляли никаких сомнений в высокой должности женщины. Лигорна смотрела Стефану в глаза, и по выражению ее лица невозможно было понять, о чем она думает. Но сама она Стефана видела насквозь — он чувствовал пронзающую всю его суть силу. Так же смотрел на Стефана служащей короне рыцарь из круга Фрамвольва — с оцениванием, пониманием соперничества. — Брат моей сестры просит у дочери твоей матери совета, — проговорил Стефан, почтительно склонив голову. Он едва вспомнил, что, обращаясь к старшим лигорнам, нужно указывать родителей. Искусно расшитый полог шатра распахнулся — и на сухую траву вывалилась совсем маленькая девчушка с буйными кудряшками, прилипшими ко взмокшему лбу и тонкой шее. Она часто дышала, узкая грудь бесновалась под тканью простого платья, схваченного тонким, кожаным пояском. — Ей совсем плохо! — тихонько взвизгнула она, схватив женщину за рукав балахона и уставившись на лигорна. В больших глазах сверкали слезы. — Она сознание потеряла, горячая вся! Рана гноится… Стефан ощутил возбужденный толчок в груди. — Я могу помочь. — Пожалуйста! — закричала девочка и разрыдалась. — Я помогу, я умею врачевать!.. — почти испуганно протараторил Стефан, изо всех сил играя сына простого ремесленника и неуверенно заламывая руки. Лигорн, ступая к девчонке, задел Стефана плечом. — Почему?! — ревела девочка. — Все же было хорошо! — Уже на руках у лигорна она забилась в истерике, сжимая его шею и размазывая возгри по его груди. Женщина отступила и указала Стефану головой на запахнутые полы шатра. Девушка плавала на цветных, искрящихся вышивкой волнах тканей, хвастающих бархатом ежевики, гладью вина или шорохом листвы. Волосы рассыпались около головы, обнажали ее бледное лицо со вздернутым носом и полными, спаянными губами. Стефан вжался коленями в подушки и склонился над девушкой. Из шеи был выдран кусок плоти, и оборванные края раны сочились темной кровью вперемешку с сукровицей. — Неужели у вас здесь нет лекаря? — Если бы было так, то она бы и недели не протянула. — Женщина встала за спиной Стефана. — Мы сделали все, что только могли. Нашему лекарю удалось только оттянуть неизбежное. «Херовый, видно, лекарь в вашей общине», — прошипел мысленно Стефан, но вслух смолчал, отнял ладонь от раскаленного лба девушки. — Нужно было зашить рану сразу, а не тянуть, — высказал он. — Ты явно раньше не встречался с культурой лигорнцев. — В голосе женщины звякнул металл. — Нам запрещено стягивать разорванную плоть нитями. Тавирт не без презрения взглянул на незнакомца, садясь по другую сторону от Вашаль. У него не хватало храбрости смотреть в лицо умирающей подруги, и свою вину за невозможность скорби он окутывал во злобу к этому парню, ко всему прочему еще и колдуну. По сей час по спине Тавирта ползали призрачные змейки холода, и они оплетали позвонки, едва Тавирт смотрел на Вашаль, готовую встретиться с предками. Еще не так давно они вместе ходили в столицу и продавали ткани с украшениями, а совсем скоро в эти самые ткани придется обернуть ее бездыханное тело. Тавирт, позабыв про колдуна, так нагло вторгнувшегося в личную ауру умирающей подруги, снял с рога кольцо и защелкнул его на роге Вашаль — чтобы она потом нашла его. Ее дыхание коснулось руки Тавирта, и он прикрыл глаза, запоминая это ощущение. — Ата, сотри с нее пот. — Ата скривилась, давя слезы, и Тавирт привстал на коленях, поцеловал ее и утер слезы с ее опухшего лица. — Она умрет и дарует новую жизнь. Возможно, это будет твоя сестренка или братик. Женщина кивнула лигорну, а после и Стефану, так что он покорно последовал на выход, решив не прекословить, чтобы не вызывать нежелательного внимания. Половину традиций лигорнцев он знал из книг, но вживую в их общине он находился впервые. Стражники, дежурившие около реки и дальше, у подножья скал, то и дело оборачивались и бросали на него хищные взгляды. Луки на плечах, колчаны, кинжалы и метательные ножи на бедрах. Лигорн-купчик тоже, кажется, носил под своей накидкой парочку ножей. Зачем ножи, когда есть рога?.. Стефана повели к тлеющему кострищу, вкруг которого лежали удобные бревна. Сидящие тут лигорнцы встали и отошли к дальней палатке, распустившейся рядом с высоким дубом. Рядом с этой палаткой распахивал деревянную пасть навес, под которым пыхтела глиняная печь, освещая своим теплым огнем висящие на крюках мечи, копья и простые, железные лезвия, еще не обретшие конечную форму. Все это влекло искушенный взор Стефана. Лигорнцы славились своими красивыми тканями и изящным оружием, ковка которого передавалась у них еще с тех времен, когда лигорнцы в основном занимались наемничеством и активно участвовали в войнах, какие, собственно, и повлияли на сокращение их расы. — Брат твоей сестры в силах облечь свои мысли в ясные слова? — Дочь твоей матери не должна сомневаться в моих целях, потому как я серьезен и решителен. Я очень рад тому, что мой друг, — Стефан уважительно взглянул на лигорна, имени которого не потрудился запомнить, — согласился помочь мне. Никогда бы не подумал, что в вашем лагере царит такой почти семейный уют. — Ашваар, — и она коснулась кончика своего рога пальцем. — Стефан. Не могу сказать, что разочарован знакомству, Ашваар-та. Вы кажетесь мне мудрой женщиной. Только Стефан это произнес, как тут же мысленно выдрал себе пару прядей волос. Разве ремесленники так выражаются?.. — Чего ты хочешь? — Узнать кое-что. Умирающая девушка… Рана на ее шее выглядит так, будто человек выдрал кусок зубами. — Ты не ошибся. Продолжай. — Две недели назад я поймал у ворот столицы савну, но только сегодня заметил на его животе вырезанные руны, — затараторил, спотыкаясь, Стефан, сжимая колени. — Странные такие, я не сразу сообразил, где такие встречал. Только утром понял, а савна за это время всю кладовку исцарапал. У него на животе был ваш торговый знак. Лигорн, услышав это, коснулся пальцами застежки плаща, изгибающейся в форме этих самых знаков. Ашваарт-та приподняла тонкие дуги бровей и улыбнулась улыбкой глиняной и бесшумной. — Мы приютили его и позволили дать пару пророчеств нашим детям, но он не оправдал наших надежд. Вашаль, бедняжка, полюбила его и была готова спасти его своими силами, но чувства затмили ее разум, и их буйство заставило савну обезумить. — Ашваарт-та вздохнула, пряча руки в рукавах. — Этот был другим. Его душа не рвалась от невозможности облачить ощущаемые чувства в слова. При жизни он был умным юношей, это без сомнений. Умным — и, может быть, еще и красивым. Любая красота изуродовалась, что свежие листы дерев по осени. — Выходит, что… та девушка погибает из-за него? — Любовь никого и никогда не жалеет. Тавирт расскажет тебе больше. — Лигорн дернул уголком губ и нахмурился. — Раны, оставляемые любовью, уродуют шрамами как душу, так и тело. Первое именуется светлой любовью, а второе — страстью. Спрошу еще раз, Стефан: ради чего ты пришел? Савна нарушил наше доверие, так что мы клеймили его и прогнали, выпустив на волю, где он сам и дня бы не выжил. — Что мне с ним сделать? Его можно спасти? Ашваар-та покачала головой. Круги под ее глазами словно стали глубже. — Нынешнее проклятье этого существа заключается в его разуме, который ведет активную борьбу с безумием. Мы пытались помочь. Вашаль отдала за это свою жизнь. Жизнь за жизнь, я полагаю. Дымок, текущийся от тлеющего хвороста в кострище, тянулся к пасмурному небу. — Какие странные у ваших детей имена. Лошадь мерно перебирала копытами сухую пыль, низко склонив голову; в гриву, заплетенную в косицы, набились мелкие, нервирующие мошки. Лигорн вовсю старался походить на это гордое животное — ступал рядом, вперив взгляд в землю под ногами. Если бы Стефан не знал особенностей их народа, то бы решил, что лигорн тоскует по украденному товару, оставшемуся без присмотра в стлице, но что-то, созданное руками этого народа, невозможно было украсть. Ткани в руках вора тут же расползались за отдельные нити, а украшения начинали расплываться и сжигать плоть или выжигать карман. — М-м? — нажал Стефан, и лигорн встрепенулся. — А? Ты сказал что-то? — Имена у детей, — указал Стефан. — Ата, Фа, Ри… Вон, маленький Ши только что споткнулся и разодрал коленку… А что делать, если слоги для имен закончатся? Лигорн все не переставал хмуриться и напрягать мышцы, ожидая подвоха или неожиданного удара. — Они еще дети. Повзрослеют — и обретут свое имя. — А какое у тебя в детстве было имя? — Таи, — еще сильнее скуксился лигорн, перед этим окатив Стефана желчным взглядом. — Таи… Таи, что ты думаешь о прозвищах? — Это имя нельзя использовать так… — Язык так и порывается назвать тебя Хмуробровкой. — Псам своим клички давай! — не выдержал лигорн. — Ну-ну, не тявкай. Стража услышит. Они ведь уверены, что мы с тобой друзья, не так ли?.. Не хотелось бы, чтобы по твоей глупости мы лишились этого статуса, а ты — своей чести. — Ты и без того лишил меня достоинства, — залился краской лигорн. — Нельзя просто так касаться рогов. Это… мерзко. — Знаю. Но что мне еще было делать? Ты сразу начал убегать. Будто… спутал меня с кем-то, — и лигорн подтвердил его догадки, забегав взглядом по траве под ногами. — Ох, вот как. И с кем? Ашваар-та говорила о какой-то любви… — Мой друг. — Плащ лигорна вздулся — он скрестил руки на груди. — У меня был друг, который часто помогал общине. — Ты его любил? — Дорожил им, как своим родным братом. — Он тоже сделал тебе больно, как савна той лигорне? Предал, может? Лигорн вздохнул, набираясь смелости перед тем, как поделиться чем-то сокровенным, и Стефан с готовностью навострил уши. — Это уже не твое дело, — сказал вдруг лигорн и обжег его взглядом своих черных глаз. — Проваливай и не возвращайся. Никогда. — Чему ты так зол? Зол и растерян. Потерян. Зол. Савну не смущало, что он лежал на деревянном столе, а его руки, ноги и шея были прикованы железными обручами. — Я зря потерял время по твоей вине. — Стефан отмотал нить, перекусил ее зубами и сунул в крохотное ушко изогнутой иглы. Верн стоял рядом, с излишним вниманием следил за его жестами и старался понять, зачем тому нить с иглой. Обычно любое колдовство принца сопровождалось только словами или чертежами кровью. Мертвых он поднимал с помощью поджигания трав и наговоров. Нить и иголка были обыкновенно при вскрытии трупов людей или зверей. Как-то раз принц вскрывал зараженную скверной крысу, из которой потекло жидкое серебро. Верн после этого неделю пролежал пластом в своей каморке с видом на конюшни. Он надеялся, что из савны ничего не потечет такого, что гулко оплетет черепную коробку. — Последний раз спрашиваю: кто твой создатель? — Может, он сам по себе, из-за дворца Фрамвольва, — пробормотал Верн. — И что бы такой красивый и начитанный там забыл, Верн? — Стефан потыкал пальцем в иголку. — Обычно во дворец забредают нелепые искатели смысла жизни. Или бездомные наемники. — А окрестности дворца? В Замке Древности ведь наместник Фрамвольва… Вот кто оттуда и попал. — В окрестностях замка иные люди, Верн. Скверна для них — своеобразный ресурс, которым они умеют пользоваться. Древние привычны к заразе. И принц приставил острие иглы к нижней губе савны. И проткнул ее, тут же вытягивая руку и протягивая нить в засочившееся черной кровью отверстие. Верна замутило. Он много раз видел, как у людей вываливались окровавленные внутренности или отлетали отрубленные конечности; принц Стефан учил его зашивать раны, делать правильные надрезы во время осмотров трупов, накладывать повязки. Савну выкручивало от боли. Вопли, крики, визги, рвущие душу рыдания… Ребра едва не рвались, раздуваемые легкими, живот дрожал, руки и ноги бились под обручами, ногти, сжимающие деревянную рукоять, поломались, и пальцы стали истекать кровью. Принц сжимал чужие губы, с непроницаемым лицом сшивая их вместе, не обращая внимания на то, что изо рта савны течет-пенится слюна. Верна замутило, но он не мог отвести жадного взгляда от голой, животной боли, истекающей слюной, кровью и слезами. Принц сделал последний стежок, передал скользкую иглу Верну. Тот принял ее дрожащими пальцами и безмолвным, безучастным призраком стал дальше наблюдать за принцем. Он взял мясницкий нож, висящий среди пыточных инструментов, прижал его к плечу савны, под то место, где оканчивалась острая ключица. Надавил под определенным углом. Прыснула кровь, падающие капли засверкали ягодами черемухи. Принц надавил рывком, лезвие прошило кожу, отделило кость от кости, вонзилось в деревянную рукоять. Савна заорал, едва не разрывая сшитый рот. Слюна прыснула через нос, через прорехи в стежках. Кровь полилась ручьем. Принц прижал ладонь к сочащейся плоти, и запахло гарью, потек дымок. Так же ювелирно и неспешно принц отрезал вторую руку. А Верн стоял — и смотрел в глаза савна, видя в них страдающий разум, обреченный на невнятное существование выкидышем самой природы. Большой портрет со всеми членами королевской семьи висел в большой гостиной, озаряемой лишь крохотными огоньками свечей. Рама была опоясана филигранно вырезанным шиповником, цветы сверкали небольшими гранатами, орошенными росой блеска. Огоньки едва-едва доставали до статного лица короля Тодда Милосердного с небольшой бородой и кудрями, убранными серебряными украшениями; королева Коралина Мудрая сидела рядом, сложив на коленях руки, с каштановой буйностью до бедер и с нежной улыбкой на розовых губах; рядом с отцом стоял высокий, широкоплечий кронпринц Дианель со стрижеными на воинский манер волосами и тусклым, потерянным взглядом; чуть в стороне, возвышаясь над сестрой, стоял принц Стефан, высокий и узкий, похожий на черно-белую березу, которая в силах угрожать сотнями глаз на своей коре; по другую сторону от матери сидела принцесса Алисия, так похожая на Стефана, но имеющая истинно женскую мягкость и цветочную, весеннюю красоту своей матери; и маленький принц Эгмонт стоял рядом с сестрой и Стефаном — маленькое солнышко с пушистыми кудряшками и искренней улыбкой, какую художник навеки запечатлел с помощью красок и кистей. Верн лично был знаком с каждым из них. Живя во дворце, трудно со всеми обитателями не пересекаться. Даже такому безродному, как он. Да и королевская семья скорее радовалась ему — тому, кто сумел найти какой-никакой общий язык с принцем Стефаном. Затворником, каких поискать, которого семья опасается последние семь лет, с тех самых пор, когда он для ритуала вывел из конюшен жеребца, который верил его рукам и нежному голосу. Ее Величество, узнав о изувеченном теле жеребца, влепила сыну пощечину. Стефан принял к сведению. Сейчас принц Стефан сидел под портретом и пил горячее вино со специями. Верн узнавал запах. Пахло борьбой с бессонницей и желанием заснуть. — Верн? — Это я, Ваше Высочество. — Почему ты не спишь? «Не могу спать, потому что вижу перед глазами молящее о пощаде живое существо и слышу его нечеловеческую боль», — вот что хотел сказать Верн, но горло пережали слезы, и он промолчал. — Верн, у тебя есть братья или сестры? — Была сестра младшая. — Верн не сумел сдержать слез м крепко обнял себя под локти. Темнота давила на него. — Ее… убили. — Ты любил ее? — Да, — шепнул Верн. Принц не оборачивался к нему, не пошевелился. Сидел, смотря на портрет и болтая вино в кубке. Вино было похоже на кровь савны. Верн ненавидел принца. Боялся его. Жалел. Любил в каком-то выжигающем смысле. Мутный, рассеянный свет свечей, растекшийся по стене, заволновался. Темное пятно затрепетало на портрете, окунув нарисованную фигуру принца Стефана по тьму. Принц поднял руку на подлокотнике кресла, и алая бабочка села на самый кончик его пальца. Тряхнула крыльями, осыпав черную пыльцу. Верн ушел к себе в каморку, ту, что находилась в одной из флигельных башен, чтобы там впиться зубами в подушку и разрыдаться от жалости, тоски, ненависти и отвращения.
