реверс

Он платит за охраняемую территорию элитного ЖК, за установку домофона с видеокамерой, переплачивает за экспресс-доставку, когда забывает взять лук в гипермаркете, чтобы не натолкнуться на фанатов в продуктовом на углу. Он идет на премьеру фильма любимого человека и уходит с нее с охранником, хотя хотел бы — под руку с Арсением. То, что за пять лет их отношений в медиа не появилось ни одной сенсационной фотографии с их объятиями или поцелуем — чудо. Чудо и Стас, который предлагает цену вдвое, втрое выше за сенсационные материалы с их снимками. Они осторожны и сами; нельзя не понимать, где живешь и за что огребешь, но иногда просто хочется — хочется сходить в кофейню на завтрак в полдень субботы хочется вместе выходить по утрам из квартиры хочется целовать арса на перроне у сапсана после разлуки хочется посвящать ему посты в инстаграме и писать, как он благодарен ему хочется прогуливаться по набережной вдвоем хочется прийти на спектакль с абсурдно дорогим букетом пионов Внутри всё ещё жжет от того, что так нельзя. Сложно. Рискованно. Пугающе. Студентом Шастун любил придумывать шутки: ему нравился процесс коллективных разгонов, его смех заряжал окружающих. Это было легко — легче высшей математики и экономики, меньше ответственности — и он видел, что у него получается. Видел реакцию здесь и сейчас: смех, улыбки, загорающиеся весельем глаза. Это было приятно. Возможность шутить шутки на телике (их даже не надо было писать, ну!) казалась работой мечты. Они понимали, что если ты комик — то тебя знают. Люди знали ребят из Камеди, из Высшей лиги КВН. О том, что с ними будет по-другому, стало понятно после первых концертов: зрители визжали. Всегда. На всё, на любое взаимодействие. Стас сказал: бойз-бэнд. Шаст подумал: пиздец, почему они реагируют вот так? Стас предлагает план с Ириной — и Шастун готов, лишь бы помогло, потому что он не вывозит. Потому что одно дело, когда четыре девочки пишут в вкшечке после выступления на университетском концерте, другое — когда висит несколько тысяч непринятых заявок в друзья. Ира симпатичная, стильная и смеётся над его шутками, на короткое время у них вспыхивает роман, заканчивающийся ее неловкими извинениями и словами о саморазвитии. Антон даже рад, потому что с ней у них вспыхнуло и погасло, а с Арсением только разгорается. Шоубиз — это же голубой огонёк, да?А у ТНТ своё новогоднее шоу, политика канала, репутация комиков и дальше по списку. Шасту хочется на стену лезть, потому что юмор всегда был его отдушиной. Он мог чувствовать себя собой на сцене. Придумал хорошую шутку? Говори! Придумал тупую хуйню? Озвучь, вдруг не такая и тупая. Без сдерживаемого смеха, без зажимов, в открытую — так Шасту нравилось. Стас утешал: нужно подождать удачного времени (но они и так, блин, в прайм-тайме), наладить контакт со зрителем, заручиться поддержкой — и свободы станет больше. Декорации душат, но ребята терпят — и Шаст примиряется тоже. Он пишет музыку, наслаждаясь тем, что здесь можно быть искренним, чувствовать реакцию — и оставаться неизвестным. Иногда он думает о том, чтобы закончить карьеру, потому что устал от публичности. Они делают все больше проектов, снимают Истории — чистый кайф. Они с Арсом снимают квартиру и живут вместе — ещё лучше. На камеру в Новый год Антон целует Ирину, снимают быстро и засветло, разбегаются — уже даже нет неловкости, чисто рабочие отношения. Многие вещи кажутся легче, привычнее. Многие вещи он замалчивает и терпит, чувствуя, как варится заживо. Его прорывает, когда он смотрит каминг аут видео на Ютубе. Это какой-то иностранный блогер, он его и не знает даже, просто видео завирусилось кошмарно из-за огромного количества комментариев с поддержкой. Шастун начинает плакать на середине — на моменте принятия. Потому что он вспоминает, как принял себя без проблем почти, хуже стало потом, когда закрепилась идея пропаганды. Он всхлипывает, вытирает глаза рукавом толстовки, но ситуацию это не спасает. Он громко шмыгает носом. Арсений стучится в косяк незакрытого дверного проёма. — Антош, можно? Антону не хочется, чтобы его таким видели; но Арс и не такое видел, а ещё он теплый, обнимательный и бесконечно нужный. Он коротко кивает, и шмыгает носом снова. Арсений опускается рядом со стулом на колени и тянет в объятия, опуская тело Антона на себя. Шаст сгибается (поясница отзывается болью) и прячет лицо в его шее. Арс молча гладит его по спине. Антон затихает, и идет в ванную умыться, а потом с благодарностью принимает кружку с водой. Выпивает ее в несколько глотков и ставит на кухонный стол. Арсений встревожен и ждет объяснений, но не торопит и не давит. Шаст делает несколько глубоких вдохов, а потом улыбается уголком губ: — Совсем расклеился, да? Арс сразу меняется в лице и хочет возмутиться, но Антон поднимает руки: — Глупость сказал, признаю. — Антон. Арсений берет его руки в свои и сцепляет пальцы в замок. Я здесь. — Я просто понял, что был не готов. К слежке, к тому, что людям будет интересна даже марка моих трусов. — К такому и нельзя быть готовым. Оборотная сторона монеты, да? — Реверс. Антон притягивает Арса к себе, обнимает крепко. Чувствует грудью влажную ткань его футболки. Он смотрит в окно, устроив подбородок на плече Арсения. Не видно забор и парковку, заполненную дорогими автомобилями — четырнадцатый этаж, высоко. Антону нравится. — Меня что-то так накрыло. И дело не в каминг ауте, ну, я бы и не стал его делать. Просто... это всё утомляет. Шаст отклоняется назад, руками продолжая обнимать Попова за талию и заглядывает ему в глаза, чтобы убедиться, что тот его понимает (и не начинает надумывать что-то тоже): — Меня не утомляют наши отношения. И ты. Я просто иногда чувствую, что не могу любить тебя в полную силу? Это звучит как вопрос. Антон тормозит, думая над ним еще некоторое время. — Я просто хотел бы любить тебя всегда. Не останавливаясь на полпути, потому что кто-то это снимет. Вот это тяготит очень. Арсений улыбается по-особенному мягко. У него и взгляд меняется, в нем столько нежности и особенного тепла, что внутри всё замирает от нежности ответной. — Не ограничивай себя этим. Да, ты не можешь поцеловать меня на сцене — но и девушку не стал бы, верно? С небольшим промедлением, но Антон кивает, соглашаясь. — Вот. А касаться меня и смотреть ты можешь сколько угодно. Я буду смотреть в ответ. Антон хочет возразить, но не успевает. — Журналисты и фанаты будут всегда, ну, пока мы достаточно знамениты для того, чтобы считаться сенсацией. Это стремно, да, но Стас не допустит того, чтобы выложили что-то реально важное. — Ты так ему доверяешь. — Ты бы дал утонуть двум денежным мешкам? — Ауч. — И не факт, что вместе с ними не утонет корабль. Шаст смеется: самооценка Арсения на куда более здоровом уровне, чем его собственная. Они обнимаются, не желая разлепляться. Телефон Арсения начинает играть мелодию входящего вызова, но Арс игнорирует звонок — и использует музыку, чтобы закружить Антона в коротком танце и мягко поцеловать. Несколько дней спустя Арсений показывает ему тред в твиттере, с их цитатами о любви. Антон пробегается глазами и думает только, насколько очевидны они в последнее время. — Знаешь, мы хоть и не делали каминг аут, но для многих стали поддержкой в принятии себя. Потому что люди видят, чувствуют нашу связь. И им легче, что они не одни во всём этом. Антон улыбается широко: — Звучит пафосно, но мне нравится. Кто бы мог подумать, да? Доставки, охрана и черные очки никуда не исчезают. Но дышать и любить становится легче, потому что есть отчетливое — можно; потому что есть пугающее — когда, если не сейчас? И Антон любит, не чувствуя, что ему нельзя. Любит, когда уговаривает Стаса выделить им в графике время под премьеру. Потому что он бы пошел всё равно, даже попросил бы загримировать его полностью, но пришел бы. Любит, когда не может перестать смотреть во время каждой их передачи. Когда подходит ближе, садится рядом на всех встречах с друзьями, когда касается открыто, когда открывает дверь машины, когда дает свою одежду и кепки. Он не хочет говорить публично и не будет. Но если его спрашивают, особенно какими-нибудь выебистыми формулировками, типа «вы это самое?» или, еще хуже, он слышит это со стороны, то просто смотрит в упор. И продолжает любить. Да, он любит Арсения, а вас ебёт? *** Когда Антон заходит на кухню, Арсений поднимает голову не сразу: что-то читал. У него на столе стоит кружка с остывшим чаем, волосы растрепаны — пытался уснуть, но не смог. Антон наливает себе воды и садится рядом, придвигая стул к стулу Арсения. Молча кладёт голову ему на плечо. — Не будешь ложиться — я буду спать сидя с тобой рядом. — Спина болит же. — Это чтобы тебе совестно было, — Антон чувствует сквозь сон, как Арс его за ухо тянет — фигушки, он так легко не сдастся, только крепче прижмётся щекой к оголившемуся плечу. Он не смотрел на часы, но за окном занимается рассвет (даже рассвет занимается, а у него ни на английский, ни на упражнения времени нет). Арс пропускает его размышления мимо ушей, продолжая вглядываться в экран ноутбука. — Что-то случилось? — Новости читаю. Ты открывал? Антон, признаться честно, иногда выпадает из жизни, даже вполне сознательно избегая проблем внешнего мира. Арс разворачивает экран к нему, и Антон думает, что игнорировать было хорошим решением. Он не чувствует уже ни удивления, ни потрясения, скорее отвратительное чувство закономерности происходящего: как будто увидел, как трескается снежное полотно и уже знает, что его погребёт под лавиной. Шаст возвращает ноутбук Арсу, который смотрит на него, но не спрашивает: они продолжают сидеть рядом, каждый читая своё. Антон больше думает, чем читает. Он боялся предлагать переезд Арсу. Хотя хотелось иногда очень – даже в светлые времена, из разряда тех фантазий, где они женятся в маленькой церквушке в Португалии, гуляют возле моря каждый день и ни от кого не прячут поцелуи и обручальные кольца. Антон чувствовал вину за то, что решает за Арса — но слишком боялся услышать отказ. Арсений хороший отец, лучший просто, комфорт его ребенка для него значит намного больше его собственной безопасности. Оттого удивительнее, что сейчас Арсений говорит: — Мы с Алёной обсудили. Она готова обдумать переезд. Если ситуация станет хуже и если ты захочешь — Антон против воли чувствует вину при упоминании Алёны, но они проговаривали это с терапевтом и Арсом — стало легче. То, что он ушел из семьи, пусть и не из-за него, но из-за осознания ориентации, кажется иногда адским сюром: сложившийся мужик, семья, и — вот, сидит рядом, ждёт его ответа. Антон кивает и подается вперёд, чтобы обнять крепко. Он хочет, конечно, хочет. Его топит нежностью, заботой и мягкими прикосновениями губ к виску. Его губы дрожат: — Я люблю тебя. — Мы любим друг друга — и это всё, что имеет значение, — Арс говорит с ним мягко, но тон меняется резко на грубый, полный едва сдерживаемой злобы: — А они сварятся заживо в своей ненависти. Арсений переживал, конечно, тоже. Просто у него было чуть больше времени свыкнуться с порядком вещей — но не принять его, не сдаться. Это ощущалось как летний дождь, тот, про который ты надеешься, что он не начнется — потому что хочешь позагорать на солнце, потом — что теплые капли прольются быстро, а им на смену вернется голубое небо, солнечные лучи в лужах, которые высохнут за двадцать минут и радуга где-нибудь сбоку. Но дождь, начавшись, превратился в ливень, в потемневшем небе грохотало и сверкало, и хочется бежать в укрытие, но получается только брести по колено в воде, пока слишком холодные для лета капли бьют по лицу и голой коже груди и плеч. Щеки неприятно тянет солёной влагой, но Антон не готов вставать и убирать с талии любимые руки. Он только наклоняется, целует бесконечно любимое, усыпанное родинками плечо и утыкается носом в шею. Арс хихикает, что он сопливый, и дышать становится легче — даже с заложенным носом. Ситуация полный пиздец, но Арс прав. Они вместе, и это Антон никому не даст у него забрать.